***

Ницца пахла согретой на солнце кипарисовой корой, морской солью и цветами, — странный, дикий город, в котором Мира то чувствовал себя на вершине мира, то мешал себя с грязью за очередной одинокой сигаретой на рассвете. Так Франция ему и запомнится: эмоциональной каруселью, на которой он покатал сам себя, сообщениями от Маги, которые читал украдкой, чтобы никто не видел его тупой улыбки, и запахом солнцезащитного крема, который размазывал по спине Эми каждое утро. А ещё — хрустом отельных простыней, на которых он втрахивал ее в постель, сладостью просекко, которое пил с ее отцом, и невыносимой тяжестью вины, таскать которую стало невозможно ровно две минуты назад, когда Эми развернула цветы и начала расставлять их по вазам. «Запизделся», — думает Мира. И не понимает, что теперь со всем этим делать. У него всегда были принципы или что-то на них похожее — какие-то моральные ориентиры, границы и рамки, в которых первым же пунктом шло: не пиздеть. Ничего, лучше честности, люди ещё не придумали — это же так легко, так просто: говорить только правду и себе, и другим, не плести паутины из слов, не запоминать, что, когда и кому сказал. И было действительно легко какое-то время. Было легко признаться Маге, что поцеловал красивую девочку на тусовке в Новый год, было легко сказать Эми, что задержится на пару дней в Белграде после буткемпа, потому что хочет побыть с Магой. Только первому он сказал, что это для прикрытия и успокоения родителей, а второй и вовсе не объяснил, зачем ему надо с Магой быть. Тогда все и началось — с маленькой, незначительной лжи, которая выросла в итоге вот в это. В Эми, подрезающую цветы с такой счастливой улыбкой, что Мире хочется от удушающего чувства вины вбить себе гвоздь в череп, и в Магу, который ещё утром спросил, мол, что это, парные браслеты, Мира, на свадьбу позовешь? — но так и не получил ответа. Потому что Маге можно будет соврать и попозже, а Эми — вот, стоит, втыкает стебли в воду и думает, что все хорошо. Если бы она только знала. Мира прикрывает глаза и откидывается головой на спинку кресла, затягиваясь сладковатым дымом одноразки. Выбрать между ними невозможно: Мира в них обоих — по самое дно души, они у него внутри словно два куста, проросшие сквозь две половины сердца, каждое легкое, каждую почку, поселившиеся в нем так, будто всегда там жили. Выбрать — значит половину себя искромсать ножами, и Мира просто не может. Не может. И все-таки должен. И ответственность понести, и наказание получить, и просто внести ясность в ситуацию. Поэтому электронку он откладывает на подлокотник, подходит к Эми со спины, кладет руки ей на бедра, наклоняется и целует в шею — туда, где едва заметно горчит парфюм. — Слушай, хочу, вот, кое-что сказать тебе, — шепчет он. Эми оборачивается, отодвигая вазу, улыбается: думает, наверное, что Мира сейчас подхватит ее под задницу, усадит на столешницу, трахнет прямо тут, и Мира бы так и сделал, если бы чувство вины не приказало сердцу перестать качать кровь. — Знаю, что прозвучит как п-пиздец, но… Я, в общем… Как же тяжело. Безумно, удушающе — Мира жмурится и ловит речевые судороги, мысленно пинает себя ещё сильнее: смотри, она даже не знает, что не должна рядом с тобой так улыбаться. Отчаяние накатывает волной, и Мира выплевывает слова, не подбирая выражений, просто чтобы не передумать. — Я с парнем трахаюсь. С Магой. Вот. Прости. У Эми даже выражение лица не меняется. Она ещё где-то там, на море, и видно: пока не собиралась мыслями оттуда возвращаться, потому что не за чем: хочешь, чтобы жизнь была праздником — живи так сознательно каждый день. Она и живет: вот цветы, вот тяжесть золотых клеверов на запястье, вот Мира, у которого наконец-то действительно много времени для того, чтобы побыть вдвоем. Мира ей завидует: в ее реальности по ее же воле не существует его телефона, перевернутого экраном вниз, его пропахшей сигаретами бессонницы и отстраненных взглядов в стену. Мире кажется, она не настолько дура, чтобы так долго ничего не замечать, но по какой-то причине выбивать признания не торопится — может, считает, что это глупо, унизительно и совсем не подходит их очень осторожным отношениям, — и просто ждет. Только к тому, что он захочет вывалить это все вот так неожиданно, посреди вечера, который собирался быть спокойным и тихим, не готовы они оба. — Что? Улыбка держится на ее лице, как приклеенная: она легкая, с налётом отпуска, но глаза становятся серьезными, а брови сдвигаются недоуменно, будто из слов, которые Мира произносит на вроде бы знакомом языке, никак не складывается что-то осмысленное. — Это шутка такая? Типа, пранк? Эми заглядывает ему в лицо, осторожно, с тихим стуком откладывает секатор на стол, потом отходит сама — резко сбрасывает его ладонь с бедра, трёт шею, которой Мира коснулся поцелуем, делает несколько шагов в сторону. Выпрямляется, вся напряженная и занемевшая, складывает руки под грудью и вскидывает подбородок. — Если шутка, то доставай камеру. Так себе получилось. Мира стоит, смотрит и молчит — ждет, пока первый шок пройдет, и она осознает: он не шутит, не издевается и даже не снимает тупой видос на память: он говорит правду, и в его глазах, наверное, слишком много вины, потому что доходит до нее ужасающе быстро. Ничего не меняется, кроме взгляда: глаза у нее темнеют, как небо перед грозой, и Мира чувствует себя бездомным котом, которого люди гонят из подъезда в проливной дождь. — Хочешь сказать, что изменяешь? Мне? — наконец говорит Эми; давит на одно-единственное слово, будто ничуть не тронутая другими подробностями, едва заметно передергивает плечами и спрашивает: — Давно? А Мира не знает, что ответить. Кому он изменяет? Ей? Или ему? Или им обоим сразу — какая, в сущности, разница? Мира несет эту информацию Эми, а не Маге, по двум причинам: во-первых, потому что она невовремя оказалась рядом, а во-вторых, потому что Маге он ничего не обещал — как и Мага ему, вообще-то, а вот: на свадьбу позовешь? — все равно считает его своим. Мира не знает, понял бы Мага, если бы все это он выложил ему? Понял бы, что девочка, которая была чем-то несерьезным, каким-то милым развлечением, ужасно на Магу похожим и непохожим одновременно, в какой-то момент стала такой же важной? Понял бы, что Мира не любит кого-то из них больше, он просто будто пополам расколот и по этому разлому все в нем ноет, гудит, трещит и плачет? — Я, — хрипит он, теряет голос. И уверенность, и смелость, и вообще все на свете — и Эми, кажется, теряет тоже. — Я с ним да-давно, но… Мы просто… «Возьми себя в руки», — бросает он сам себе. Начал говорить — ебашь до конца, напролом, как в Доте, как когда пытаешься отдать жизнь за Денчика в миду или спасти жопу Маги в файте. Тут тоже своего рода файт, только игра въебана с нулевой, драфт хуевый — один в два, и у обоих куча станов и пассивок конкретно против Миры. Эти черные волосы. Бездонные чернющие глаза. И вот этот характер, который ни за чем не спрячешь: ни за крепким, но зефирно-мягким, податливым телом, принимающим член под шепот, умоляющий быть тише, чтобы не будить соседей на буткемпе, ни за хрупкостью загорелых плеч и полутора метрами роста, в которых умещается слишком много силы, ума и самоуверенности. Может, Мира