Назад к Свету?

Шёпот больше не звучал — он жил в её голове.      Он вздулся, как волна, хлынувшая из треснувшей плотины. Он заполнил её, вытеснил всё иное, и теперь казалось, будто воздух, которым она дышит, наполнен им.      Он больше не звал — он приказывал.      Голоса, слитые в одну какофонию, каждый — иной, без возраста, без пола, без милости. Хриплые и сладкоголосые, бархатные и глухие, гневные и умоляющие. Они сплетались, наслаивались, пели свой бесконечный заунывный гимн повиновения, древний, как сама Бездна. И весь смысл этой песни заключался в одном — "подчинись!".      – НЕТ! – её губы не шевельнулись, но мысль вырвалась из груди, как удар молота. Её сердце трепетало, как раненая птица, но ещё билось.      Она попыталась отступить, но ноги ослабли. Колени подогнулись, и она рухнула на одно, прижав ладонь ко лбу, будто могла выдавить чужие голоса из себя пальцами. Боль была нестерпимой — не физической, а более страшной: как если бы в её разум забивались гвозди, выкрикивая в каждом ударе её имя, искажая его, ломая, превращая в нечто чуждое, не имеющее ничего общего с тем, что она знала о себе.      Ирэм... Ирээм... Иииии-рээээм...      Она почти поверила, что имени у неё не было никогда. Что не было начала, не было происхождения, не было цели — только этот зов, эти голоса, это вязкое, тягучее НЕЧТО, которое пронизывало всё её существо.      Но разум, измученный, изломанный, всё же попытался сопротивляться — дрожащим, сломанным усилием, как ослабевшая рука, тянущаяся сквозь сон к последнему свету на границе небытия.      Ты Ирэм, сказала она себе, не голосом — ощущением. Ты была... есть... кем-то...      И, как луч в рассветной мгле, это "кем-то" зацепилось в ней, обрело форму — зыбкую, но реальную.      Таверна. Дым. Копоть. Жёлтый свет масляной лампы. Грубый голос дворфа, будто гравий по стеклу. Глиняная кружка на столе перед ней. Содержимое, от которого хотелось вырвать себе язык. Она поморщилась — даже сейчас, когда всё рушилось, это воспоминание было нестерпимо ясным.      Фундин и его сдержанная, насмешливая серьёзность.      А затем Златоземье, утопленное в крови.      И всюду смерть.      Смерть невиновных. Смерть тех, с кем она даже не была толком знакома. Смерть тех, кому просто не посчастливилось оказаться с ней рядом.      Она судорожно выдохнула, и воздух обжёг лёгкие, как лезвие. Пот стекал с висков, капал на камни. Кожа горела. Раненая нога, отравленная болью, снова дала о себе знать — и в этом было спасение. Потому что боль — настоящая. Не иллюзия. Не шёпот.      Она жива.      Она есть.      И она Ирэм.      Зал перед ней дрожал — или это дрожала она сама? Пламя магии лизало стены, отбрасывало тени, вырывая из них безликую фигуру Беркли — извивающегося, гниющего, щёлкающего челюстью. Он уже почти победил. Но только почти.      Она не отдала себя ему. Не отдала и не отдаст.      – Ты... – с хрипом, но уже не в отчаянии, а в ярости, прошептала Ирэм, – ты меня не возьмёшь.      И шёпот в её голове взвыл, взорвался, разлетелся с новой силой, как сорванный вихрь.      Ирэм, не ожидая такого напора, взвыла и сознание её окончательно стало тускнеть. Но на границе беспамятства она вдруг увидела яркую вспышку света и чей-то властный голос, заполняющий всё пространство вокруг.     Не пламя магии, не багровые сполохи Бездны, но иной свет — сияющий, живой, нестерпимый в своей чистоте, будто сам рассвет обрушился на подземелье, сокрушая вековой мрак одним лишь фактом своего существования.      