Часть 19

Тихая кухня с тёплым светом стала уютным убежищем для двух людей. За окном — ночной город, а на столе — чашки с недопитым чаем. Мари сидит на подоконнике, завернувшись в мягкий кардиган, а Дима, напротив, прислонился к стене с недоверием в глазах. В атмосфере ощущается напряжение. Девушка заговорила первая, тихо, глядя в окно: — Он думает, что всё контролирует. Что может возвращаться, исчезать, играть с людьми — и они всегда будут ждать, восхищаться, верить каждому слову. Но он забыл, с кем имеет дело. Я не его фанатка. И не жертва. Я тоже умею играть. Дима, скрестив руки на груди, внимательно глядя на подругу, уточнил: — Ты хочешь ударить по нему публично. Заставить людей усомниться в нём. Ты же понимаешь, Мари, это не просто ответ — это война. Ты правда готова? Мари, обернувшись к нему, со стойкостью в голосе ответила: — Он начал это, когда влез в прямой эфир, когда втянул меня в игру, в которую я не соглашалась играть. Он воспользовался моим прошлым, моими чувствами… перед всей страной. Он развернул эту войну, когда начал покрупице разрушать мой внутренний мир, давил на больные точки, манипулировал прошлым и остатками чувств. Хотел любым способом вернуть меня под свой контроль, не обращая внимания, что доставляет мне дичайшую боль. Он перешел грань, когда вынес этот конфликт на публику… Вновь развернувшись лицом к окну, девушка всмотрелась в огни ночной Москвы. Ее переполняли странные, несовместимые друг с другом эмоции: злость граничащая с горькими слезами. Чуть проморгавшись, она вновь вернула взгляд на друга. — Дим, понимаешь, Егор потерял контроль над самим собой, его маниакальность начинает меня пугать, — немного замнувшись, она закусила губу, теребя края кардигана, — Да и чёрт возьми, я переживаю за его ментальное состояние. Мне кажется, он не сможет справиться один, — снова отведя взгляд, блондинка старалась сдерживать непрошенные слезы, — И в моменты собственной слабости, я хочу помочь ему, поговорить о том, что он переживает… Но понимаю, что это лишь усугубит ситуацию… и он воспользуется моими чувствами в который раз. Дима смотрел на неё внимательно. Не перебивал. Он знал, что сейчас каждое слово для неё — как шаг по канату. Затем, мягко, но уверенно сказал: — Ты не обязана его спасать. Особенно если это разрушает тебя. Он встал, подошёл ближе, присел на корточки напротив неё и взял её за руки. Его голос стал тише, но тверже: — Но если ты действительно веришь, что можешь ему помочь — не через месть, а по-настоящему… Тогда я с тобой. Только пообещай, что ты не потеряешь себя в этой войне. Мари посмотрела на него, слабо улыбнулась сквозь слезы. — Обещаю. Но мне нужно сделать это по-своему. Иначе он сгорит — и с ним сгорит всё, что было хорошего. Пойми, мой план не просто про месть. Это про справедливость. Я покажу, кто он без маски. Дима, вздохнув, опустил глаза к полу, будто что-то обдумывая. — Но ты ведь знаешь, как это будет выглядеть. Девушка, которая не смогла отпустить и решила мстить. Его армия фанатов… они поднимутся. Они не будут слушать, они пойдут на неё — на тебя. Ты готова к этому? Девушка ухмыльнулась, устремив взгляд в никуда, на лице засияла горькая улыбка. — Они уже идут. Каждый день. В комментариях, в статьях. Он молчит, и этим позволяет всему происходить. А я молчать не буду. Я не собираюсь кричать: «Смотрите, какой он злой!» Нет. Я просто скажу правду. Тонко. С иронией. В нужный момент. Пусть они сами сделают выводы. — И какой у тебя план? Блондинка откидывается назад, прокручивая свой план в голове в сотый раз, и смотря в потолок, продолжает: — Я не хочу мстить. Это было бы слишком просто — и слишком по-его. Я хочу сделать шаг тоньше. Шаг, который оставит след. Не шрам — а сомнение. Я долго думала. Он играет на публику, кормит их загадками, драмой, красивыми фразами и разбитым взглядом. Он умеет очаровывать даже болью. Его возвращение было идеально выстроено — песня, эфир, внезапное появление. Он будто ставит меня в ловушку, снова и снова. Но на этот раз — я не буду просто реагировать. Мой план прост: использовать его же оружие — чувства, образы, паузы между словами. Я дам интервью. Спокойное. Почти исповедальное. Без грязи, без лжи. Только правда. Только те фрагменты, которые заставят людей сомневаться. Я не назову его имени. Я не скажу «он сделал мне больно». Я скажу:

«Бывают люди, которые играют чувствами. Не потому что не любят. А потому что не умеют иначе. Они врываются в твою жизнь, будто огонь, и оставляют только пепел — а потом называют это искусством.»

