***

      Яркие солнечные лучи давят на хрупкую роговицу глаза, из-за чего Оскар невольно щурится, пока взор его после переключается на обстановку вокруг. Оглядывается… Роскошная резиденция Целестина, состоящая из главного здания, огромной территории вокруг и невероятной красоты садов, что никогда не увядали. Ну, впрочем, может себе позволить. Интересно только, сколько денег простых смертных было вложено во все это великолепие. Машинально поправляет очки в квадратной оправе и вновь мельком проходится взглядом по рукописному документу, который он получил буквально неделю назад. И даже непонятно, почему решил поехать только сейчас: то ли из-за загруженного графика, то ли из-за непонимания, что вообще с этим делать. Оскар тяжело вздыхает, а после уже шагает вперед. Ладно, наверное, Целестин просто ошибся и все решится довольно быстро. Хотя… Разве могут быть ошибки при принятии подобного рода решений?..       Дверь в кабинет крайне неожиданно отворяется, а после с силой захлопывается, пусть и явно не намеренно, но, чем ближе Оскар к нему был, тем сильнее его переполняли эмоции, хоть и он прекрасно понимает, что нужно держать себя в руках. Холодные голубые глаза обращаются на сидящего за столом Целестина, который все же отрывает взор от бумаг и удостаивает взглядом вошедшего.       Как неожиданно и приятно, однако.       Несколько секунд они молча сверлят взглядами друг друга, но, кажется, никто не решается заговорить первым — ждут, когда это сделает потенциальный оппонент.       — Как это понимать? — первым все же сдается Оскар, чувствуя эту отвратительно неловкую тишину, что, кажется, лишь сверху прессом давила, а после кладет перед Целестином бумагу. Тот поначалу и не понял, что не так. Кратко пробегается взглядом по рукописным строчкам — обычная булла об отлучении.       — Это я у тебя должен спрашивать, — поначалу хмурится понтифик, вновь глянув на юношу, явно недовольный столь неожиданным визитом. — И что здесь непонятного? Ты отлучен от церкви.       — Но за что? — тот и правда все ещё искренне не понимает, ибо… Он вроде ничего такого криминального и не сделал за свою короткую жизнь, чтобы получить подобного рода письмо от самого наместника Бога на земле.       «Он правда настолько тупой или притворяется?»       — А что, сам не понимаешь? — Целестин произносит это с призрачным оттенком грубости, будто бы Оскар и правда совершил смертельный грех, чем и навлек на себя гнев праведный, но даже не понял этого. Однако после все же поясняет:       — Потому что ты взял его фамилию, — тонкие сухие губы скривились, будто бы даже в каком-то отвращении, словно он произнес нечто мерзкое и ужасное, а взгляд наполнился презрением.       Оскар, кажется, даже теряется от такого ответа. Пару секунд искренне не понимает, о ком идет речь, однако после на него все же снисходит озарение…       — Вы… Вы это серьезно?.. — звучит даже растерянно. Да и в целом это все было похоже на какую-то несмешную комедийную сценку. Он и правда меньше всего ожидал, что какая-то фамилия может стать для Целестина поводом для отлучения от церкви. — Это девичья фамилия моей матери. Что я сделаю, если они однофамильцы? Я не желаю носить фамилию Фридриха просто потому, что для Вас фамилия Герхарда является напоминанием о нем, — немец хмурит светлые брови.       — Да? Ну, тогда и меня не интересует, о чем там тебе фамилия твоего папаши напоминает… Он, определенно, поумнее тебя был, — Целестин пожимает плечами и сует Оскару обратно в руки бумажку. Тот лишь крепко сжимает её и ненадолго опускает голову. Взгляд вновь кратко пробегается по строчкам. Тяжело вздыхает и снова глядит на собеседника.       — Да, он самый умный в Ваших глазах теперь из всего нашего рода, — юноша закатывает глаза. — Просто потому что жопу Вам лизал. Только Вы ничем не лучше, раз даже не осуждали его.       Целестин поджимает губы, а в золотом взоре блеснула искра злобы. Да что этот сопляк себе позволяет? Такой же борзый, как и его прадед, ей-богу.       — Голова твоего прадеда у меня над троном висит. И ещё четверых — таких же еретиков, как и он. К ним хочешь?       Оскар ненадолго замирает. Да, он обратил внимание на них, когда его сюда вели. Ещё даже задумался, кому они принадлежат, но решил не зацикливаться, хоть и ему это показалось мерзким. И как Целестин только не брезгует? Они же здесь столько лет разлагались, воняли… Фу, какая гадость. И, что самое главное, ему не лень было их доставать.       — А что, всю территорию Мартину отдать хотите, который вообще атеист? — немец изгибает бровь. — Ну, что ж, это лишний раз докажет, что Вы просто лицемер, и ничего божеского в Вас нет.       — А у тебя молоко на губах ещё не обсохло, чтобы мои решения оспаривать и критиковать меня. Я уж надеялся, что ты пришел сюда, чтобы искупить свой грех, попросить прощения. А ты лишний раз доказал, что твой необузданный род погряз в ереси и даже не хочет признавать этого! — даже встает со своего места, но взгляда с немца не сводит.       — А я убедился, что Герхард принял верное решение, став протестантом, и мои предки не просто так на Вас и Ваши решения срать хотели.       — Проваливай отсюда! — рявкнул Целестин и указал на дверь.       — С превеликой радостью, — напоследок бросает Оскар, демонстративно рвет документ напополам и бросает на пол, лишь после выйдя из кабинета. Быстрым шагом покидает обитель, а сам чувствует неприятный осадок на душе. Отвратительно. Он хотел спокойно поговорить, пойти на компромисс, дабы Целестин отменил свое столь необдуманное решение. Даже не подумал, что Фридриха он уважает больше всех в его роду вместе взятых, и на благие намерения Оскара ему искренне наплевать из-за собственных неприятных воспоминаний, в факте существования которых виноват буквально он сам. Целестину плевать на веру, на соблюдение заповедей или хотя бы какое-то стремление к этому — он может просто забрать у тебя право на вечность, если ты заденешь его хрупкое эго. Ладно, все не так плохо. Лучше быть отлученным от церкви, чем подчиняться такому, как Целестин. В конце-то концов, ещё не все потеряно, и ему есть, куда податься.       ***       С того момента прошло уже три года, но для Целестина так ничего и не изменилось. Он до последнего надеялся, что Оскар вновь придет, встанет на колени, будет слезно вымаливать прощение. Даже денег даст, лишь бы он вновь сделал его членом тела Христова. Но нет… Вместо этого он просто погряз в обители ереси, как и все его предки. Все немцы одинаковые. И, того хуже, женился на жидовке, которую тоже обрек на вечные страдания.       Да покарает Господь Саваоф их и всех их потомков. Пусть они сгорят в адском огне и будут томиться в муках, ожидая великого Божьего Суда.