Часть 1

В королевском парке облетали последние, самые морозостойкие кустарники, рядом с клумбами всё реже можно было заметить помощников главного садовника, а на тропинках — не боявшихся прохлады господ и дам. В отличие от капитана Королевской охраны, которого часто и безусловно замечали все, но предпочитали не подавать вида. Лионеля Савиньяка устоявшаяся практика вполне устраивала. Он вовсе не истосковался по свежему воздуху, и появлялся на парковых дорожках исключительно по долгу службы. Он придерживалася этих привычек с Тарники. В этом году из-за недомогания королевы правящая чета покинула летнюю резиденцию очень поздно, и сезон цветения столичных садов успел закончиться. Лионель скользил взглядом сквозь редеющие ветви. Большую часть года они превращали в излюбленное место для тайных встреч, шпионажа и несчастных случаев парк с его тщательно выверенными симметричными дорожками, беседками, боскетами и настоящим лабиринтом — пускай и небольшим, и не намного выше человеческого роста. Осенью же глаз радовали светлые, присыпанные мелкой галькой дорожки и идеально ровный, очищенный от палой листвы центральный газон. Посреди него на одинаковом расстоянии уже издалека можно было рассмотреть скульптуры, фонтаны, вазы с характерными для королевского дворца чрезмерными завитками, лестницы, решётки для вьющихся растений и разнообразные парковые скамейки с позолоченными и коваными ножками. Для праздного наблюдателя осенний парк был нагим и пустынным, однако не мог не радовать сердце и глаз человека, который отвечал за безопасность его величества короля Талига. Лионель, граф Савиньяк, возвращался с обхода постов охраны (стоило признать, в это время года большинство из них легко было осмотреть издалека), когда его перехватил паж с приказом его величества немедленно явиться по важному делу. Вечерело. Очередная волна заседаний совета Лучших Людей начнётся не раньше следующего месяца, который уже не за горами, а те немногие аудиенции, без которых было не обойтись в любое время года, на сегодня уже закочились. Как и традиционные встречи с семьёй, которые король полюбил за прошедшее лето. Ничего срочного в это время произойти не могло в принципе. Обычно вечернее время его величество предпочитал проводить за книгой, однако сегодня был чем-то встревожен и долго не мог подобрать слов, чтобы пояснить, зачем ему понадобился граф Савиньяк. Поторапливать короля тот не решался, потому только выслушав многословные заверения Лионеля, что он душой и сердцем предан королю и Талигу, ни слова из сказанного не покинет стены этой комнаты, погода нынче замечательная, а герцог Алва — его лучший друг, король поинтересовался: — Доводилось ли вам слышать, граф, о неких встречах нашей супруги с нашим возлюбленным кузеном? — именно так отозвался о Первом маршале Фердинанд Второй, и Лионель задумался. Слышать-то он слышал, причём от самого Рокэ Алвы и в подробностях, точно не предназначенных для королевских ушей из-за их витиеватости, а так же богатого словарного запаса герцога Алвы. Однако стоило ли показывать, что тот проболтался Лионелю о королевском приказе изобразить «тайную» связь с королевой? Соображения, что «изображать» там вскоре ничего не придётся, он уж точно придержит при себе. Как там Рокэ жаловался на формулировку приказа, «вы должны стать фаворитом королевы и тем самым защитить её»? Никаких «изображений» та не предусматривала и была предельно точна. Об этом знал Рокэ, возможно, знала сама королева, однако понимал ли король? А может, начинал догадываться? — Мне доводилось слышать, что её величество в последнее время восхищена талантом и победами вашего Первого маршала, — начал Лионель, и был перебит королём: — Это наш приказ, граф, — его голос дрогнул. — Вам нет нужды подыскивать слова, Мы сами приняли такое решение по причинам, которые и хотели с вами сегодня обсудить. Ну как же, сами. Лионель ни мгновения не сомневался, что как раз-таки воли короля в этой злой шутке не было ни капли, а вот кто именно отличился — сама королева, или её братья, или стоящие за ними гуськом Люди Чести, каждый со своей выгодой — это вопрос спорный. Пока Рокэ самоотверженно жертвовал собой на благо… чего именно, Лионель подзабыл, и уже одно это свидетельствовало, что вся затея не имеет смысла и ни к чему хорошему не приведёт. Так вот, пока Рокэ оправдывал звание любовника королевы, король, похоже, начал сомневаться в правильности принятого решения. — Благодарю за оказанное доверие, — он поклонился и, повинуясь жесту короля, устроился в кресле напротив. Ещё бы выпить — судя по всему, будет не лишним. Он покосился на столик с напитками в углу, но слуг его величество перед обсуждением тайны отпустил, а распоряжаться самостоятельно и сбивать короля с мысли, чтобы потом повторять прелюдию по новому кругу (имелась за Фердинандом такая привычка), он бы не хотел. — Чем могу служить вашему величеству? Король пожевал губами, хмуро оглядел Лионеля, но, очевидно, вспомнил, что тот уже поклялся молчать обо всём, и заговорил: — Как вы знаете, наша возлюбленная супруга принадлежит к Людям Чести по рождению, да вы и сами состоите в родстве, хоть и неблизком. Мы, когда сочетались браком, искренне надеялись, что этот союз примирит Людей Чести с новой аристократией, которой наш предок титулы жаловал в начале прошлого Круга Ветра. Однако, похоже, не все оказались в силах оценить наши благие намерения. — Понимаю, ваше величество. Недовольных надо устранить? — Лионель не удержался от подначки, однако заслужил укоризненный взгляд. — Ни в коем случае, граф. Мы равно ценим всех наших подданных, и такие шутки… неуместны. Слышал бы эту отповедь кардинал, Лионель готов был биться об заклад, что прореживание недовольных стремительно ускорилось бы. Он же, как честный капитан Королевской охраны, кивнул и подобрался, демонстрируя бдительность и готовность защищать жизнь короля и его семьи. — К сожалению, — продолжил король, — наши верные подданные