Это сработает. Люди сами додумают. Его фанаты начнут спорить. Кто-то усомнится. Кто-то сделает монтаж. Кто-то сопоставит кадры. Я запущу цепную реакцию сомнений — и пусть он попробует ее остановить. Дима слушал молча. Его взгляд был сосредоточен. — Ты уверена, что хочешь в это лезть? — наконец сказал он. — Это ведь его поле. Он в этом мастер. — Я знаю. Но теперь — это и мое поле. Он привел меня сюда. А теперь пусть почувствует, каково это — потерять контроль. — Хорошо. Тогда мы всё сделаем правильно. Чисто. Ты не упадёшь вместе с ним — ты взлетишь. Они стояли в тишине, наполненной смыслом и напряжением. И в этот момент Дима понял — она уже приняла решение. И что бы это ни значило, он не сможет оставить её одну. Дима не сказал больше ни слова. Он просто стоял перед ней, пока Мари всё ещё сжимала губы, сдерживая дрожь. В её глазах плескалась боль — не театральная, не громкая, а тихая, глубокая, затопившая изнутри. Он протянул руку, неуверенно, будто боялся, что она отстранится. Пальцами легко коснулся её щеки — и не убрал руку, когда она не дернулась. Только большим пальцем аккуратно провёл по скуле, словно стирал незримую слезу. — Ты холодная, — прошептал он, почти беззвучно. — Сядь. Он направил её на диван, бережно, будто она была фарфоровой. Сам сел рядом, чуть ближе, чем обычно позволял себе. Мари не отодвинулась. Напротив — её плечо чуть коснулось его, будто это было нужно, чтобы остаться на плаву. Дима молча укутал её пледом до плеч, как будто это был не просто жест заботы, а барьер между ней и миром, слишком шумным, слишком жестоким. Несколько мгновений они сидели молча, слушая лишь тиканье часов. Он не задавал вопросов. Не давал советов. Только лёгким движением поглаживал её руку под пледом — не навязчиво, не намеренно интимно, а просто... чтобы она знала: он здесь. — Иногда мне кажется, что я тоже схожу с ума, — шепнула она наконец, почти не двигая губами. — Тогда будем держаться вместе, — ответил он спокойно. — Сойти с ума вдвоём — не так страшно. Она чуть усмехнулась, глухо, как будто через стекло. — Я не могу просто закрыть на это глаза, Дим, — прошептала она, глядя в никуда. — Он будто… разрушается изнутри. То, каким он был раньше, — это не выдумка. Это была правда. Только… теперь эта правда стала опасной. Он может натворить ужасные вещи, если его не остановить. Дима молчал, напряженно сжав пальцы в замок. Слушать её речи о Егоре было всё равно что смотреть, как человек тонет, держа в руке якорь, — и не отпускать. — Ты говоришь о нём, как будто он всё ещё тот человек, — выдохнул он, не поднимая взгляда. — Но он тебя сломал, Мари. Ты помнишь это? — Помню, — быстро ответила она. — Но я не могу иначе. Это… не про любовь. Это про чувства. Про то, что, может быть, если я не отвернусь, то ему будет за что бороться. Дима отвёл взгляд. Он знал, что она искренняя. Именно это и ранило — до боли. Потому что он начинал понимать: то, что он чувствует к ней, выходит далеко за рамки их отношений. Он молча протянул руку, и кончиками пальцев осторожно коснулся её ладони, не беря, не сжимая, просто давая почувствовать: я здесь. Она взглянула на его руку, а потом подняла глаза на него. Улыбнулась — нежно, благодарно, по-дружески. — Ты самый лучший, — сказала она. — Ты мой лучший друг, правда. Слово друг мягко, но точно ударило. Дима сжал губы, кивнул. — Конечно, — ответил он, отводя руку. — Всегда рядом. Как друг. И остался сидеть с ней, скрывая боль за спокойной улыбкой. Ведь если она видит в нём только опору — он будет ею. Даже если внутри всё уже пылает.