Он наполнил зал до краёв, вытеснив тени из щелей, оттолкнув вязкий ужас к самым краям сознания, в те глубины, где страх превращается в молитву. Свет не спорил. Не просил. Он просто был — как аксиома, как дыхание, как первый и последний закон бытия.      И тогда Ирэм увидела Его.      Фигура — высокая, не гнущаяся под временем и страхом, белоснежная мантия, исписанная золотыми нитями, сияние — не свет, но воля, неотвратимая. Лицо — строгое, словно высеченное из светлого камня, и глаза — не гневные, но исполненные решимости. За этим взглядом стояли не слова, а деяния.      Архиепископ Бенедикт. Глава Церкви Святого Света. Имя, ставшее не столько символом, сколько приговором — и последней надеждой.      Он не молился. Не чертил кругов и символов. Он просто указал.      – Как ты посмел явиться в самое сердце Штормграда?! – голос его гремел, перекрывая шёпот, что рвал душу Ирэм. – В святилище Света?! Здесь тебе не победить!      Н’раки, искажённая форма Беркли, отпрянул. Его плоть вздрогнула — не от боли, но от самого присутствия Света. Прежняя уверенность истончилась, и в этом миге Ирэм впервые увидела — даже древний ужас может колебаться.      Визг раздался не голосом, а вибрацией, от которой дрогнули камни, как под набатом. Щупальце хлестнуло вперёд. Всегда нападать — таков был инстинкт.      Но Бенедикт стоял в круге света, и сам стал его источником.      – Назад, творение тьмы. Ты здесь — Ничто. Ты был в начале мира, но мир — больше не часть тебя. – Голос архиепископа стал не командой, а приговором. И от его слов, как от удара колокола, реальность качнулась.      Щелчок — чуждый, нечеловеческий — раздался со стороны безликого, и пространство между ними разорвалось, вспыхнув вспышкой неизъяснимого. Она не ранила, не сжигала — она разрушала саму идею формы. Но свет не дрогнул. Потому что за ним стояло не могущество, а вера.      Тьма хлынула. Зал пошёл трещинами, воздух густел. Архиепископ пошатнулся. Пространство искривилось, свет треснул, как стекло, столкнувшись с волей Н’Раки — чернильной, вязкой, упорной.      Ирэм смотрела, как рушится мир, и не могла даже встать. Но в этом бессилии было что-то очищающее — потому что даже если она ничтожна, даже если не может помочь, она всё ещё есть.      Бенедикт шагнул вперёд.      – Я сгорю, но не отдам. Не отдам Штормград! – воскликнул Бенедикт и впервые за всё время взглянул на Ирэм.      ...И тогда Ирэм почувствовала — не поднимаясь, не делая ни шага, — как внутри неё, в самой глубине, вспыхнул огонь. Не магия. Не молитва. Не приказ.      Отказ.      Отказ быть частью безмолвного ужаса. Отказ от той участи, что существо перед ней навязывало миру. Отказ забыть. Сдаться. Исчезнуть.      Её руки не двигались. Тело было почти мёртвым. Но что-то в ней — большее, чем плоть, древнее, чем разум — поднялось, вновь сжав меч сестры, разящий не сталью, а памятью, и ударило. Не в грудь — в саму суть твари, что стояла перед ними. В тот клубок безликого безволия, что звал себя живым.      Н’Раки застыл.      Тень внутри него дрогнула. Пространство, где он стоял, исказилось, сжалось. Мир вдруг отказался признавать его форму. Как будто само существование этой твари стало неуместным. Невозможным.      В этом миге всё рухнуло.      Свет обрушился, Бенедикт — гласом воли — произнёс:      – Именем Света, я приговариваю тебя к забвению.      И тогда мир сложился. Не с треском, не с криком — с молчанием. Словно некто осторожно сложил ткань реальности, убрав ненужный, фальшивый узор. Н’Раки не исчез. Он был стёрт, изгнан — не из пространства, а из возможности бытия.      