ошибся. Может, проще было бы снести гнев Маги и сломанный нос, чем Эми, глядящую так, что подгибаются колени. — Я просто трахаю его во время буткемпов, — хрипит он. Врет, конечно, ничего у него с Магой не просто, и все те слова, что он говорит, звучат жалко и нелепо: так, что самому себе хочется сломать ебальник. — Я повел себя, как м-мудак, да? Прости. Если с-сможешь, пожалуйста. Эми остается недвижимой, только пальцы на собственных плечах сжимает крепче, но Мира достаточно хорошо ее выучил: это не нервы, а попытка себя сдержать, потому что вспылить — легко, но никакой пользы от этого не будет. Холодная, расчетливая, она смотрит на него так, будто не узнает, и ее голос звучит, как издалека: — Простить? Мира слишком хорошо представляет, как все ее представления о нем в эту секунду рушатся. Вот вроде вчера они планировали совместные отпуска, знакомились с родителями, обсуждали, не стоит ли им жить вместе, если Мира все равно приезжает на пару дней в месяц — а теперь Мира говорит ей такое и смотрит так, будто под ее взглядом сейчас сломается. — Зачем мне тебя прощать? Ты должен был справиться с этим сам, — рубит она, щурясь и не отводя взгляда, заставляя смотреть себе в лицо и слушать. — Расстаться со мной или с… С ним. Сделать что-нибудь, понимаешь? А ты не мудак. Ты идиот. Мира смотрит на нее, как загнанный заяц, — Эми на секунду отворачивается, чтобы куда-нибудь себя примостить, чтобы отстраниться совсем, удержать голову в холоде и не сделать какую-нибудь необдуманную глупость: она ненавидит глупости, странно, что вообще выбрала Миру. Неслышно скользит по полу стул, Эми закидывает ногу на ногу, зачесывает распущенные волосы к затылку и задает совсем не те дурацкие, нелепые вопросы, которых Мира от нее ждет и которые на самом деле не имеют никакого смысла. Не зачем, почему, как-ты-мог, чего-тебе-не-хватает — нет; она говорит: — Объясни тогда, чего ты хочешь. К чему это всё? Будешь обещать, что бросишь его, или хочешь, чтобы я тебя с миром отпустила? Об этом можешь не просить — иди, дверь открыта, я унижаться не буду. На какой результат ты надеялся, Мира? Мира и сам не знает, на что можно было в этой ситуации надеяться, но понимает, что лучше бы он все-таки отнес свои признания Маге. Мага бы орал, шипел, бил его, может быть, — дал бы хоть какую-то реакцию, кроме вот этой холодности со скользящим между строк «ты жалкий». От этого почему-то даже не виновато — больно, стыдно и печет щеки. На что он надеялся? Что она позволит ему быть с ними обоими? Сказать такое вслух означает, во-первых, признать, что Мага тоже важен, а во-вторых, расписаться в своей отчаянной слабости. Не таким Мира хотел с ней быть, не эту часть себя хотел показать, и получалось же какое-то время, и казалось, что вот он, такой и есть, но целостность иллюзии нарушается, и Мира показывает, наверное, худшее, что в нем есть, — жадное, засасывающее в черноту желание быть нужным, важным и незаменимым. А Эми смотрит на него так, что Мира вспоминает, что он всего лишь случайно разбогатевший мальчик из украинской глубинки, а она — звезда интернета с пяти лет, воспитанная, как королева. Мага ведь такой же: едва заденешь его гордость, и он холодеет так, что отмороженные пальцы собираешь по всему полу. Мира, может, и не пара им вовсе. Он вздыхает, трет цепочки на запястье и тяжело сглатывает в момент, когда осознает: что бы он сейчас ни сказал, что бы ни сделал, она все равно уже никогда не увидит в нем его прежнего, никогда не будет уверена в нем, как раньше, и никогда не посмотрит так же, как смотрела всего несколько минут назад — будто нашла в нем все, что на самом деле искала. Мира прикрывает глаза и сжимает кулаки так, что пальцам больно. Если он все проебал, остается только одно — честность, которая, может, и не нужна уже никому, зато даст Эми понять окончательно, что он такое. Даст ей возможность видеть вещи такими, какие они есть. Мира открывает глаза, смотрит в ее, умные и будто бы чуточку снисходительные, и решается. — Я люблю тебя. И его. Надеялся, что, вот, что ты дашь мне быть с-с вами обоими. — Вдохнуть, расправить плечи — принять ответственность за всю хуйню, что он натворил, как учил отец давным-давно. — Если это для тебя п-приемлемо. Если нет, я уйду. Проходит несколько секунд — и Эми вздыхает почти с облегчением. Мира сначала не понимает, почему, а потом до него доходит: если бы он продолжил путаться в словах, бледнеть и мяться, если бы дальше пытался оправдаться, она бы не выдержала и выставила его, не дав даже разбросанные по квартире вещи собрать в охапку. Но он берет себя в руки и делает то, что должно, то, чего она от него ждет, — дает возможность взвесить на весах свои труды, время и чувства, вложенные в Миру — и его поступок. Дает возможность назначить цену за искупление. Мира видит в ее глазах, как там, глубоко внутри, ворочается что-то густое, холодное и яростное; Эми шумно вдыхает полной грудью — и наконец размыкает губы и нарушает повисшую тишину. — Я тебя поняла. Иди сюда? Вопрос на конце фразы звучит почти вежливо, но рука протягивается повелительно, требовательно. Эми терпеливо ждёт, рассматривает его лицо — Мира вкладывает свою руку в ее и чувствует, как сухие пальцы сжимаются на ней цепко и твёрдо, будто собираются переломать все кости. — Ты сказал, ты его просто трахаешь, — говорит она; поднимает глаза вверх, чуть тянет Миру на себя, заставляя немного склониться, и там, за черной радужкой, серьёзность такая, будто они сейчас будут обсуждать условия сделки. — А он тебя? Мире вдруг отчего-то кажется, что это сделка с Дьяволом, а правильного ответа не существует. Он не знает, что она хочет услышать: понятия не имеет, что Эми вообще думает о таких отношениях, они никогда это не обсуждали, незачем было, не дошли ещё до стадии, когда задаете друг другу тупые вопросы от скуки и находите на них неожиданные ответы. И Мире стыдно, потому что «нет», но и «да» отчасти тоже: Мага его не ебет… но Мира очень этого хочет. Он наклоняется еще чуть ниже, стараясь не сутулиться, пытаясь сохранить во внешнем виде хоть каплю достоинства, и просто надеется, что всего этого в его взгляде прочитать невозможно: не телепат же она, не сможет залезть ему в голову, и пульс у Миры чаще не станет, потому что ответит он правду. — Нет… И, ты все равно спросишь, нет, и н-не сосал ему тоже, — медленно произносит он; вздыхает напряженно, сжимает в ответ тонкую руку, чтобы убедиться: это всё реально. Пальцы в ладони маленькие и хрупкие — Мира бережно поглаживает большим пальцем загорелую кожу и глубже вглядывается Эми в глаза, ожидая приговора. — Хорошо, — наконец говорит она и ладонь Миры перехватывает снова: не позволяет цепляться за себя, вместо этого сжимает запястье, укладывая подушечку большого пальца поверх вен, и хмыкает. — Странные у вас отношения, конечно. Вроде, в этом и штука, что вы, ну... взаимозаменяемые, нет? На двоих тебя ещё хватает, удивительно. Но это хорошо, Мира, правда. Она подаётся ближе, вытягивается, отбрасывает с лица длинную прядь, обжигает выдохом губы Миры и, видимо, ничуть не смущенная взглядом снизу вверх, прямо в глаза раздельно и медленно проговаривает: — Потому что я хочу того, чего у него нет. Тебя. Всего. Согласен? — Как? — выдыхает