решили, что королева не только сочувствует идеям Людей Чести, но и способна подвергнуть опасности наших детей, ввязавшись в интриги с попыткой нового восстания, якобы чтобы свергнуть нас и усадить на трон агарисских Раканов. Увы, — подчеркнул он, — нам стало известно, некоторые из них считают, что королева Талига несёт угрозу королевству, и её надобно заменить. — Вам известны имена этих… некоторых? — уточнил Лионель, прекрасно знавший большую часть не только так считающих, но и способных претворить вышеупомянутый план в действие. К сожалению… — Мы слишком привязаны к нашей супруге, а потому угроза её жизни и чести из-за подобных инсинуаций недопустимы! К сожалению, Фердинанд души не чаял в Катарине и был весьма искренне привязан к общим детям, а потому всё недовольство королевой среди знати, порой отнюдь небезосновательное, так и оставалось до поры до времени лишь разговорами. Поносить её Величество за глаза, особенно после новой волны сплетен о её романе с Рокэ, это никому не мешало, а грубых ошибок, из-за которых её позиции могли бы пошатнуться, Катарина, будучи прирождённым политиком, не допускала. — Совершенно верно. Что требуется от меня? — Лионель решил поторопить события, пока его величество, верный супруг и порядочный семьянин, не пустился в многословные пояснения, почему именно её величество так хороша, а мнимые угрозы недопустимы. — Мы сегодня беседовали с её величеством… Так вот в чём дело. Лионель нахмурился и, пока король подыскивал слова, успел предположить разное, начиная от того, что теперь для охраны королевы той необходимо спать ещё и с капитаном Королевской охраны, и заканчивая совсем уже невообразимой просьбой тайно вывезти королеву из города и доставить в самый отдалённый монастырь, где надёжно запереть — исключительно для её же блага. — Как вы помните, — голос Фердинанда вклинился в его размышления, — для защиты её величества мы велели Рокэ изобразить взаимную увлечённость — его опасаются в достаточной мере, чтобы не нашлось желающих рискнуть вызывать его недовольство и вредить его даме сердца. Но мы беспокоимся… «А я, кажется, уже боюсь», — решил Лионель во время очередной нагнетающей напряжение паузы. Постель или монастырь? — Мы беспокоимся, что в их связь никто не поверит, — доверительно закончил король. И принялся перечислять достоинства супруги, которые яснее слов должны каждому здравомыслящему подданному дать понять, что слухи об адюльтере — наветы завистников, и Первый маршал никакого касательства к королеве не имеет. Лионель неразумно пропускал эти восхваления мимо ушей, потому что прощание с образом далёкого горного монастыря требовало сил и сосредоточенности, а чувство удовлетворения, что не придётся ложиться рядом с Рокэ в и так тесноватую королевскую постель, призывало расслабиться, потому как беда прошла стороной. А это было не так. Когда король умолк и вспомнил о предмете разговора, Лионель кивнул, напоминая, что всё ещё слушает. — Так вот, Мы решили, что изобразить роман её Величества с Рокэ — недостаточно. А Лионель начал подозревать, что это королевское «мы» безусловно включало в себя и активное участие её величества Катарины. Она решила окончательно прибрать Рокэ к рукам? Не то чтобы Лионель сомневался, что друг будет долго изображать благородство, и «тайная» связь останется исключительно постановочной, но такой напор эрэа ему самому был бы неприятен, а Рокэ уже после прошлого раза выказывал недовольство. — Кажется, понимаю, — он медленно кивнул, — слухи должны подтверждаться даже в мелочах. Это не сложно. Спасибо, что доверились в столь деликатном деле, ваше величество. — Вы правда так считаете? Что несложно? — король не спешил верить на слово, и выглядел так, будто имеющиеся у него варианты решения проблемы ему ни один не нравятся. — Признаться, когда мы обсуждали возможные шаги с её величеством… — Вы, безусловно, не хотели её лишний раз беспокоить, а потому, я уверен, упомянули далеко не все необходимые меры, — улыбнулся Лионель, будучи уверен, что все названые варианты так или иначе были предложены именно Катариной, а значит, никому, кроме неё же, понравиться не могли — ни доверчивому сверх меры супругу; ни Рокэ, имеющему очаровательную привычку не делать то, что ему не нравится, пока не заставят, схватив за горло; ни угодившему в перекресток их интересов Лионелю, который вообще-то должен охранять жизнь и безопасность короля и, так уж и быть, членов его семьи, но от врагов и заговорщиков, а не друг от друга. Фердинанд запнулся, но всё же кивнул — с тем, что не хотел беспокоить супругу, он был полностью согласен, а что неозвученных предложений у самого не осталось, признаваться не стал. — Тогда нам понадобится план, бумага и смочить горло. Позволите? — Лионель пресёк возможные возражения, решительно встав и раздобыв всё необходимое. Бумагу и письменные принадлежности он придвинул к Фердинанду, а сам разлил вино по бокалам, один из которых тоже поставил перед королём. — Признаться, вы совершенно правы, что не стали утомлять её величество всеми тонкостями, не дело и дальше волновать такую хрупкую женщину, — он напомнил, на чем они успели остановиться, и вернулся в своё кресло. — Потому как дальнейшее зависит исключительно от вас. Услышав слухи о королеве, любой человек первым делом делает что? — Что же? — поинтересовался король. — Оглядывается на вас, ваше величество, — доверительно протянул Лионель. — А видя, что в вашей семье покой и благодать, решает, что, значит, все эти слухи — чушь, и выеденного яйца не стоят. — Но что же мне делать? — подобрался король. — Если хотите, чтобы в слухи поверили, вам предстоит разыграть обманутого супруга со скандалом, впадением королевы в немилость и поиском утешения в лице более достойной особы, — нельзя было сказать, что Лионель совсем не злорадствовал, перечисляя желаемые события, однако короля он успел изучить уже достаточно хорошо, чтобы понимать: притворство и актёрские способности не были его