Что случилось после — Ирэм не знала.      Не могла вспомнить.      Её словно выдернули из беспамятства, вырвали из мрака, швырнули обратно в тело. Резко, грубо. Воздух ударил в лёгкие, будто удар молота.      Она закашлялась.      Жива.      Её пальцы дрожали. Она пошевелила рукой. Камень под ладонью был холоден, шероховат. Настоящий. Она медленно приподнялась — с усилием, будто поднимала не тело, а собственную тень, спрессованную болью и усталостью.      Оглянулась.       И не узнала зала.      Каземат, некогда погружённый в багровый свет, где тьма шевелилась в углах, где магия выжигала само понятие границ — теперь был тихим. Пустым.      Не было ни Бенедикта, ни следа от безликого. Ни обломков, ни гари, ни даже запаха магии. Не было гробов. Не было намёка, что они когда-либо существовали.      Лишь потрескавшиеся стены. Камень, будто бы недавно переживший землетрясение. А на полу — пыль.      Тишина была такой оглушительной, что Ирэм почти оглохла от неё.      Она медленно опустила голову и взглянула на руку, которая крепко сжимала меч сестры.      Он был холоден, недвижим, и всё же — казалось — жил.      – Анит? — прошептала она, и голос её прозвучал, как чужой.      Ответа не было. Только собственное дыхание.      И мысль — тихая, как дрожь:      Она жива. Но почему?      Свет ушёл. Бенедикт исчез. Тварь — уничтожена. Но остался след. Что-то невидимое. Тонкое, как паутина на ветру.      Ирэм чуть пошевелилась — просто чтобы проверить, слушается ли тело. Кисти отозвались ломотой, нога подёрнулась от боли, в груди обожгло — но всё было... её. Вернулось. Возвратилось. Хоть и не без последствий.      Она приподнялась на локтях — дрожащих, неуверенных.      Затем заморгала.      Неужели всё было... иллюзией?      Казалось, словно весь бой — и Божественный Свет, и нечеловеческий Шёпот — произошли не здесь, а внутри неё. Как сон. Или бред.      Её взгляд метнулся вбок — и наткнулся на светлячок фонаря. Едва заметный, будто умирающий, но живой. Он лежал на боку, на полу рядом — тот самый, который она уронила, когда всё началось. Стекло треснуто, медь почернела. Но изнутри теплился отсвет, как дыхание в груди умирающего зверя. Его отблеск лежал на чём-то серебристом.      Её кинжал!      Он лежал, как покинутый ребёнок, остриём в сторону прохода, из которого Ирэм и попала в этот странный зал.      Она потянулась, прижала ладонь к рукояти. Острие хрипло скользнуло по камню. Настоящее!      Ирэм уже собиралась сжать все свои оставшиеся силы и встать, но тут услышала то, чего бы ей не хотелось слышать вновь.      Шарканье. Ленивая, тяжёлая походка. Неуверенная, как будто ноги не желали двигаться. Звук отдавался в пустых стенах, дрожал в трещинах камня, словно вода в выщербленном колодце.      Сердце Ирэм замерло — не от страха, нет. От инстинкта.      Она приподнялась, полусидя, скользя к стене.      Тень на лестнице замерла на миг. Потом — шаг. Ещё один.      И где-то в этом мраке, за гранью свечения, что исходило от последнего живого огонька фонаря, что-то снова шевельнулось.      Тень — уже не чудовищная, не искривлённая, не магическая. Просто — тень человека, спускающегося с лестницы. Медленно. Шаг за шагом. Как будто ничего не произошло.      Ирэм прижала меч к груди, в другой руке покрепче стиснула кинжал, готовая к очередному бою и замерла.      Пауза — как между вдохом и выстрелом.      Она не знала, кто идёт. Но знала — он пришёл за ответами.      