Мира раньше, чем успевает подумать. А потом все-таки думает две секунды — и понимает сам; хмурится едва заметно, поджимает губы и реакцию выдает совсем типичную: — Ты с ума сошла? Голос у Миры ровный, а в груди пылает так, что он тут же забывает все ее язвительные комментарии — в голове не остается вообще никаких мыслей, только странное, не облекаемое в слова чувство, которое тянет его ниже и заставляет прикоснуться сухим поцелуем к ее мягким губам. Зачем? Мира понятия не имеет. И в собственных эмоциях разобраться не может, просто смотрит и смотрит туда, в эту черноту, абсолютно адскую — принимай условия или уходи, Мира, слышишь? Он моргает медленно, окатывает ее взглядом от макушки до кончиков пальцев ног, возвращается к глазам, крутит в голове один вопрос: стоит ли делать вид, что это предложение его оскорбляет, или Эми уже по взгляду его поняла, что он хочет? Вот же, дают то, чего Мира не смел даже просить у Маги: предлагают в открытую, надо только согласиться и поддаться, всего лишь уступить сейчас, чтобы дальше... А дальше что? Мира отодвигается буквально на несколько сантиметров, возвращая себе способность соображать. Она же этого не хочет, просто унизить так собирается, поиграться, заставить расплатиться за то, что наделал хуйни, а потом, вероятно, бросить, потому что: — Ты же после этого м-меня видеть не захочешь. Или такой план и есть? Отомстить и потом выгнать? На тебя н-не похоже. Мира даже осознает не сразу, что вывалил эту мысль прямо ей в лицо вот так, не подбирая слов; что она, вероятно, любое его сопротивление расценит как предлог закончить переговоры, но, уже озвучив, решает, что так будет лучше, чем позволить ей издеваться. — Если хочешь просто отомстить, выбери другой способ. Сексуальное н-насилие — не моя тема. — Почему сразу насилие? — спрашивает Эми, запястье Миры стискивает сильнее и бегает взглядом от одного зрачка к другому. — Если ты думаешь, что я надену шпильки и буду тебе ими яйца отдавить пытаться, то нет. Иногда хочется, но не сейчас. Да и, знаешь... Мира смотрит, как она облизывает губы, вдыхает, тянет несколько секунд, а потом продолжает спокойно: — На Магу же ты смотришь после этого. Раздвигать перед тобой ноги сейчас — как-то чересчур, и ты снова будешь брать, а я хочу тебя себе, не наоборот. Мужчины же так делают? Присваивают. Она говорит, говорит, а в глазах разгорается что-то древнее и жгучее, будто собственные слова её подстегивают, заставляют тянуться выше, шептать Мире в губы, едва их касаясь, сталкиваясь с ним кончиками носов и упрямыми лбами, — а потом и вовсе соскакивает с места. Разница в росте в этот момент не играет никакой роли: Эми толкает Миру в плечо, выпрямляется, маленькая, но налитая силой, и свободной рукой ловит его подбородок. Оглаживает скулу, цепляет большим пальцем родинку над губой — почти ласково, будто видит в первый раз, — надавливает с усилием и заставляет наклониться к себе. — Ты говоришь, тебе нужны двое. Мира молчит, а Эми будто о свои собственные слова запинается — замолкает, хмурится, дыхание задерживает на секунду, будто пытается понять, где и в чем ошиблась, — а потом пробует ещё раз, будто подбирает ключ к загадке: — Хочешь быть нужным двоим. А я прошу тебя одного. Может, так тебе будет достаточно? Мира стоит, застывший, как насекомое в янтаре, и с виду, наверное, кажется, спокойным, но внутри у него от этих слов разгорается паника и ужас. Как? Как можно было ударить точно в мишень буквально с завязанными глазами? Мире нервно. От всех слов, которые он слышит, от ее намерения присвоить, от того, что она говорит про Магу. Хочется бросить, мол, знаешь, Мага — это совсем другое, но своя же голова подкидывает: ты ебешь его два года, а он все ещё не твой. Зато Мира — его, и вот здесь-то логика у Эми рушится, потому что все это присвоение с членами в отверстиях не связано никак. От этой мысли легче и сложнее одновременно. Мира смотрит в чужие глаза сверху вниз, обтекает вниманием плечи — ну, что она может ему сделать, способна ли она реально причинить ему вред без его согласия? Ей для этого надо связать его, приковать к батарее и чем-нибудь накачать, чтобы точно не дергался, потому что во всех остальных случаях скорее Мира ее надломит, чем успеет она. — Ты думаешь, — начинает он, и по губам расползается какая-то странная улыбка: Мире самому непонятен смысл ее присутствия, ему ни разу не весело и не смешно, — ты с-сможешь со мной справиться? Мира дергает ее за руку на себя, утыкает носом в грудь, а потом разворачивает их обоих и толкает ее поясницей в край столешницы, зажимая между собой и деревянной панелью. Маленькая. Хрупкая. Мира может сломать ее до основания, пересчитать все кости, разодрать все сухожилия. Интересно, вот так себя чувствуют мужчины, которые жен своих пиздят? Такое же у них внутри спокойствие от осознания, что они просто могут? Мира тянет носом запах ее волос и легкий шлейф почти выветрившегося парфюма; сжимает сильнее руку, за которую схватил, и чувствует, как чужая на его запястье стискивается тоже. Смелая. Бесстрашная. У нее даже дыхание не сбивается, ни капли не учащается пульс, есть ли у Миры шанс не подчиниться? Мягкий поцелуй ложится на висок, в жестковатые темные волосы. Мира вдыхает, набираясь смелости, облизывает губы и выдыхает Эми на ухо: — Ну, попробуй. Мягкий смешок обжигает щеку. — Зачем мне пробовать? Ты смешной. Так странно: у неё нет брони из мышц и силы, но есть броня из гордости, тонкие и жесткие листы металла, о которые Мира бестолково режется, как об острые лезвия обратки. Она об этом знает: наверное, поэтому не сбивается в твердый напряженный комочек, не тычется носом в его шею, и поэтому же расслабленно отпускает его руку, чтобы положить ладонь Мире на поясницу. Мягкая и ласковая, она гладит, а потом — давит и заставляет прижиматься телом к телу крепче, проскальзывает под ткань футболки, сминает аккуратно, но сильно нежную кожу. — Я не буду с тобой справляться, Мира, понимаешь? Горячие, обжигающие пальцы скользят по выступающим позвонкам, между лопаток, ещё чуть выше — задирают футболку и вплетаются в волосы на затылке: не дерут и не дёргают — прочесывают мягко, почти ласково. Эми, уже, видимо, знающая там, внутри себя, что Мира согласен, расшифровавшая это приглашающее на дуэль «попробуй», всё равно ещё не понимает, как с Мирой можно, а как — нельзя, и бьет наугад: оттягивает Миру от себя, некрепко сжимая корни, чтобы снова заглянуть в лицо. — Ты согласился, значит, сделаешь то, чего я хочу. И сам будешь хотеть того же — никакого насилия. А ещё не будешь на меня смотреть, как на пятилетку, которая пытается разгрузить вагон, правда же? Трахнуть тебя — не сложно, а приятно. Она улыбается одними уголками губ, будто улыбкой пробует замаскировать то, как инстинктивно у неё сжимаются бёдра, но Мира все равно чувствует это движение, чувствует, как от её тепла им обоим становится жарко и душно. — Сейчас, например, пойдёшь в душ, — продолжает она. Мира слушает, не дыша, и тяжело сглатывает вязкую слюну. — Сам же всё знаешь, раз так долго с Магой? Или тебе, — взмах ресниц, острый взгляд, на дне которого — черная смола, еще не кипящая, но уже идущая первыми пузырьками; пальцы Эми стискиваются чуть крепче