***

Квартира была тихой до болезненности. Только еле уловимый гул города за окнами напоминал, что где-то там продолжается жизнь — не здесь. В этой квартире жизнь будто застыла, выцвела и стала тенью прежнего. Пыль осела на подоконниках, занавески были чуть приоткрыты, пропуская холодный свет фонаря. Полумрак, запах сигарет и дорогого, но заветренного алкоголя. Егор сидел в старом кожаном кресле, чуть развалившись, как будто сползал с него под тяжестью своих мыслей. На нем был потрёпанный костюм — тот самый, который он надевал в лучшие времена, когда Мари была рядом. Галстук был затянут крепко, небрежно, не до конца ослаблен. Он не менял его со вчерашнего вечера. Бледное лицо, глаза с красными прожилками, полуразмытая тень щетины на щеках. Он выглядел не так, как привык себя видеть — не как звезда, не как харизматичный лидер, а как человек, которого забыли даже зеркала. В одной руке — бокал, в другой — бутылка. Он наливал себе без пауз, не мешкая. Виски был тёплым, потому что лёд в стакане уже растаял, как и уверенность в его голосе. Он смотрел на разбросанные по столу старые фотографии, обрывки писем, записи песен. Среди них лежало то самое фото: Мари обнимает его за плечи, улыбается, глаза сверкают, и он тоже — тогда ещё — был живым. Егор поднял снимок, задержал взгляд на её лице, будто впервые видит. И вдруг — резкое движение. Фотография с размаху полетела в стену. Щелчок. Треск стекла. Рама раскололась, и фото упало на пол лицом вверх. Он посмотрел на него и тихо прошептал: — Как же ты могла? Он встал, покачнулся — алкоголь взял своё, но ноги держали. Прошёлся по комнате, неуверенно, будто что-то искал, и вдруг резко ударил кулаком по деревянному шкафу. Боль — физическая — была ясной, чёткой, в отличие от всего остального. Он зашипел сквозь зубы и сел обратно. — Ты теперь героиня, да? — бросил он в пустоту. — Интервью, фан-встречи, улыбки. А кто я в твоих глазах, Мэри? Монстр, сумасшедший, манипулятор? Он засмеялся. Горько. Громко. Смех оборвался так же резко, как начался. Его взгляд потемнел. Он больше не выглядел уставшим — он выглядел опасным. — Но ты же знаешь меня, — прошептал он, глядя в темноту. — Ты знаешь, на что я способен. Он снова наполнил бокал, медленно. Точно, чтобы не расплескать ни капли. Парень посмотрел на окно, где отражалась его собственная фигура. Тень. Он будто говорил сам с собой. — Я разрушу всё. Если придётся. Но я не проиграю. Не тебе. Он поднял бокал, словно в циничном тосте. — За иллюзии. За любовь, которая отравляет. За игры, в которых нет победителей. И выпил до дна. Потом сел обратно в кресло, уставившись в потолок. Тишина снова захватила квартиру, но теперь в ней звучала угроза. Егор сидел, будто впаянный в это кресло, как в свою судьбу. Пальцы сжали бокал так крепко, что тот скрипнул. Он закрыл глаза, позволив себе короткое воспоминание — запах её волос, звук её смеха, как она босиком танцевала под музыку в этой самой гостиной. Всё это было сейчас невыносимо живым. Он резко встал, словно от этих образов стало жарко в груди. Прошёлся по комнате, выдернув шнур наушников из музыкального пульта. Включил запись — демо той самой новой песни. Голос был хриплым, на грани срыва, в нём слышались настоящие раны, не выдуманные. Он слушал её, как будто слушал исповедь. На экране его ноутбука мелькнули уведомления — заголовки новостей, фрагменты интервью Мари, свежие фото с фан-встреч. Он застыл, уставившись на один снимок. Она смеётся рядом с Димой, держит в руках кофейный стакан, её взгляд лёгкий, свободный. — Значит, так... — прошептал он. — Они теперь вместе? Или хотят, чтобы так подумали? Егор начал вслух анализировать, как на совещании. — Слишком много светских появлений. Твои высказывания в интервью — ни одного прямого обвинения, но каждое слово — как нож. Люди чувствуют... и верят тебе. Сильная позиция. Эмоции сдержаны, а посыл — убийственный. Он отвернулся от экрана и подошёл к окну. Его отражение смотрело на него из стекла с той же настороженностью, что он испытывал к себе самому. — Ты не оставляешь мне выбора, Мэри. В комнате звенела тишина, пока он не заговорил вновь, уже спокойнее: — Я знал, что ты не простишь. Но я думал, ты всё равно будешь моей. Через боль. Через ненависть. Через всё. А теперь ты не просто не со мной — ты против меня. Он подошёл к письменному столу, отодвинул стопку бумаг и достал планшет. На экране — незавершённый сценарий. Тизер, вброшенный на шоу, — лишь малая часть. Там был второй акт. Больше, глубже. Он планировал новое шоу, новый образ, новый удар. — Ты хочешь играть, Мэри? — произнёс он с ледяным спокойствием. — Тогда играем. Но я установлю новые правила. Он нажал "сохранить", глядя в экран, словно давая себе обещание. Его пальцы дрогнули, когда он начал писать сообщение продюсеру:

«Готов к следующему шагу. Включаем план Б. Подробности завтра. И не смей говорить Мари. Ни слова».

Сообщение ушло, и Егор снова остался один. Только не в тишине — в затаившейся буре.