И она была готова спросить в ответ.      Ирэм прижалась к стене, чувствуя сквозь порванную ткань ледяное дыхание камня. Влажность, просачиваясь сквозь плащ, пропитывала спину — но она почти не замечала этого. Её существо сжалось в тугой узел — воля, собранная в горле, в скрюченном животе, в онемевших, но всё ещё цепких пальцах. Меч в одной руке, кинжал — в другой. Сердце билось неторопливо, с пугающей сосредоточенностью, как барабан, задающий ритм маршу обречённых.      Но она была готова. Готова так, как готов бывает лишь тот, кто не верит в победу, но и не приемлет капитуляции.      "Я видела, как умирают боги, — подумала она. — Значит, и ты, кто бы ты ни был, не вечен".      Боль в ноге обожгла огнём — резким, пронзительным, как укус воспоминания. Это был её телесный якорь, её приговор: ты ещё жива. И тебе положено платить.      Она прикусила губу, до крови — чтобы не дать боли вырваться наружу. Любое движение отзывалось в суставах, в связках, в самой сути тела — будто всё оно состояло из ржавого железа, скрипящего на ветру.      Шаги приближались. Волочащиеся, медленные, но в этих шагах была уверенность. Не уверенность силы, но уверенность привычки. Кто-то знал этот зал. Ходил по нему не раз. Слепо. По памяти.      Попытка подняться была бы безумием — тело подчинялось с трудом. Но даже внизу, даже так, она могла стать опасной. Если придётся — станет.     Тень на лестнице качнулась. Последний пролёт. Пара шагов — и тайна обретёт облик.      Она сжалась. Вся — от ноздрей до пят. И вот тогда, когда напряжение почти достигло предела, раздалось нечто… совершенно иное, чем ожидалось.      На лестнице зазвучал кашель. Старческий — но не слабый.      – Ну уж нет…      Голос сиплый. Ворчливый. И — что удивительно — не злой. Лишь раздражённый, как у человека, которому испортили вечер.      – Опять эти сорванцы из приюта! Да сколько можно!      Ирэм моргнула. Один раз. Второй. Меч всё ещё жил в ладони, но как-то уже не столь настойчиво. Будто и он прислушивался.      – Дайте мне только до Архиепископа добраться! Устроили балаган... В склепе, где покоятся герои, между прочим! Да я им покажу, шельмецам шелудивым!      Из темноты, лениво раздвигаемой отблесками лампы, вышла фигура. Человеческая. Самая обыкновенная — и потому невозможная в этом месте. Ни щупалец, ни теней, ни гнили. С потёртой лампой в руке, обычным деревянным посохом в другой и связкой ключей, звякающей у пояса.      – Ну и где вы тут попрятались?! – грозно окликнул он в пустоту, ступая наконец на последний пролёт. Голос дрожал не от страха, но от праведного возмущения. – А ну выходите! Слышите, вы, мелюзга несмышлёная! Думаете, я вас не вычислю? Вот доберусь — никакой вам Детской недели! И уж точно без сахарных орешков!      Он продолжал ворчать, сбивая пыль посохом, будто выгоняя духов из каменных плит.      – И зачем, спрашивается, устраивать эти нелепые розыгрыши в зале памяти? Да ещё в час, когда приличные аколиты уже спят, а я, между прочим, только собрался заварить себе ромашку… – бурчал он. – А вы тут ритуалы, да вопли, да мерцания, как в дешёвом трактире! Устроили невесть что под боком у самого Архиепископа! Ещё бы костры развели и пир устроили...      Он ступил на ровный пол зала и, не прекращая монолога, щёлкнул крышкой на лампе, усиливая свет. Тот метнулся по стенам, по выбитым плитам, по пыли, словно ища, где прячется обман или хулиганство.      – Вот ведь точно, жаль, что сейчас не мои молодые годы, когда с посохом не только по полу, но и по голове мог при случае… – и тут он вдруг замер. Голос его запнулся на полуслове.      