и она выдыхает ровно: — нужно, чтобы с тобой справились? Мира вдыхает резко и едва заметно выгибается, пытаясь задницей подставиться под ладонь. Сначала делает, потом понимает, что сделал, а уже потом, выдохнув прерывисто в чужие волосы, осознаёт: это будет хорошо. Он едва слышит, что она там говорит; в голове только белый шум и грохот сердца, бьющегося где-то в горле — Мира облизывает губы, медленно моргает, переваривая ощущения, и чувствует, как в животе становится совсем горячо, а под плотной тканью штанов твердеет член. — Может, и нужно, — хрипит он; пробует отодвинуться — и не может, придавленный к месту ее обжигающим взглядом, укладывающимся поверх плеч раскаленным золотом: Мира чувствует себя ценным, но покоренным. — Но ты уже, так? Эти слова — то ли ей отсечка, то ли самому себе. Мира пытается взять себя в руки, подумать ещё раз о том, какой Эми во всем этом интерес, хочет ли она этого на самом деле, или трахнуть его — лишь инструмент, сам по себе не ценный ни разу, годный лишь на то, чтобы обернуть его в позор, которым она Миру укроет, когда он кончит на ее пальцах. Но думать не получается, он крутит в голове ее слова — и возбуждение тянет его все глубже с каждой новой секундой. Мира отпускает ее ладонь, поднимает вверх руки, обхватывает лицо, смотрит в него, изучает мягкость черт, горящие глаза, которые сверкают так, будто она правда хочет, и шепчет прямо в губы: — Какая же ты… Слов нет. И целует, вжимаясь так крепко, чтобы не могла ни отстраниться, ни убежать, но руку ее из волос не убирает, оставляет возможность держать и командовать. Эми жмурится, шумно вздыхает в поцелуй и плотно смыкает губы, не допуская к себе — но только на считанные секунды, а потом целует сама так, как делает это всегда, когда они остаются наедине — напористо и жадно; наматывает его волосы на пальцы, тянет ещё немного и теперь не дает отвечать вовсе: цепляет зубами нижнюю губу, толкается языком внутрь, вычерпывая из Миры дыхание. Ее пальцы смыкаются на его шее: она не давит, не лишает кислорода, но обозначает давление, а следом с силой, которой Мира от нее не ожидает, отталкивается от столешницы и меняет их местами. — Не ты ведешь. Я, — шипит, шкворчит, изжаривая их обоих, обжигая дыханием щёку, и диковато прикусывает тонкую кожу у самого угла челюсти. Мира смотрит ей в глаза: зрачки расширяются, глянцево, хищно бликуют в свете слабой лампочки. Её чуть потряхивает, и эта вибрация колеблется между ними двумя так, будто они шарики на концах Колыбели Ньютона, передающие друг другу эмоции вместо инерции. — Я сама тебя раздену, — тянет Эми, размашисто, неаккуратно дергает и так уже задранную футболку выше, спешно выпутывает из её рукавов его длинные руки, успевая загрести в маленькие ладони и огладить столько кожи, что Мира чувствует её везде; тряпка летит на пол. — Сама растяну, свяжу и заставлю тебя скулить. Мира выдыхает короткий, бесконтрольный стон, а Эми, не давая ему одуматься, лихорадочно обшаривает его плечи, выглаживает бока и грудную клетку, оставляет свое дыхание испариной на ключицах, — а потом опускает ладони ему на задницу, сжимает, тянет на себя и вниз, вынуждая пригибаться, протискивает острое колено между ног и зажимает бедром набравшийся крови член, выбивая из Миры мелкую дрожь. — Но ты все ещё мне изменил, — хрипит она. — Поэтому трогать меня тебе нельзя, пока я не разрешу. Слышишь? Кончики ее пальцев путаются в резинке его штанов, дергают неловко и проскальзывают под ткань: кожа к коже, обжигающе ярко; руки сминают ягодицы, чуть разводят в стороны — Мира выдыхает в воздух какой-то совершенно жалобный звук, и в глазах напротив читает безмолвный вопрос: нравится? Пиздец. Мире просто пиздец, как нравится, и он не понимает, с чего его мажет больше: с того, что он наконец чувствует на себе жадные, голодные руки, или с того, что эти руки — такие маленькие, нежные и вроде бы безопасные, но горящие такой уверенностью и желанием, что Мира не может и не хочет им сопротивляться. Он вспоминает, как в отеле целую неделю таскал Эми по кровати, втрахивая в мокрые простыни, как забирался между ее ног головой и вылизывал, пока не начнет просить вслух, как потом надевал ее на себя, умирая с разницы их размеров: думал временами, что сломает, что порвет, что его ладонь, накрывающая обе мелких груди разом, однажды сожмется слишком сильно и оставит на нежной коже синяки. Правда в том, что он делал это всё, пока ему позволяли. И ещё в том, что кожа у него самого гораздо более нежная, сгорающая под солнцем за пять минут, расцветающая синяками от малейших грубых касаний. И в том, что сейчас контраст убивает еще сильнее как раз по причине того, что Мира, на самом деле, никогда всерьез не думал, что эти руки могут сотворить с ним такое. Что он будет смотреть на девочку и желать ее внутри любым способом, что прогнется не под Магу, у которого в руках столько силы, что может задушить одной левой, а под вот это хрупкое существо, ставящее его на место всего лишь парой фраз. Мира стонет сдавленно, подается навстречу и облизывает губы, а потом выдыхает ответ на вопрос, про который уже все как будто забыли. — Слышу. Несмотря на весь этот жар, внутри все равно зудит страх оказаться после всего этого брошенным, но Мира позволяет себе в него окунуться, довериться и просто посмотреть, что будет. Может, Эми остановится на середине, даже не сможет довести дело до конца. Может, ей так понравится, что она не захочет его больше отпускать. Может, после всего, что она увидит, Мира больше не сможет потрогать ее никогда. Все равно он не узнает, пока не попробует. Мира вжимается членом в её бедро, хрипит едва слышно, когда руки на ягодицах сжимаются крепче, весь дрожит от желания сделать больше, впустить глубже, вывернуться перед Эми наизнанку всеми своими попрятавшимися по извилинам тараканами и скелетами. Но есть пока проблемы и более важные, и Мира о них напоминает. — Но мне все равно надо в душ, — хрипит он. А Эми надо десять минут в одиночестве, чтобы понять, правда ли она этого хочет, потому что сейчас она выглядит совсем пропащей: глаза горят, взгляд затуманенный и направленный куда-то внутрь себя: она даже откликается не сразу, только руки у Миры на заднице сжимает крепче и трется губами и лбом о его плечо, мажет по шее кончиком языка, всхрипывает неразборчиво что-то, что Мира даже не берется переводить на человеческий язык. Но проходит несколько секунд, и она себя останавливает; крепко стискивает Миру в руках, — сдавливает даже худыми предплечьями, — ведет бедром по члену вверх-вниз, кусает губы и тянет: — Надо. Я… — Голос сипит, будто у нее полная глотка стекловаты; Эми соображает ещё несколько секунд, а потом кивает, убирает руки из его штанов, звонко щелкая резинкой напоследок, и добавляет: — Иди. Дождусь тебя в кровати. Это даже звучит непривычно: обычно это Мира её ждёт по десять-пятнадцать минут, а то и по полчаса, если шоппинг удался, и она хочет ему что-то показать (всё это что-то мгновенно срывается с ещё мокрого тела), а теперь — вот: ждать будут его, и от этой мысли становится еще жарче, когда она добавляет: — Не одевайся, если не передумаешь. Хочу тебя видеть всего. Сразу. Мира стоит так, прилипнув к столешнице, ещё с полминуты, разглядывает