сильной стороной, а значит, полноценную мистерию двору увидеть в любом случае не грозит. — Это как-то… — его величество тоже мягко намекнул на чрезмерность предлагаемых мер. Именно потому Лионель уступил без особых сожалений. — Конечно, все знают, что вы мудры и справедливы, — он согласился, — а потому в громкий скандал наоборот могут не поверить. К счастью, есть более чем один этот способ дать окружающим понять, что вы обижены на её величество. — Правда есть? — Конечно, — Лионель поднял указательный палец, потом отогнул следующий. — Способ второй — отчуждение. Вас настолько ранило предательство супруги, что вы не только скандалить и говорить — видеть её не можете. Тут самое сложное будет отказывать во встречах и постоянно помнить, что даже смотреть на её величество не следует, — он пояснил. Для него самого это выглядело бы гораздо правдоподобнее, чем громкое выяснение отношений между правящей четой. Фердинанд вряд ли сможет долго изображать обиду, и Лионель скрипя сердце признавал: стоит Катарине только пожелать и приложить немного усилий, и все планы будут забыты, а во дворец вернётся мир и гармония. — Но это — только первый шаг, — напомнил он, решив, что закончить представление так быстро и легко будет слишком просто. — Хорошо, а дальше? — поторопил король, тоже явно не рассчитывающий затягивать воображаемую обиду надолго. — А дальше нам и нужен план, — Лионель придвинул королю бумагу, а себе — «Cлёзы» и удобнее устроился в кресле. — Как только двору станет понятно, что вы обижены на её величество… прекращение встреч заметят быстро, не сомневайтесь, но тут важно выдержать достаточно долгую паузу. — Неделю? — неуверенно уточнил король. — Не меньше месяца! — Савиньяк был неумолим. — А лучше четыре. И не вздумайте общаться тайно, при помощи слуг или записок — это сразу же станет известно тем, от кого мы это больше всего хотим скрыть. Я уверен, раз они нацелились навредить королеве, у них наверняка есть прознатчики во дворце. — Но мы расстроим и напугаем её величество, если не предупредим её. — Немного, но это даже хорошо — всё будет выглядеть достоверно. Король казался недовольным, но пока возражать не спешил: — Но когда вы поймаете всех шпионов?.. — Тогда конечно, — Лионель ободряюще кивнул и сделал продолжительный глоток из своего бокала. «Что их ловить, половине сам же плачу жалование» — думал он, пока Фердинанд круглым размашистым почерком выводил на чистом листе крупную строку: «1. Отчуждение. Отменить встречи, не переписываться, не смотреть…» — А как же протокол? — вспомнил он. — Мероприятия, в которых мы оба должны участвовать — может, тогда… — Нам нужно, во-первых, выдержать паузу, и, во-вторых, эти мероприятия и будут самым удачным способом показать всем, что вы узнали о слухах и огорчены. Общайтесь с окружающими, старайтесь не находиться подле Её Величества и даже не смотреть в её сторону. Помните, — он подчеркнул, — это нужно для её же блага. Король поморщился, пожевал губами и кивнул, дописывая ценные указания. Лионель же осушил бокал, смерил короля цепким взглядом, потом взвесил следующие напутствия и улыбнулся. — Если бы речь шла о простой эрэа, на этом можно было бы и остановиться. Увы, эти негодяи нацелились на королеву, а значит простыми мерами их не обманешь. Следующим вашим шагом надо закрепить в умах подданных, что её величество— в немилости. Самый простой способ — это найти постоянную фаворитку, засыпать её подарками и возить на развлечения. — Да как можно!.. — король заквохтал что та клуша, а Лионель Савиньяк снова вынужденно согласился с ним. — Конечно, действовать так было бы недостойно вашего величества. Именно потому мы поступим иначе. Король облегчённо откинулся в кресло, но плохо же он знал капитана своей охраны. — Мы выберем даму из благородной семьи, достойную супругу или даже вдову, и в целом будем делать всё то же самое, — он пояснил, и поспешил успокоить его величество. — Но даму будем искать среди тех, что не посещают двор. Таким образом, вы будете лишены необходимости развлекать её ежедневно и можете ограничиться подарками и письмами. — Это звучит гораздо менее непристойно, — согласился Фердинанд, на листке которого значилась вычурная цифра «2» и расплывающаяся за ней клякса. — Однако подавать ложные надежды даме, тем более письменно… — он скривился. — А вдруг… вдруг она получит такое письмо и поспешит в столицу? Так поступила бы далеко не каждая; тем более, если король позволит заглянуть в содержание писем перед отправкой, Лионель приложит все усилия, чтобы не превращать драму в фарс и не давать даме повода настаивать на личной встрече. Однако Лионель вздохнул и решил зайти с козырей. — Можно же выбрать такую, которая точно не приедет. Кто-нибудь наподобие Мирабеллы Окделл вашего гонца и на порог не пустит, не говоря уже о стремлении к встрече. — Но… что же тогда делать? — король оглядел список пока ещё из одного пункта и обеспокоенно поднял глаза на своего визави. — Не беспокойтесь, я решу все вопросы с доставкой, — Лионель пообещал. — Ваша задача в ближайшие дни собственноручно написать письмо и выполнить наш первый пункт. Зря он это сказал, успокоить не получилось, скорее даже наоборот — Фердинанд мялся, кусал нижнюю губу и хмурился: — О чём мне писать? Не думаю, что чересчур вольное послание тут будет уместно. — Этого и не нужно. Для первого раза сойдёт дружеский тон, вопрос, получали ли ваши прошлые послания — даже если вы не писали их, можете немного побыть загадочным и даже скрыть своё имя. Король не удержался и закатил глаза, давая понять, что думает о себе в роли таинственного поклонника. Лионель тоже улыбнулся вполне искренне: — Справьтесь о здоровье, вспомните первую встречу и какое дама произвела на вас впечатление, перескажите пару столичных сплетен, о погоде напишите, в конце-то концов. — Но погода нынче мерзкая, — возразил король нерешительно. — Вот это и напишите. И что дворец не отапливается. Не бойтесь сгущать краски — если кандидатура подобрана верно, проверять ваши слова не станут. Его Величество снова покивал и приступил к написанию второго пункта в списке, но гораздо более нерешительно, надолго задумавшись после «вспомнить первую встречу» — настолько, что Лионель уже подумывал вмешаться и уточнить, что такое содержание вовсе не обязательно. В результате приятного вечера у камина и неплохого вина, за наличием которого в бокалах граф Савиньяк следил соколом, был составлен черновик послания для дамы сердца новоиспечённого рогоносца. Местами под диктовку Лионеля, разумеется, поскольку его величество в сих делах оказался совершеннейшим новичком. Но на утро не отступил и ответственно переписал послание на чистый лист, о чём и сообщил Лионелю, вызвав того в кабинет ещё раз и протянув незапечатанное послание. — Искренне ваш — друг? — Лионель закончил чтение и вопросительно взглянул на короля. — Нам показалось неуместным навязывать свою монаршью волю, — упрямо пояснил тот. — Вы и сами знаете, что подобное письмо и в обычных обстоятельствах было бы неуместно. А мы намерены воспользоваться добрым именем дамы в своих целях. Потому искренность и правдивость — меньшее, чем Мы можем ей отплатить за невольные неудобства. Савиньяк нахмурился, ещё раз пробегая взглядом письмо — оно и вправду было приличным и тактичным, ничего такого, что могло бы вызвать сомнение, что письмо пишет шапочный знакомый с благими намерениями. К сожалению, это было не совсем то, что нужно. — Ну нельзя же так сразу! — всполошился король, поняв суть претензий. — Вы же сами сказали — это первое письмо, и даже его, возможно, не прочтут. — Не сомневайтесь, я отправлю собственного слугу под видом башмачника — ему будут рады в любом доме. Даже если в новой обуви не нуждаются ни сами, ни слуги, в провинции будут рады посмотреть на образцы того, в чём сейчас принято ходить в столице. Так что передать послание ему не составит труда. Король нерешительно забрал исписанный листок, повертел в руках, но не спрятал, а сложил и направился к секретеру в поисках сургуча. Вскоре на обратной стороне письма отпечаталась ветвь магнолии — рука короля дрогнула, так что запечатанное письмо тот передал излишне поспешно, будто опасаясь дольше держать в руках доказательство своей супружеской «измены». Лионель не подал виду, что заметил само наличие у его величества подходящей случаю печати, и спрятал письмо в рукаве. — Тогда идите, — король облегчённо выдохнул и присел на край массивного письменного стола, чего ранее при личном общении никогда себе не позволял. Лионелю уже успели доложить, что на сегодня вместо «семейного времени» во дворец был вызван тессорий, а указаний о заботливом послеобеденном меню для её величества от короля этим утром не поступило. Казавшийся вчера неплохой шуткой план приходил в исполнение, и Лионель только надеялся, что брат и Рокэ, когда вернутся в столицу, ещё застанут его в действии и тоже получат удовольствие. Следуя приказу, он отвесил королю поклон и отступил в сторону двери, всё же позволив себе немного нарушить этикет и уточнить: — Я не заметил адреса, куда снаряжать посыльного. Кого ваше величество выбрало в качестве адресата? Фердинанд выглядел удивлённым, будто Лионель упустил из виду что-то важное и ответ должен был быть очевидным. — Как же… — пробормотал он, принимаясь теребить кружево манжет, — мы же договорились. Про Надор. Лионель вперился взглядом в узор на шторе за спиной Его Величества. Потом вспомнил выдохнуть и поклониться. — Тогда позвольте приступить к исполнению. Король был только рад его отпустить, и граф Савиньяк решил считать это дозволением покинуть дворец. Запечатанное письмо жгло руку, даже учитывая, что его содержание Лионелю было известно. Он, конечно, мог бы без труда заменить послание на более удачно с его точки зрения написанное. Поскольку никаких временных рамок они не оговаривали, он мог бы даже потратить немного сил и создать такую подделку, что никому бы и в голову не пришло усомниться, что она написана рукой Его Величества. Но зачем? Непонятно, как Фердинанд пришёл к выводу, что его оговорка про Мирабеллу Окделл была действительно удачна, но, чем больше Лионель об этом думал, тем сложнее становилось сдерживать смех. Даже если интрига заглохнет, толком и не начавшись, её стоило затеять уже хотя бы ради того, чтобы до конца своих дней знать, что уже совсем скоро вдова Эгмонта Окделла получит «любовное послание» от потомка Марагонского Бастарда. *** Дни складывались в недели, столичный воздух полнился смрадом и копотью из многочисленных труб. В анфиладах Ружского дворца поветрие простуды сменилось аллергией на дым. Граф Савиньяк излишней чувствительностью не страдал, потому старательно запоминал немощные жертвы. Он закончил утренный обход постов и направлялся в королевскую приёмную с докладом о делах, выходящих за рамки его служебных обязанностей: вчера из Надора вернулся очередной посыльный — на этот раз торговец шерстью — и предстояло доложить, как было воспринято доставленное им послание и «скромный дар» в виде небольшого обоза с разнообразными шерстяными изделиями и мотками тончайших цветных ниток из Каданы. Первыми в установившейся традиции были изделия башмачника, которые вместе с обработанными кожами преподнесли в подарок к письму по инициативе самого графа Савиньяка. Королю идея таких ненавязчивых и лишенных сентиментальной составляющей подарков понравилась, и за этим последовали ткани из Гайифы и Холты, дриксенские кружева, а последний раз — шерсть. Прилично и уместно до зубовного скрежета. На днях король интересовался его мнением, что бы ещё такого необычного можно было найти в столице для доброго друга, и Лионель искренне посоветовал плотника и каменщика. Фердинанд обиделся, решив, что тот шутит, и загорелся идеей лично отобрать книги для следующей посылки. Король Талига был человеком образованным и начитанным и быстро освоился в новом для себя амплуа. Лионель изредка брал на