Он увидел.      Сначала — светлячок фонаря на полу. Затем — бледную руку, прижавшуюся к древнему камню стены. Потом — меч, тускло поблёскивающий.      И, наконец, — Ирэм.      Тень от неё была длинной, неестественной, вытянутой под углом, что делал её почти миражом. Она полусидела у стены, свет падал на её скулу, отчего та казалась похожей на вырезанную из пепельного камня статуэтку. Только глаза выдавали — она жива. Наблюдает. Дышит. Ждёт.      – Во имя Утера Светоносного!.. – пробормотал он, окинув эльфийку взглядом, в котором было всё: и испуг, и недоумение, и служебное раздражение, не знавшее, на что раньше реагировать. — Ты… кто? Что… ты здесь… учудила? Да ещё и с… оружием?      Ирэм молчала.      – Ты... ты не призрак? — осторожно уточнил он, не отступая, но явно не готовясь и приближаться. — Или, прости Свет, не одна из этих астральных проекций, что живут в заброшенных склепах? Эльфийка, да ещё и с оружием, да ещё и в нижних склепах кафедрального собора! Это уж чересчур.      Он приблизился, поднял лампу повыше. Свет лёг на лицо Ирэм — бледное, исцарапанное, упрямо молчащее. Она смотрела на него, как на кошмар, не уверенная, что это не ещё одно наваждение.      – Ответь-ка, дитя, – сказал он уже не так ворчливо, но осторожно, – ты... одна? Или с тобой ещё есть кто-то, кто решил вызвать тут демонов? Скажем, какие-нибудь фанатики или некроманты.      Ирэм попыталась ответить. Губы её дрогнули. Голос — словно сломанное пламя — застрял где-то в горле.      – Я... не знаю, – выдохнула она наконец. – Я не... я не понимаю, как...      Старик поморщился.      – Прекрасно, – заключил он. – Сначала тени, потом визги, потом всякие молнии через три пролёта, а в финале — потерянная девица с мечом в руке и без памяти о случившемся. Ну конечно. Всё как обычно.      Он закряхтел, потянулся к ней рукой.      – Поднимайся, дитя. Епископ Фартинг, если тебе это хоть что-то говорит. Я — заместитель Архиепископа Бенедикта по вопросам, скажем так... необычного. И если ты всё ещё настоящая — то боюсь, у нас с тобой очень серьёзный разговор впереди.      Он с удивлением — и почти восхищением — отметил, что её руки всё ещё сжимали оружие, хоть и дрожали от усталости. И в этом взгляде — впервые за всё его ворчливое появление — мелькнуло нечто похожее на уважение.      – Молодёжь нынче странная. Но упрямая. Это — хорошо. Даже если ты с Бездной переспорила. Но если ты всё же с Бездной... – он слегка ухмыльнулся, – ...то знай: у меня на такие случаи в рукаве святая соль. Работает с первого раза. И без побочных эффектов.      Ирэм не улыбнулась. Но губы её дрогнули — почти. Что-то в этом старике подсказывало Ирэм, что он гораздо опаснее, чем кажется. Потому что те, кто сражаются с тьмой, редко бывают по-настоящему светлы.      Ирэм колебалась. Неуверенность не была страхом — просто тело отказывалось верить в происходящее. Будто разум наконец проснулся, а плоть осталась в другом сне.      И всё же она вложила меч за пояс. Пальцы неохотно разжались, будто отпуская не оружие, а волю к жизни. Кинжал остался в левой руке — сжала так, что побелели костяшки. Слишком много теней ещё копошилось на границе восприятия, чтобы совсем довериться свету.      Фартинг, едва уловив это, лишь издал смешок — короткий, с ухмылкой, как у учителя, чьего ученика застали с ответом на устный экзамен в кулаке.      – Правильно, правильно, – буркнул он. – Пусть лучше руку сводит, чем жизнь терять от доверчивости.      