Эми, которая будто бы совсем приходит в себя, и на мгновение пугается, что это она сейчас передумает, и ничего не будет. А Мире хочется, хочется так невыносимо, что член пачкает белье смазкой, и оно трется о головку мягко и влажно на каждом движении. — Хорошо, — хрипит он; отрывается от кухонной тумбы, осторожно сжимает в пальцах ладонь Эми без какой-либо вменяемой цели, просто пытается показать, что он рядом, что правда ее любит. Даже если она сейчас передумает и начнет кидать его вещи с балкона. Мира уходит в ванную, и там, в тишине, оперевшись руками на бортики раковины, смотрит в зеркало. Интересно, что Эми в нем нашла? Что нашел в нем Мага? Мира плещет в лицо ледяной водой, растирает ее по шее, приводя себя в чувство; потом снимает вещи, складывает их на крышку корзины для белья, забирается в душ, врубает едва теплую воду и застывает. А делать-то что? Вдох. Выдох. Мира хватает с полки шампунь и намыливает голову, просто чтобы чем-то себя занять, а потом пытается сообразить, насколько чистым он должен быть, чтобы Эми ни во что не вляпалась, и вспоминает Магу с его готовностью трахаться каждый вечер с условием «только резинку надень, а то я не готовился». Лицо горит от этих мыслей, и Мира убеждает себя, что он тут один, никто не увидит и не узнает, так что можно вытворить что угодно, любую херню, даже не самую адекватную. Он смывает шампунь, вырубает воду, скручивает лейку с душа и несколько секунд смотрит на это всё с желанием одеться, уйти и больше никогда об этом даже не думать. Не стоит краткое удовольствие вот этого всего — пекущего в груди стыда, дрожащих рук, горящих щек, — но Мира же начал уже, так? И закончить тоже надо. Пиздец. Какой же пиздец. Мира вздыхает, включает напор потише и приставляет конец шланга к анусу — странно, неловко, дико чувствует себя, когда расслабляется, едва надавливает кончиком и чуть не стонет, когда вода попадает внутрь. Член дергается, Мира смотрит на него, как на предателя, и чувствует, как низ живота немного тяжелеет; вспоминает, что главное не переборщить, отнимает шланг, трогает поджавшуюся дырку пальцем и нервно смеется сам себе. Что он вообще делает? Вода выходит чистая, и Мира решает, что этого хватит — не то чтобы он сейчас был способен на что-то большее; натирает себя гелем для душа, сбривает все волосы в паху, кое-как извернувшись, чтобы выбрить их и между ягодиц, на всякий случай даже зубы чистит. И идет к Эми в одном полотенце, которое вроде как и не одежда, но хоть какая-то преграда на случай, если она успела передумать. Мире вот эти десять минут в одиночестве не помогают, будто только заводят сильнее — в спальню он заходит с надеждой и мыслью, что, в случае чего, готов сам себя трахнуть пальцами у нее на виду. — Все нормально? — спрашивает он, едва переступив порог. И сам же себе отвечает: вообще нихуя не нормально. Эми встречает его, подобравшаяся на разобранной постели и золотящаяся в свете единственного оставленного включенным светильника, сжимающая в кулаках шёлковый пояс от халата. Она улыбается одними уголками рта, странной серьезной улыбкой, вроде трогающей глаза, а вроде и совсем нет, подбирает под себя ноги, сбрасывает с плеча завязанные в небрежный хвост волосы и негромко, твердо отзывается: — Всё хорошо. И видно: не себя убеждает — Миру; приглашающе протягивает к нему руки, расправляя длинную тканевую ленту. — Дай мне руки. Мира оглядывает постель, как поле боя или как карту в Доте под сентряком: видит ровную гладь простыни, на ней — небрежно брошенный флакончик смазки. Мира уже не помнит, на кой черт однажды ее принес: вроде как собирался устроить ей что-то типа йони-массажа, но в итоге просто трахнул, не донеся до спальни ни смазку, ни Эми. Теперь, вот: что-то типа йони-массажа сейчас устроят ему. Мира хочет улыбнуться, но не выходит. Лицо застывает странной маской, губы сжимаются так крепко, что ноют, и Мира это напряжение никак не может из тела прогнать, так и стоит, весь вытянувшийся и звенящий, как тетива, готовая отпустить стрелу. Мира не готов. Но все равно шагает к кровати, потому что приказано, и просто по наитию опускается на колени на пол рядом с ней, хватается пальцами за край матраса, мнет его, глядя Эми в глаза, и приоткрывает губы, чтобы попросить быть осторожной; в итоге ничего не говорит, только тяжело сглатывает и прикрывает глаза. В темноте под веками — только он и его отчаянное желание. Даже если это — последнее, что он от Эми получит, если все прочее закончится сегодня, Мира просто будет считать это прощальным подарком. Он открывает глаза, полный какой-то решимости пополам с нежностью и благодарностью. Одним взглядом говорит ей спасибо за то, что не считает его ебанутым, конченым, грязным пидором и всем тем, что он когда-то давно говорил себе сам; за то, что она осторожна в словах, даже если он сделал ей больно, поступил как сволочь и вообще ничего этого не заслужил; за то, что сейчас принимает его даже таким надломленным. Мира облизывает губы, протягивает вперед руки, вложив одну расслабленную ладонь в другую, и снова пытается улыбнуться — вроде даже выходит что-то дельное, губы дергаются, кривятся едва и дрожат, когда он неожиданно выдыхает вслух: — Спасибо. Эми ловит его руки, складывает их к себе на колени и хмурится, но вопросов не задаёт: может быть, чувствует, что никакого внятного ответа не получит, да и не нужен он ей на самом деле, этот ответ. На Мире всё написано крупными буквами, просто до этого момента каким-то образом ей удавалось то ли рассматривать кричащие надписи только сквозь пальцы, то ли вовсе игнорировать их, воспринимая за декор и украшение интерьера, потому что трахаться и планировать отпуска — это одно, а влезать друг другу под кожу и ещё чуть глубже — немного другое. Оттуда легко не отпускают, они оба об этом знают, только, в отличие от Миры, Эми это знание не игнорирует и позволяет себе привязываться очень осторожно, не бросаясь в чувства всей душой. Ей должно быть понятно, за что эта благодарность. А Мире вдруг становится очевидно, насколько на самом деле они разные, на каких удалённых друг от друга полярностях находятся: Эми — там, где быть разным, любить разное и рассчитывать на понимание нормально, а Мира — там, где никому нет веры и близостью действительно можно попытаться сломать. Она это тоже понимает и говорит тихо: — Никто тебя не хочет наказывать, понимаешь? Ты сделал дурость. Я тебя выслушала. И сама решила, чего хочу за твою... получается, просьбу. Это договор, а не, типа, акт власти. Ничего унизительного в этом, — она дёргает за кончик ленты, — нет. Я тебя не сломаю. Пальцы скользят по тонкой коже запястий, трогают вены и проступающие бугорками под кожей сухожилия. Лента обнимает косточки, запутывается между рук узлами такими хаотичными, что потом, наверное, только резать. Эми дёргает ткань, проверяет, точно ли он не выпутается, и только тогда целиком обводит его осознанным взглядом. Мира едва слышно вздыхает: он связанный, мягкий, нуждающийся — такой раскрытый, каким никогда с ней не был, и боится себя такого, боится, что не сможет ей угодить. Эми прочесывает пальцами его влажные волосы, стягивая на затылке, прихватывает другой рукой подбородок и, будто мысли прочитав, говорит: — Ты сейчас красивый. Очень. И... хороший такой. Дурак, но хороший, и я без тебя не хочу. Слова звенят у Миры в ушах. Он выдает тихий, скулящий стон, когда понимает, что его и правда не собираются ни насиловать, ни унижать, ни с позором выставлять за дверь прямо с вымазанной лубриком задницей. Мире вдруг становится так легко, так просто и ясно, что тело ведет, тело само наклоняется вперед, к Эми, складывает связанные руки на постель и всем видом выпрашивает ласку. Крохотные пальцы накрывают его губы. Гладят, легонько царапают коротко остриженными ногтями, надавливают на нижнюю. Зрачки у Эми расширяются и дрожат, она подается ближе, выпутывает одну ногу из-под себя и упирается ею в пол между еле прикрытых полотенцем коленей, а голос у нее неуловимо меняется — становится бархатнее, вязче, наливается желанием. — Возьми в рот, Мира. Мира смотрит ей в глаза, моргает, как в замедленной съемке, приоткрывает рот и вытаскивает язык: лижет подушечки, собирая с кожи соль, опаляет мятным дыханием кисть. Взять в рот по-настоящему у Миры до Маги не было желания, а с Магой — возможности. Теперь, когда Эми просит-приказывает, Мира весь в этих словах тонет, оказывается совершенно не готовым к тому, как все тело от них горит и зудит. Он переступает по полу коленями, чувствует, как прижатый к животу член мажет кожу смазкой, как на бедрах приподнимаются разом все волоски, а по загривку бегут мурашки и ток. Он подается ещё чуть вперед, языком затаскивает подушечки пальцев глубже в рот, обнимает их губами на третьих фалангах, неловко пытается пососать. Мире жарко, и он чувствует, как мгновенно потеют подмышки, как испарина собирается в ямке вдоль позвоночника — тело пытается охладиться, но беда в том, что вокруг тоже слишком жарко, воздух раскаленный, как в сауне, а Мире кажется, что они оба в Аду. Эми давит пальцами на язык, и Мира вздрагивает, прикрывая глаза. Как же это… странно? дико? приятно? Мира в своих ощущениях теряется, утопает — и в какой-то момент решает: похуй, потом подумает и проанализирует, пока что можно просто чувствовать. Языком он скользит между пальцев, лижет в перемычку между ними, едва прикусывает костяшки. И выдыхает жарко, резко, хлопает ресницами так часто, будто хочет сморгнуть пелену, которой и нет на самом деле — всё вокруг четкое, ясное, абсолютно понятное и правильное. Мира втягивает пальцы еще глубже, позволяет ощупать даже корень языка, а пахом упирается в стоящую между колен ногу, пытаясь не отираться о нее совсем по-собачьи. Теперь иллюзий о том, кто и чего тут хочет, не остаётся совсем. — Почему не рассказывал? Ясно, что она не про Магу, а ответ на вопрос ей даже не нужен: захотела бы его услышать — хотя бы позволила отвечать, но вместо этого только прижимает язык к основанию челюсти и смотрит, как Мира обнимает губами её пальцы, перемазанные в слюне и снова ныряющие внутрь. — Тебе не надо стесняться. Я бы тебя не оттолкнула, если бы просто попросил. Мне нравится. Эми с влажным звуком освобождает его рот, склоняется ниже, подхватывая под мышками, заменяет пальцы губами — целует смазанно и тянет к себе, наверх. Мира дрожит, послушно подставляется, но на постель забирается сам, давая Эми лишь иллюзию того, что она может сдвинуть его с места. На самом деле, конечно, не может, но Мире почему-то хочется дать ей взамен то, чего она раньше тоже наверняка не могла получить ни с кем: власть, такую абсолютную, что сегодня он готов даже перестать дышать по ее приказу, хоть и видит во взгляде, что таких жертв не потребуется. Эми касается его горячими пальцами так, как Мира десятки раз трогал её: скользит подушечками по внутренней стороне бедра под мягкой влажной тканью и осторожно, почти не дыша, отбрасывает края полотенца, раскрывая Миру для себя и обнажая целиком. — Покажи мне себя, — хриплым голосом просит она. — Раздвинь колени. Связанные руки падают Мире на грудь, но под обжигающим взглядом он сам забрасывает их вверх за голову: хочет, чтобы Эми видела каждый клочок кожи, каждый изгиб тела — Мира неидеален, но ей, кажется, нравится, и хочется, чтобы она продолжала смотреть вот так, почти облизывая глазами, и трогать бедра, которые Мира разводит в стороны, давясь воздухом и каким-то странным смущением. Глупо: он же делает так каждый раз, когда она сама падает между его колен, чтобы отсосать, но сейчас все настолько по-другому ощущается, будто вместе с новой ролью Мире выдали новую шкуру, куда более отзывчивую и чувствительную, заходящуюся дрожью под горячими пальцами, которые раскрывают его, как Рождественский подарок. Мира молчит, только пересохшие губы лихорадочно облизывает, пытаясь уберечь их от трещин и боли, и колени тянет чуть выше, сгибая ноги и приоткрывая вид на ягодицы. Если Эми хочет его рассматривать, ей лучше повернуть его на живот и заставить встать на колени — Мира почти собирается об этом сказать, но потом решает, что так лучше: так они будут видеть друг друга, Мира не будет гадать, утыкаясь лицом в подушку, что она собирается с ним делать, что о нём думает, какими глазами смотрит, а она сама будет знать, что Мира думает только о ней. Эми ласковая. И руки у нее такие обжигающие, что Мира ерзает, кусает губы и пытается толкнуться навстречу — оказаться ближе, получить больше, всем собой впитать чужое желание. — Потрогай, — тихо просит он. — Пожалуйста. — Подожди, — точно так же тихо откликается Эми. — Потерпи немного. Время превращается в вязкий кисель. Эми вдумчиво и медленно скользит кончиками пальцев от щиколоток до внутренней складки бедра и обратно, ерошит волоски, давит еще немного, заставляя задрать колени выше, и целует правую, сухо и коротко прижигает косточку губами. — Такой ты… — тянет она, и Мира видит, что ей неловко так же, как ему самому, и от ощущения, что это смущение они делят пополам, внутри печёт невыносимо. Эми сглатывает, переступает этот моральный порожек и продолжает, глядя прямо в глаза: — Нежный. Первый раз такое вижу. Матрас едва заметно прогибается под их общим весом: Эми тянется вверх и перехватывает длинный конец ленты, стягивающей запястья, вынуждает Миру задрать руки ещё выше и на какой-то совершенно суматошный узел — резать всё это в конечном итоге придётся абсолютно точно — завязывает его через перекладину изголовья, забирая себе ещё немного его свободы. Ткань её одежды щекочет Мире кожу, а потом она наваливается на него вся: прижимается животом к напряжённому, текущему члену, оставляет поцелуи-волдыри на шее, груди, мажет языком по родинке под ключицей и накрывает влажным теплом сосок. С шумным, жадным вздохом стекает ниже и трётся щекой о внутреннюю сторону бедра. — Не пугайся, ладно? И не зажимайся. Я хочу попробовать. Слова опаляют чуть покрасневшую от бритья кожу в паху, и Мире кажется, что Эми прямо сейчас привычно проведёт кончиком языка по по члену и яйцам, но вместо этого она ёрзает на постели и склоняется ещё немного ниже. Ее ладони снова сжимаются на ягодицах, разводят в стороны и тянут вверх — Мира приподнимается послушно, и в следующую секунду язык чертит широкую мокрую полосу от копчика через всю промежность и мягко тычется в сжатые мышцы. Мира следит за каждым ее движением, но все равно позорно вздрагивает и вскрикивает, когда чувствует