себя смелость напоминать о цели этих писем, а так же о том, что чаще, чем раз в пару недель, посылать людей в вотчину Повелителей Скал не следует. Он, конечно, мог бы отправлять посыльных и чаще, пожалуй, даже зимой, но объяснение с кардиналом Сильвестром и без того выдалось малоприятным. Отдушиной мог стать его близнец Эмиль, которого, отчаявшись, он затребовал в столицу в приказном порядке, но тот уже успел отбыть к матери в Сэ на зимний отпуск, и, пока гонец обернулся из летнего лагеря, желание успело угаснуть, и пересылать письмо в Сэ Лионель не стал. Быть единственным посвящённым и развлекаться в одиночестве становилось невыносимо. Эмиль же предпочитал развлечения иного толка, потому вовлекать его в игру, которая при неприятнейшем исходе может обернуться против него, не следовало. О том, чтобы довериться кому-то постороннему, и вовсе не могло быть и речи. Столица затаилась, шушукалась и перешептывалась. Почтенные эры и эрэа начали подозревать, что за их спинами произошло нечто важное. Конечно, рассчитывать, что Фердинанд сможет долго изображать недовольство, не следовало — всё же притворство его величеству было чуждо и претило, от чего характер его портился. А ещё граф Савиньяк не счёл необходимым его предупредить, что, заметив разлад между супругами, голос подадут все те, кто до этого не решался кляузничать на королеву. Причём совершенно неважно, справедливы ли бывали эти жалобы — как говорят в Эпинэ, нет дыма без огня, а сплетни летают. Его величество злился, но понимал, что открыто защищать супругу не стоит, если они намерены выдержать оговоренные четыре месяца. Лионель, правда, не рассчитывал, но король пока держался. Хотя и велел пару раз в неделю сопровождать себя тайным ходом в детскую — если решимость Фердинанда изображать обиду держалась на желании обезопасить супругу, то понимать причины, по которым должны страдать ещё и дети, он отказывался. Тем занимательнее было наблюдать, как всё возрастающее напряжение он доверяет письмам. Лионель их по-прежнему читал, но об этом теперь приходилось напоминать ненавязчивым: «Следует ли мне знать содержание?» Теперь он искал там не любовные авансы, а крючки, за которые люди менее чистоплотные в будущем могут попытаться зацепить короля и получить свою выгоду. Фердинанд в этих письмах мало касался политики, однако нет-нет, но проскальзывали упоминания званий или событий, по которым получательница или тот, к кому эти письма могли попасть через её руки, могли легко догадаться, что пишет отнюдь не рядовой поклонник, а человек, вращающихся в самых что ни на есть высших кругах. Лионель пару раз намекал, что ради достоверности стоило бы добавить немного комплиментов, но вышло как вышло. Где его величество встретил сравнение женских пальчиков с рыбками и почему счёл комплиментом — история умолчала. Граф Савиньяк мог бы заподозрить ядовитую подсказку королевы, если бы супруги вот уже почти два месяца не поддерживали лишь видимость общения на людях. Так что именно таким сомнительным содержимым пополнилось прошлое послание, за что граф Савиньяк на месте Мирабеллы Окделл написал бы ответ уже только потому, что подобный намек нелеп и выглядит оскорбительным. Хотя нет, она, конечно, приехала бы и высказала неудовольствие лично. К счастью, герцогиню Окделл они выбрали именно потому, что та не стала бы искать встречи с автором анонимных писем. Вместо этого она написала. Граф Савиньяк нёс спрятанное в рукаве послание на желтоватой толстой бумаге и сам дивился размышлениям, что к отобранным его величеством книгам можно присовокупить писчую бумагу. Как низко он пал. Конечно, изначально никакой взаимной переписки не предполагалось, только пылкие словоизлияние короля в сторону равнодушной дамы сердца. Да и пылкости в письмах не было и в помине, но об этом знали только участники событий. В остальном же Фердинанд отдался на волю нового увлечения (письмами, не женщиной) с радостью — в числе прочего они давали возможность высказывать неудовольствие теми придворными, которым он не решался возражать в лицо, пересказывать сплетни и шутки, которые в его окружении все уже слышали, и давать ненавязчивые советы наподобие того, куда направить излишки древесины и льна в этом году. Тем изумительнее было наблюдать расстройство его величества отсутствием того самого, чего он так опасался поначалу — ответа. Лионель даже подозревал, что именно оно побуждало Фердинанда каждый раз снова браться за перо, придавая так недостающей поначалу смелости. Будет забавно, думал Лионель, дожидаясь окончания аудиенции дядюшки Рафиано и графа Гогенлоэ-цур-Адлерберг, если этим письмом герцогиня положит конец всей их тайной деятельности, всколыхнувшей столицу и так обеспокоившей кардинала. О прибытии капитана Королевской охраны королю скорее всего доложили, и вскоре он объявил перерыв и выставил вон всех, включая секретарей и слуг. — Что она сказала? — начал он с главного. Если Лионель расспрашивал вернувшихся слуг о событиях и положении в надорском замке и на дорогах, то его величество интересовал исключительно результат. Лионель медленно вытянул из потайного кармана письмо и опустил на стол перед умолкшим Фердинандом. Бумага, как он уже заметил, оставляла желать лучшего, а на скреплявшей её печати не было следов того, что послание кто-либо распечатывал — это он проверил в первую очередь. И, конечно, он не стал вскрывать послание самостоятельно — не потому, что опасался разоблачения, а попросту счёл, что опасности для жизни короля оно предоставлять не может, а потому допустимо позволить событиям идти своим чередом. Может статься, что на этом их небольшая игра закончится. Хорошего от письма герцогини он, разумеется, не ждал. Думать же о том, что эрэа выяснила личность отправителя и в ответном письме не сдерживаясь наговорила такого, что хватит на разбитие герцогского герба и богадельню до конца дней для себя и детей, думать не хотелось. Опасения короля, судя по застывшему выражению