Он вновь подал руку. Ирэм, поколебавшись, вложила в неё свою. Пальцы Епископа были на удивление крепкими. Сухие. Морщинистые. Но — живые. Настоящие. Вот только… холодные. Леденящие до костей. Будто касалась не человека, а мертвеца.      Она вздрогнула. И тут же почувствовала, как пальцы сжались чуть крепче, почти мягко, но с силой, не свойственной возрасту.      Фартинг криво усмехнулся:      – Старость. Кровь не греет. Зато ум, говорят, становится яснее. Ха! Хоть в чём-то польза есть.      Он подтянул её, крепко, почти без усилия.      Ирэм поднялась. Сначала на одно колено. Вздох. Потом, будто поднимая чужое тело, на ноги. В раненой ноге будто что-то застонало. Пульсация боли раскатилась от бедра до самой ступни, как чья-то злая насмешка: "Ты думала, всё кончилось?"      Нет. Не кончилось.      И всё же — она стояла. Дрожала, покачивалась, но стояла.      Ирэм оглянулась.      Каземат не изменился. Всё тот же потрескавшийся камень. Та же пыль. Но теперь — в отблеске двух ламп — он казался реальнее.      Фартинг меж тем отступил на шаг, позволяя ей отдышаться.      Она осторожно взглянула на Фартинга. Тот следил за ней внимательно, но не давил.      – Это... правда? – прошептала она, будто не Фартингу, а себе. – Я... здесь?      – А ты где хотела быть? – отозвался он, закатывая глаза. – На лужайке в Дарнассе? Нет уж, дитя. Добро пожаловать в Штормград.      Ирэм молча смотрела. Тяжело дышала.      – Так откуда ты здесь, дитя? – ворчливо, но не со злобой повторил Фартинг, чуть наклоняясь, чтобы снова разглядеть её лицо в свете лампы.      Слова застряли в горле, как зазубренные крючья. Она смотрела на него, на тонкие линии морщин, на желтоватые отблески в глазах, на пятна воска на подоле рясы — и не могла решить: живой он или... просто хорошо скроенная оболочка.      Она ощутила, как дрожит в ладони кинжал — дрожь почти незаметная, но такая, что словно пульсировал сам металл. Страх? Или недоверие?      И если это снова иллюзия?      "Что, если он — лишь другая личина той же твари?"      Фартинг стоял неподвижно, как старое дерево, укоренившееся меж камней. Его лампа бросала на стены мягкий, тёплый свет — как напоминание о чём-то живом, человеческом, не из этого каземата. В глазах его не было враждебности, но и наивности не было тоже. Только терпение. И настороженность.      Ирэм выпрямилась, насколько позволяли усталость и боль. Опираться приходилось на стену, будто та уже стала частью её самой. В каждом суставе — свинец. В крови — пепел. Она следила за ним — не глазами даже, всей кожей. Плечи дрожали от недавней боли, от холода, от чего-то большего.      Он, не дождавшись ответа, повторил:      – Ты же понимаешь, дитя, что просто так покинуть этот склеп тебе не удастся? Здесь не игрища ваших ночных разведок. Это — покои героев, павших у Врат Гнева.      – Я здесь не по прихоти, – тихо возразила Ирэм. Голос прозвучал глухо, но без дрожи. – И моё присутствие имеет свои причины.      Фартинг прищурился.      – Веские, надо полагать? Настолько веские, что дают право шататься по святыням, словно по ночному рынку?      Она не ответила. Склонила голову набок, и в её взгляде мелькнуло нечто — не издёвка, не вызов, но намёк. "Больше не скажу".      Он вздохнул — шумно, почти театрально, но без настоящей досады.      – Ты не скажешь, кто ты, не скажешь, зачем пришла… и, смею предположить, не скажешь, что тут вообще произошло. Уж не решилась ли ты призвать кого-то? Или... чего-то?      