тепло и влагу там, где им вообще не положено быть. — Что… — выдыхает он. И не спрашивает очевидного. Не спрашивает ничего. Только поджимается всем телом вопреки приказу этого не делать, собирает пальцами ног тонкую ткань постельного белья — хватается за него так, как не может руками, накрепко спеленованными там, вверху, шелковой лентой, которая и не чувствуется почти на запястьях, пока не пытаешься ими пошевелить. Мира пытается — и прогорает. Вместе с ним прогорает весь воздух в легких, и Мира выдыхает окисленный газ резко, со свистом, ломается в бровях и в пояснице и ужасно хочет сбежать. Мире неловко так, что почти стыдно. И щеки у него не краснеют, зато член подтекает крупными каплями — Мира не помнит, когда так тёк в последний раз, наверное, когда впервые увидел, как Мага, запыхавшийся и разъяренный очередным проебом, валит его в постель и усаживается на член, едва приспустив на Мире штаны. Думать о Маге сейчас не хочется, но не думать почему-то не получается. Мира давит эти мысли, заталкивает поглубже, но они все равно на краю сознания вертятся: Эми-то после этого всего примет условия и согласится Миру делить. А согласится ли Мага? Мира ведь думал, что ему нужен только секс — побольше, подольше и почаще, — а в итоге Мага заявил на него права самым тупым из всех возможных способов. Мира глотает воздух, сам приподнимает бедра и пробует немного расслабиться. Страшно. Дико. Он смотрит вниз сумасшедшим взглядом, неверящим, вопросительным. Зачем ты это делаешь? Ты сошла с ума? Но даже если сошла — что, отказать ей? Мира уже сдался, уже привязан, что он вообще теперь может сделать кроме того, чтобы расслабиться и впустить ее внутрь всеми способами? Ничего. И от этого так сладко тянет под ребрами, что Мира скрипит на очередном выдохе, некрасиво и жалобно, зато честно, позволяя Эми увидеть его и таким тоже — смущенным настолько, что фантомным румянцем горят даже кончики волос. Все это — ещё не паника в чистом виде, не то, ради чего нужно было бы на самом деле останавливаться и восстанавливать порядок в том хаосе, который творится у Миры в голове. Эми это чувствует и, оцарапывая острым взглядом исподлобья его лицо, опускает глаза и пытается успокоить его прикосновениями: гладит напряженную голень, сжимает между пальцев мышцу и в конечном итоге просто перехватывает лодыжку, отрывает её от постели и одно колено Миры укладывает себе на плечо. — Не сломаешь, не думай. И всё повторяется. Ещё одно мягкое касание, влажный звук — Мира чувствует себя ужасно мокрым внизу; Эми действует наугад, будто повторяя за ним самим: давит сильнее напряженным языком, пробует толкнуться внутрь, задевает чувствительную слизистую, тёплыми касаниями пытается заставить его тело поверить, что будет не больно — будет только приятно. Она настойчивая, а Мире очень хочется ей сдаться: он расслабляется, мышцы становятся мягче, и Эми глухо, почти неслышно стонет, вжимается теснее, касается так, будто пытается целовать, сжимает его бёдра крепче, а потом соскальзывает одной ладонью вниз и трогает краешек мышцы подушечкой пальца. Неаккуратный, размазанный стон становится громче; Эми поднимает взгляд, одурманенный, тяжёлый и жадный, смотрит будто на что-то невыносимо, невозможно дорогое и ценное, и выдыхает хрипло: — Чувствуешь? Палец проскальзывает внутрь совсем неглубоко, и Мире почему-то кажется, что надо обязательно взять глубже. Он не понимает, но чувствует: вот эти прикосновения, мягкие и осторожные, — приятные, но недостаточные, тело подсказывает, что можно больше, можно сильнее и приятнее, и Мира с тихим вздохом толкается вниз, на секунду зажимая Эми ногой, лежащей поверх ее спины. И вздрагивает, когда понимает, как это приятно — невыносимо, до легкой дрожи, до необходимости сжаться в комок, съежиться и уменьшиться, чтобы ощутить это мимолетное удовольствие везде. Мира тянет носом воздух, пальцами ноги прихватывает на пояснице Эми тонкую ткань, пытаясь просто за что-нибудь зацепиться и удержаться, другой ногой неосознанно стискивает ее сильнее, чтобы не было даже возможности двинуться. — Чувствую, — сипит Мира; гулко сглатывает, уговаривает свое тело расслабиться и обмякнуть, а потом напрягается снова и крупно вздрагивает, заходясь мурашками. Ощущение внутри… странное, не болезненное даже, а просто саднящее, но в то же время приятное настолько, что Мира сопит и ерзает, пытаясь его продлить и усилить, будто того, что Эми пальцем шевелит внутри, недостаточно. Оно всё так и ощущается: — Мало. Мира даже не сразу понимает, что ляпает это вслух. Но ловит взгляд Эми, прямой и уверенный, и этой ее внутренней силой напитывается сам. Он приподнимает бедра, опираясь на одну ногу, чтобы второй не поломать Эми спину, подкручивает зад, подставляясь сильнее, и по животу вниз к груди медленно сползает капля смазки. Мира дергается, не то шипит, не то стонет, стискивает зубы и несколько раз сжимается-расслабляется на пальце, засасывая его только глубже и глубже. — Блядь, я… Мире вдруг хочется, как Мага: дернуться, выпутаться, самому перевернуться и подставиться так, чтобы Эми не осталось ничего другого, кроме как напихать в него пальцев побольше и трахнуть, а не разглядывать вот так, тяжелым, влажным взглядом, от которого все внутри тоже влажное. Но он лежит, послушно расслабившись, мелко подрагивает и глубоко дышит, — позволяет Эми просто делать с собой всякое, а себе — просто реагировать на это так, как просит тело. — Мне… ещё хочется. Мире за это почти стыдно: Эми видела его разным, но никогда — таким, откровенно говорящим, что хочет чего-то только для себя. Если он хотел её, он брал, и она знала, что доводить и дразнить практически бесполезно — сама первая сломается и сдастся, будет скулить, стонать и просить. А теперь у Миры в каждом звуке, в каждом жесте одно кричащее: не уходи никуда, возьми меня, люби меня. — Знаю, — откликается она шёпотом, мелкими поцелуями собирая пот в паховой складке. — Сейчас. Она протягивает одну ладонь выше, вымазывает пальцы в липкой лужице, собравшейся на животе, легонько касается головки члена, пока оставляет Миру совсем пустым и шарит свободной рукой по постели в поисках флакона. Тихонько, пластиково щёлкает крышка, и этот звук, слышимый даже за бешено стучащим в виски пульсом, заставляет их обоих покрываться мурашками. Эми отстраняется на несколько секунд, льёт смазку себе на пальцы — греет, Мира все время делает так же для Маги, — и только потом прикасается снова: разносит вязкую влагу по коже, массирует, надавливает. — Будет больно — скажи, не терпи, — просит тихо. И сжимает его бедро крепче, до длинных розовых следов на коже, а вместе с этим проталкивает внутрь сразу два пальца: Мира пропускает их внутрь, осторожно сжимается и вспоминает, как давным-давно, в самый первый раз, вот так же раздвигал ноги Маге и шептал ему в бедро всякие глупости вроде «успокойся», «расслабься» и «сейчас станет легче». Как уговаривал и не мог заткнуться, как обещал, что будет хорошо, что нужно только совсем немного подождать и потерпеть. Голос Эми, который просит не терпеть, рвет это воспоминание в клочья — и Мире на секунду становится страшно, что он забудет это навсегда, что одни воспоминания заменят другие, что Мага, когда узнает, что Мира