лица, тоже были недалеки и в чём-то схожи. Непослушными руками он убрал письмо и велел объявить, что на сегодня приём окончен. — Надеюсь, если потребуется поддержка или помощь любого иного толка, ваше величество пошлёт за мной, — Лионель поклонился и тихо закрыл за собой двери. Он впервые задумался, что, возможно, в этот раз зашел так далеко, что будет не в состоянии разобраться с последствиями. В этот день всё у него валилось из рук — и казались излишне сосредоточенными и потому подозрительными дворцовые слуги, дамы королевы и придворные ызарги, как их ласково именовал Рокэ. А вскоре после того, как начало темнеть, его снова вызвали к королю. Тот был жив и в меру встревожен — словом, ни намёка на расстройство, которое Лионель успел себе вообразить. Тянущее ощущение в груди немного отпустило. Фердинанд тем временем велел ему садиться на уже привычное кресло, а слугам — налить вина и удалиться. После чего с заговорческим видом опустил на стол распечатанное… даже не письмо, записку всего в пару строк длиною. «Раз в казне нет денег, проверьте карманы того, кто за неё отвечает, и разгоните бездельников. Дальнейшую анонимную переписку считаю неуместной. Мирабелла, герцогиня Окделл». Ответное послание обеспечили не сравнение с рыбой и не личность отправителя, хотя в своих людях Лионель был уверен в достаточной мере, чтобы рассчитывать на сохранение тайны, а стенания Фердинанда на вечные сквозняки и пустоты в бережно хранимой тессорием казне. И хотя в глубине души Лионель и сам мог согласиться с любым из предложенных решений, удерживался от фырканья с трудом. — Нам предлагают раскрыться, — в мрачной задумчивости заключил король. Если бы он не указал на записку с этой стороны, Лионель и не подумал бы о подобной трактовке. — Вы же понимаете, что раскрытие вашего имени может заставить герцогиню переоценить всё написанное ранее? — он отложил записку и с интересом посмотрел на короля. Фердинанд нервно потирал подушечки пальцев, будто в мыслях уже держал в руках перо и подыскивал слова, а потому желал немедленных советов, решений и действий. Однако на сей раз торопиться не следовало. При желании на этом всю интригу можно было бы завершить — без потерь, расстройств и взаимных обвинений. Герцогиня Окделл продолжит вдовствовать с чувством собственной правоты за праведно отваженного поклонника. Король прилюдно простит супругу, назвав все инсинуации порочащими сплетнями. Кардинал успокоится и не пустит в ход занимательную бумагу о переводе графа Савиньяка генералом в Северную армию — что, будучи званием равным по букве нынешнему, ведь капитан королевской охраны соответствовал чину генерала, на деле было ссылкой с понижением. Свои чувства Лионель определить затруднялся, хотя и был готов признать, что шутка с любовной перепиской короля затянулась и переставала быть забавной. С другой стороны, заметных успехов она так же не достигла — король с супругой продолжали посещать необходимые церемонии и общаться в кругу придворных. В планах всё выглядело залихватски и остроумно, однако свою голову другому не приставишь, даже королю, склонному прислушиваться к мнению советчиков, а потому получившийся результат был далёк от увеселительного. — Что вы намерены делать, ваше величество? — он поинтересовался. — Надо писать, — вздохнул тот. — Вы уверены? — этот ответ, признаться, изрядно Лионеля удивил. — Отступить сейчас было бы недостойно, — пояснил тот. — На всё воля вашего величества, — напомнил Лионель, но король покачал головой. — Не этому учили нас наставления нашего великого предка, — это он о Франциске! — Да и Рокэ всегда говорит, что надо уметь не проиграть, когда победить невозможно. — Меня поминают без моего ведома, а главное — без «Чёрной крови»? — раздался еле слышный за скрипом давно не смазанной панели потайного хода голос. С третьего пинка её всё же удалось открыть достаточно, чтобы поздний визитёр смог протиснуться в кабинет. — Рокэ, вы вернулись? — король с удивлением разглядывал отряхивающего неудобно чёрный для тайных перемещений наряд герцога Алву, а Лионель устало потёр переносицу. Он был искренне рад видеть друга, тем более что появление того в столице до весны ничто не предвещало. Однако, учитывая деликатность дела, которому тот стал невольным свидетелем, из личного опыта знал — появление Рокэ любые степенные посиделки превратит в одним кошкам ведомо что. — Скажи на милость, почему я должен, как гайифский шпион, обследовать все самые узкие и тёмные места в твоих поисках? — после кивка царственному кузену Рокэ поприветствовал и его. — Ты мог подождать меня в кабинете. Или войти как все нормальные люди, через дверь, — ответил тот, сдвигая свое кресло так, чтобы вокруг небольшого столика теперь могли уместиться все присутствующие. — Мне показалось, у вас неприятности, — отмахнулся тот и потянулся за запиской, — Вы позволите? — Да, конечно. То есть — это не те неприятности, что вы подумали, — вздохнул заметно успокоившийся Фердинанд. Рокэ прочёл записку быстро, затем понюхал и попытался что-то рассмотреть на свет, но незыблемая надорская бумага умела хранить секреты своих владельцев. — Признаться, я заинтригован, — начал он. — Предлагаемому Окделлами следует возражать, хотя бы из чувства самосохранения. Понимаю ваши затруднения, пока этому возразить сложно. — Правда же?.. — начал король, но по ехидному взгляду Рокэ понял, что тот, как всегда, иронизирует. — То есть вы не так поняли. Тут дело в другом. — Я слушаю. И ещё ни капли в рот не брал, Ли, — тот даже не взглядом, бровью умудрился предельно точно указать на столик с ещё не распечатанными бутылками кэналлийского. Лионель великодушно разыскал среди предлагаемых бутылок «Чёрную кровь», предоставив его величеству лично объяснять, как они дошли до жизни такой, чем умудрились соблазнить на переписку Мирабеллу Окделл и почему всё перечисленное касается Рокэ Алвы лично в том числе. По лицу друга понять было невозможно, однако в его ответе