Он снова пригляделся к ней.      Ирэм молчала. И не шелохнулась.      – Но порядок есть порядок. И твоё проникновение в нижние склепы — даже при всех "своих причинах", как ты выразилась, — не может быть проигнорировано. Понимаешь же?      Ирэм не кивнула. Но и не отвернулась.      – Посему, – продолжал он, – раз ты не хочешь говорить со мной, тогда будешь говорить с тем, кому ты, возможно, поверишь больше. С Архиепископом Бенедиктом.      Он произнёс это имя, как ставят печать на документ. Но оно, как капля чернил, упало в тихую воду её сознания. Не громко. Но с определённой тяжестью, будто того, кто его носит, нельзя было вызывать напрасно.      Ирэм не шелохнулась. Ни вздоха. Ни движения века. Но внутри — будто что-то отозвалось.      Он уже являлся ей. Или... она так думала?      Она не могла быть уверена. Не сейчас. Не здесь. Всё могло быть ложью. Иллюзией. Или правдой. Но даже если это был он — то, кем он был на самом деле? Она чувствовала, как что-то вновь сжимается внутри. Имя Бенедикта — как удар по тем струнам, которые она не хотела трогать. Она слышала о нём. Слишком многое. И слишком разное.      Фартинг между тем повернулся в сторону выхода. Его ряса прошелестела, как сухая бумага.      – Ты не доверяешь. Я вижу. И, может быть, правильно. Штормград — не место для доверия, – сказал он, не глядя.      Он обернулся через плечо. Свет лампы снова лег на лицо Ирэм.      – Так что, дитя... Если ты молчишь, значит, ты готова отвечать за то, что натворила. И если уж ты не скажешь мне — скажешь ему.      – И что, ты отведёшь меня к нему сейчас? – тихо, с холодным недоверием спросила Ирэм.      – А что же мне с тобой делать, по-твоему? – хмыкнул старик. – К утренней мессе подождать? Нет, нет. Бенедикт не любит, когда важные вещи оставляют на утро. Особенно такие, как ты.      Она кивнула. Один раз. Коротко. И сделала медленный шаг.      Фартинг кивнул, словно прочитал в этом шаге её молчаливое согласие — или, может, только принял это за знак того, что беседа окончена.      – Ты можешь идти на своих двоих, дитя? Или мне позвать носилки?      Вопрос был не издевкой. Скорее... заботой? Или уловкой?      – Я дойду, – отрезала Ирэм.      – Надеюсь, ты умеешь держать язык за зубами, – пробормотал он. – Ибо то, что ты увидишь и услышишь в кабинете Архиепископа... может оказаться весьма важным, если он того пожелает      Фартинг шагнул в полумрак.      А Ирэм осталась на миг одна. В тени. Между светом лампы и пустотой. И только тогда позволила себе тихий вдох. Не облегчения — нет. Осознания.      Что бы ни было впереди, оно уже ждёт её. А значит — придётся идти.      – Следуй за мной. Молча, если хочешь. Но не отставай. Архиепископ не любит ждать.      Ирэм сделала шаг.      И тени вновь начали двигаться — не вокруг, а внутри.      Лестница уходила вверх — прямым, глухим маршем. Не было в ней ни изгибов, ни капризов архитектуры — только холодная решимость идти выше, в неведомое.      Ступени были гладкими от времени, стертыми до вогнутой полировки. Нигде не было и намёка на пыль, словно тут каждый день орудовала целая бригада уборщиков — хотя может так и было.      Никаких перил. Только стена — влажная, шероховатая, местами покрытая незримыми шрамами времени. Она шла вдоль лестницы, как немой свидетель, молча взирающий на всех.      Своды над головой низкие, давящие. Воздух не циркулировал — он стоял, пропитанный медленным дыханием старых камней и лампадным маслом.      Где-то впереди, за мутным светом фонаря, в полутьме Фартинг что-то бормотал.      