Лионель не сомневался — в противном случае зима в столице предстоит длинной и тоскливой, зуб на Катарину и Окделлов тот всё же имел, а усомниться в мстительности Рокэ было равносильно оскорблению. И тот не обманул, манерно закатил глаза и с протяжным «ну мы же все здесь взрослые люди» побрёл к секретеру за письменными принадлежностями. — Пишите, — он поставил их перед королём, а сам занял кресло рядом и принял из рук Лионеля первый бокал с вином. — А если возникнут затруднения, мы подхватим. Затруднения возникли лишь когда оставленное слугами вино подошло к концу, и Лионелю пришлось приказать принести ещё. Фердинанд, поначалу задумчиво вертевший в пальцах деревянное с инкрустацией перо дриксенской работы над чистым листом, заметно расслабился после совета писать как обычно, а раскрытие тайны оставить на самый конец. Рокэ сидел рядом с ним, подперев подбородок рукой и сильно наклонившись, чтобы лучше видеть и первым прочитать ложившиеся на бумагу строки. — «…узнал, что женщина, которую назвал женой ради исполнения долга и блага королевства, и клялся почитать, мне неверна…», — подсказал он, когда рука Фердинанда в очередной раз замерла. — Рокэ, а это не слишком? — Лионель видел, как нахмурился король, тоже без видимого удовольствия вспоминая, с чего всё начиналось. — В самый раз. О похождениях Эгмонта какие только слухи не ходили, — в этом он, конечно, был прав. Но Лионель так же осознавал, что ему самому на эти слова король уже давно возразил бы, опасаясь очередной «недопустимости». За Рокэ — записывал. — Целую ваши пальчики, — диктовал тот. Лионель вздрогнул, но промолчал. Король старательно подписывал письмо. Оставалось только гадать, это личное обаяние или слава непревзойдённого любовника делали авторитет Рокэ в таких вопросах неоспоримым. В этот раз в письме получилось больше политики, но, как из их перешёптываний слышал сидевший по другую сторону стола Лионель, и больше личного, поскольку дама сердца соизволила заметить своего воздыхателя. Чувственные и заботливые строки как музыка одна за другой ложились на бумагу благодаря вмешательству нового действующего лица. Король мялся, но понимал, что сам настолько красиво не напишет, и счёл допустимым, что его слова Рокэ переводил в красивые сравнения и доверял от его имени бумаге. На это послание, однако, её светлость больше не ответила. Как и на все последующие. Дворцовый парк снова наливался зеленью, гудящими от пчёл плодовыми деревьями и щебетом птиц. Рокэ пил и предвкушал скорую вылазку в Торку с возможностью расслабить удавку этикета и при этом чуть подпалить хвосты северным соседям. А его величество пребывали в расстройстве и периодически срывали злость на тессории и его семействе — скандал о недостаче средств на ремонт Манлиева тракта с последующим лишением должности генерала-церемониймейстера — тессория всё же пока помиловали — и вовсе встряхнул столицу и обеспечил почвой для досужих разговоров вплоть до отбытия двора в Тарнику, где уже королева приложила все усилия, чтобы прекратить затянувшуюся игру и вернуть мужа «в семью». Каково же было удивление графа Савиньяка, когда даже в Тарнике перед ним раз в месяц молча продолжали класть послания, запечатанные цветущей ветвью. — Бросать друзей в беде — недостойно, — пояснил его величество, провожая очередной подобранный Лионелем конверт взглядом. — Ричард Окделл — ровесник Арно, — спросил вслух Лионель, — и попадает в набор Лаик этого года по возрасту? Фердинанд замер только на мгновение, а потом приободрился и улыбнулся своему капитану: — Верно. Будет нелишним, если вы зайдёте ко мне вечером за указаниями. — Только не своей рукой, — взмолился Савиньяк вслед, — это должно быть… простое приглашение. Которое выписывает секретариат в столице. Король пожевал губу и энергично махнул рукой: — Рокэ всё напишет. И граф Савиньяк в изнеможении хлопнул себя по лбу. Потёр лицо, силясь забыть тотчас привидевшееся приглашение для очередного герцога Окделла, подписанное Рокэ Алвой… понадеялся, что у друга хватит милосердия до такого не доводить. Сдался и пошёл искать подходящую печать в тайном отделении за трюмо в своей спальне. Конечно, простого распоряжения о вызове в столицу было бы достаточно, однако кто он, чтобы мешать королю Талига приложить это приглашение к личной переписке? Стоило ли пытаться как-то пресекать происходящее? Таким вопросом он задавался уже не раз на протяжении почти года. Когда выбирал очередной подарок у приглашённых торговцев, сверяясь с высказанными его величеством пожеланиями. Когда ужом извивался в беседах с его преосвященством, напоминая, что любое увлечение короля хорошо сказывается на стране, кроме покорного заглядывания в рот дражайшей супруге. На кардинала пока действовало безотказно, потому как предположить на месте изворотливой Катарины холодную и необщительную Мирабеллу Окделл, раздающую королю указания об угодных ей политических решениях, не мог ни одни из них. Опустим пока случай с Манриками — не так уж они и пострадали, не по вине той записки, во всяком случае, и не совсем уж безвинно. Что же касается страдальцев — её величество окончательно оправилась от последних родов. Поначалу утрата интереса со стороны супруга её не обеспокоила в должной мере, поскольку Катарина не сомневалась в своих силах этот интерес вернуть, когда возникнет такое желание. То ли желание возникло самостоятельно, то ли братья и сообщники обеспокоились всерьёз, но к осени образ набожной, преданной семье и супругу несчастной женщины воссиял с новой силой. Презабавное сочетание, если верить Рокэ, а не верить ему у Лионеля причин не было. Зато эти старания, безусловно, тронули своего главного зрителя — Фердинанд любил своих детей и был в целом прекрасным семьянином, а в дурное предпочитал не верить без веских на то доказательств. Не учла Катарина только одного — даже самая твёрдая убеждённость поколеблется под ворохом противоречащих ей разговоров. А сколько намёков и инсинуаций