Слова его плыли назад, как струйки дыма — лениво, бессвязно, ломаясь о неровности воздуха. Ирэм не сразу различила их — сперва это был просто звук: старческий, хрипловатый, с примесью досады и привычки говорить в пустоту. Он шёл, не оборачиваясь, и, казалось, говорил вовсе не ей — не себе даже, а самой лестнице, этим камням, что знали больше, чем любой живой.      – …никто теперь не слушает… все знают, как должно быть… книжки читают, а потом мечами машут, будто честь — это монета…      Пауза. Стук посоха. Ещё шаг.      – …не было тогда этих... как их… да и не нужно было, а люди — ну, люди были толковыми...      Он вздохнул — коротко, с нажимом, как будто вся тяжесть прожитого требовала выхода через одну-единственную ноздрю.      – …в Западном Краю тогда было иначе. Пока, конечно, не пришли те, что свободы захотели… без плуга, без клятвы…      Звук его голоса тонул в сырой кладке, и до Ирэм долетали лишь обрывки, как пожелтевшие страницы из сожжённой книги.      – …а теперь каждый сопляк — герой. Доспех наденет, знамя поднимет… а как пахнет кровь, не знает… а когда узнаёт — поздно уже.      Он не оборачивался. Шёл — упрямо, не торопясь. Голос его то стихал, то возвращался.      – А мы... мы ведь не были лучше. Просто... умели молчать, когда не знали.      Ирэм слушала, не отвечая. В этих словах не было смысла — не для неё, не здесь, не сейчас. Но в них было что-то странно живое. Бормотание Фартинга было, как стук его посоха: не направляло, но присутствовало. Упрямо, неотвязно, будто само пространство не признавало тишины без его голоса.      Они миновали ещё несколько поворотов — то вправо, то влево, — каждый из них словно открывал новую плоскость забвения. Камень под ногами становился всё суше, воздух — тоньше, будто сам путь устал быть под землёй и начал вспоминать небо.      И вдруг впереди — дрожащая перемена.      Свет.      Не вспышка, не откровение — нет. Он появился, как отголосок сна, как тёплый ветер сквозь щель в запертом склепе. Сперва — лёгкий отсвет на стенах. Затем — переливы. Цветные, тусклые, словно кто-то выдохнул радугу, умирающую на рассвете. Ирэм подняла голову — и в следующий миг тьма, державшаяся за плечи, отступила.      Они вышли в зал.      Просторный, высокий, наполненный молчанием, столь глубоким, что даже дыхание звучало как клятва. Под сводами, вытянутыми вверх, как приподнятые в мольбе руки, горел свет. Он не падал сверху — он сочился сквозь витражи.      Каждый витраж был окном в память. Там, в сиянии бледных красок, застыли фигуры — паладины прошлого. Без имён, без лиц, без лишнего. Только силуэты. Щиты. Молоты. Коленопреклонённые и стоящие. Стражи, забытые миром, но не этим местом.      Свет, преломляясь сквозь стекло, ложился на пол бледными мазками золота, алого и сапфирового. Он не освещал — он окрашивал. Камень под ногами стал мягче, благороднее. Стены задышали величием.      И всюду горело множество свечей.      Фартинг не остановился. Только замедлил шаг. Посох его звучал глуше, вкрадчивей, будто и он понимал: здесь нельзя говорить громко.      А Ирэм, сделав ещё один шаг вперёд, почувствовала, как с неё сползает не боль — нет, она осталась, — а что-то иное: ощущение хождения во сне. Свет впился в глаза, обжёг, но не прогнал.      Но вместе с этим, казалось бы, облегчением, Ирэм почувствовала и нечто иное. Нечто, чего здесь быть ну никак не могло. Не должно было быть по сути своей. Но оно было.      И это, чем бы оно ни было, потянуло к ней свои... щупальца?