пришлось выслушать Фердинанду от верных подданных, почувствовавших слабину в положении королевы, Лионель не решился бы гадать. Знал только, что припоминали всё и кляузничали на всё, на семью и братьев в том числе, не столько супружескую верность — тема всё же деликатная, и не каждый мог позволить себе без потерь её поднимать в разговоре с мужем-рогоносцем (кроме Рокэ, но его Лионель не спрашивал, только догадывался, что разговоры были, и начались ещё до его незатейливого демарша по отвлечению королевского внимания). А уж если сомнения зародились по одному поводу, доверять безоговорочно, как раньше, Фердинанд уже не сможет. Возможно, именно благодаря этому Лионель всё ещё продолжал занимать должность капитана Королевской охраны, а так же выслушал обещание при продолжении безупречной службы получить скорое повышение. Возможно даже, в столице, но это будет зависеть не только от его послужного списка, но и положения в стране. Конечно, всё это из уст кардинала, а не короля — тот был слишком занят определением новой расстановки сил в семье и своего к ней отношения. Переломным моментом граф Савиньяк решил считать вечер Осенних Молний, когда лично организовывал свидание с безусловно подготовленной родителями на место новой фаворитки Иоганны Флашблау-цур-Мевен. Графская чета с дочерью присутствовали во время постановки по мотивам «Факела победы» Никкера, торжественного дарения новых и парочки ценных изданий столичной королевской библиотеке (Фердинанд решил, что часть личных книжных полок пора освободить), а также на балу в корпорации ювелирной гильдии в честь чествования новых мастеров и любования их шедеврами её несколько раз подводили засвидетельствовать почтение его величеству — потому тот дал добро Савиньяку организовать «случайную» личную встречу. С которой сбежал спустя час сетуя, что с девушкой не о чем поговорить. Что же поделать, его величество не был гением словесности, но книги и философов любил. Лионель молча покивал и отменил дальнейшие приготовления, после чего распорядился отослать семье юной графини незначительный, но достойный прощальный подарок. Отрицательный результат тут был вовсе не главным — важно, по его мнению, было уже то, что Фердинанд задумался о самой возможности всерьёз обзавестись фавориткой. Если раньше его преданность семье, немного наивная очарованность Катариной и строгие моральные принципы были главной сдерживающей силой, то теперь всё упиралось лишь в поиск подходящей кандидатуры, понимал граф Савиньяк. Да, сам король мог считать попытку неудачной, но теперь наличие следующей — лишь вопрос времени. Это достижение Лионель решил считать своим пока главным в мутных водах внутренней политики Талига. Присланный кардиналом оригинал трактата о ядах Вагеччи и ящик «Вдовьей слезы» от Рокэ подтверждали, что его старания так же оценили, хоть и не без ехидства. Последовавшая далее разыгранная как по нотам партия королевы только ещё больше укрепила Фердинанда в чувстве вины, а Лионеля — в том, что стратегия выигрышная. Люди не любят чувствовать себя виноватыми, так что стоит хоть немного передавить, и последует противодействие. Он пока не решил, станет ли вмешиваться, но жизнь в очередной раз расставила всё по своим местам. Благородные гости продолжали занимать места на площади святого Фабиана, до начала церемонии ещё оставалось время, и унаров пока не было видно. В тот момент это, правда, мало кого заботило. Лионель первым из трёх причастных отвёл взгляд от худощавой фигуры в сопровождении невысокой, румяной женщины в цветах Лараков в рядах зрителей и велел слуге помочь дамам занять достойные места и предоставить напитки и защиту от солнца. Появления облачённой в фамильный чёрный, разбавленный лишь пеной кружев с немногочисленными фамильными украшениями, герцогини Окделл на помосте для гостей в день святого Фабиана не ожидал никто. Её сопровождал шлейф взглядов, слухов и шёпота, хотя её это вряд ли трогало — раз не смутил даже запрет Окделлам покидать родовые земли. Гордо вздёрнутый подбородок, строгий покрой платья и украшения с золотистыми топазами — не только король не мог отвести взгляда, а предугадать, чего от неё ожидать, не брался даже Лионель. Самого его отвлёк хруст — сидящий рядом Рокэ поочерёдно щёлкал пальцами и хмуро следил за происходящим. И изо всех сил делал вид, что он тут совершенно ни причём. — Мне кажется… — начал граф Савиньяк. — А что, забавно вышло, — согласился Рокэ. Клацнул зубами от пинка по первомаршальскому креслу, вскинул голову, не позволяя слететь шляпе, и прошипел: — Хочешь сказать, ты не этого добивался? — На такой результат я не рассчитывал, — легко сознался Лионель. — Если не секрет, почему Окделлы? — в голосе Первого маршала слышалось нарастающее веселье. — Матушка была дружна с маркизой Эр-При, если бы узнала, она бы не одобрила, — отшутился он. С левого края помоста зачастил подряд поправлять шляпу, перчатки, перевязь и прикладывать к лицу кипейно-белый кружевной платочек Эмиль. Оказывается, Рокэ — трепло. Между креслами короля и Первого маршала мелькнуло движение, и Лионель перевёл взгляд на приближающуюся шеренгу унаров — он кому угодно готов был поклясться, что король не может настойчиво щипать своего Первого маршала на виду всего двора. Слишком хорошо понимая, чего тот хочет добиться, Лионель сделал крохотный шажок от королевского кресла и постарался лишний раз не напоминать обоим о своём присутствии. Наконец генерал-церемониймейстер махнул платком, заиграли горнисты, протрубив «Славу королю Талига», но мелодия потонула в барабанной дроби и звуках флейты. — Двадцать доблестных дворян предлагают свою жизнь, честь и шпагу тем, на чьих плечах держится королевство, — зычно провозгласил герольд.   Отчаявшийся привлечь его внимание Эмиль делал страшные глаза молча. Площадь затаила дыхание. Лионель решил, что если переживёт этот день, то даст согласие на перевод с понижением в должности. Смотреть на кардинала он не решался.