тут делал все это время, пока не отвечал на его сообщение, вообще выкинет его из жизни. И тогда у Миры не останется ни прошлого, ни настоящего, — только туманное будущее без половинки сердца, без половинки легкого, без половинки жизни. — Подожди с-секунду, — выдыхает он и прячет глаза под веками, пытаясь успокоиться. Странно это всё. Мира никогда раньше не мешал одну постель с другой, всегда точно знал, где грань между одной его одержимостью и другой, всегда мог точно сказать, кто у него под пальцами, даже если глаза были закрыты или он был пьян настолько, что едва мог соображать, перед глазами ему виделись разные лица, а в уши набивались разные голоса. Ладони все равно ощущали знакомо-разное, непохожее, — а сейчас, когда Мира в руках сжимает только короткий обрывок шелковой ленты, мозг почему-то начинает коротить. Миру заедает, как старую пленку, надорвавшуюся ровно посередине — ни вперед отмотать, ни назад. Мира раскрывает глаза, смотрит на Эми, вглядывается в нее до тех пор, пока не понимает: это она, знакомая, любимая и до странного заботливая, нежная, аккуратная, обращающаяся с ним так осторожно, будто он этого правда стоит. А Мира все не может перестать думать про Магу, который ничего этого не мог и не хотел дать ему годами. Мира, вообще-то, заслужил наказание. Эми, вообще-то, не заслужила участи его палача. Но она так пристально в него смотрит, что Мира уверен: скрывай не скрывай — все равно поймёт. Так что он признается: — Я хочу, чтобы было больно. — А потом сглатывает сухим горлом, вдыхает глубоко, осторожно снимает ногу с ее плеча, расталкивает бедра ещё шире, открывается совсем, как только может. И почти неслышно добавляет: — Но это для тебя, так что, вот, делай, как нравится. Эми дёргает подбородком. Качает головой отрицательно и решительно, будто одним жестом хочет отмести даже малейшую вероятность того, что даст что-то подобное. — Больно не будет. Мне нравится, когда тебе хорошо, а не плохо, понимаешь? Эми осторожно поднимается, накрывает собой все его тело, упираясь одной рукой в постель рядом с его плечом, задевает носом щёку, не целует, но касается аккуратно губами линии распахнутого рта. Пальцы скользят всё легче: Мира расслабляется, смазка влажно хлюпает, темп становится чаще и резче, у Эми дыхание становится точно этим толчкам в ритм, но этого мало. Мало, кажется, даже ей самой. — Если захочешь потом — дам. Всё, что попросишь, — шепчет она практически на ухо, стирая сухими, жгучими касаниями испарину с виска. — Не понимаю только, почему... Эми запинается о собственные слова, тяжело сглатывает — и вталкивает внутрь ещё один палец, тянет Миру на три, вбивается в него так, что он промежностью чувствует перемычку между указательным и большим, движется размашисто и с силой. — Почему он тебе всего этого не дал. Как... вообще отказаться мог, а? Эми, путаясь в словах и обрываясь на вдохах, выворачивает запястье — давит на стенку живота изнутри. — Я бы не смогла. Не от тебя. Мира приподнимает голову, ищет губами губы, наталкивается на них со всего размаха, кусает за нижнюю, тянет к себе, выпрашивает этот поцелуй и сам не знает, чего хочет больше: чтобы Эми вот здесь осталась, легла на него всем весом, накрыла своим маленьким телом и своей большой уверенностью в нем, или чтобы она оторвалась и вспомнила о существовании его члена, который ноет и просит прикосновений так же, как пульсирующий зад. Мира хочет ее везде — и хочет отдать ей всего себя, но пока получается вручить только тело и ещё немного честности. — Я не просил, — шепчет он, отрываясь и падая мокрой головой обратно на подушку. — И он н-не просил. И вся эта история до сегодняшнего дня казалась Мире абсолютно безнадежной, поэтому у него появилась Эми. Потому что Мага забывал о нем, едва выпустив из практиса и постели, а ей он был нужен сам по себе: не Мира, который кемпы стакает и по случаю хорошо ебет, а Мира, который смеется, отбирая из рук бокал игристого, потому что тебе уже хватит, принцесса, иначе утром проснешься с каким-нибудь драконом. С драконом она и проснулась. Мира думал, что выиграл ее, завоевал, получил в награду за всё, чего так долго не мог найти… А оказалось, что аркан на шею навесили ему. И вот он бьется в нем, бьется — и только сейчас понимает, что надо просто расслабиться и позволить тянуть себя, куда вздумается. Туда, где он будет целиком ее. — Можешь не говорить о нем? — просит Мира. — Хочу сейчас быть только, вот, с тобой. Позже, если Эми захочет, он ответит на все вопросы, хотя Мире почему-то кажется, что не захочет; что он зацепил ее простотой, понятностью и предсказуемостью, что, едва они придут к какому-то решению, она тут же попросит его больше никогда не напоминать ей об этом и не ломаться у нее на глазах; не быть тем, кому в ее жизни не место. Попросит назад того Миру, у которого все охуенно, потому что она рядом. А пока можно потереться членом о ее живот, выдохнуть короткий стон, когда пальцы нащупают нужное и важное, задохнуться от того, как горячо становится внутри, намокнуть ещё сильнее и начать умолять. — П-потрогай меня, пожалуйста… — Сейчас. Я... — шепчет она; загоняет пальцы внутрь снова, ерзает тонкой тканью все ещё надетых тряпок по члену и вся встряхивается, жмурится, сжимает нижнюю губу Миры зубами; выгорает и выдыхает из себя углекислый газ, но напряжение стравить не выходит. — Хочу ещё. Потерпи. Пальцы пропадают — Эми пропадает целиком вся. Поднимается с постели, отирает перемазанные смазкой пальцы о собственную футболку. Хлопает дверца шкафа, что-то шуршит. Когда матрас под ней прогибается снова, она ничего не прячет — даёт рассмотреть бархатную, почти не выделяющуюся головку, пачкает её в смазке парой коротких движений на глазах у Миры, который от этого вида теряет дыхание. — Я хочу. Ты... Эми кусает губы, одной ладонью прижимает едва теплый и твердый ствол к дырке, размазывает им смазку по всей промежности, другой обнимает член Миры ровно так, как ему нравится: рисует маленький кружок на головке, собирает прозрачные капли, разносит их до самого основания, крепче сжимает ствол. Даже странно, что она это запомнила: Мира ведь дрочил при ней всего раз или два, и то, пока был занят ее клитором, в остальное время он или был в ней, или себя не трогал, не торопил, чтобы потом держаться подольше. И странно, что наличие в ее шкафу вибратора заставляет Миру чувствовать себя виноватым, заставляет хотеть обещать бросить все и быть рядом чаще, приезжать, не задерживаясь на буткемпах и после турниров, оставаться до последнего дня отпуска. Но Мира знает: если Мага его не прогонит, это обещание он не выполнит. Значит, и давать его не будет. — Позволишь? Мира хочет сказать: я позволю тебе все, что ты только захочешь, я ради тебя разъебусь насмерть, я сделаю все, о чем ты попросишь. Но говорить это смысла не находится, Мира смотрит Эми в глаза и думает, что она знает, чувствует, что Мира из тех, кто скорее из шкуры вон вылезет, пытаясь дать любимому человеку желаемое, чем когда-нибудь попросит что-то для себя. И Мира поддается без слов: опирается на пятки, приподнимает бедра и, нащупав под собой упирающийся прямо в дырку конец игрушки, с силой опускается вниз. Вдыхает глубоко, несколько секунд осознает себя и свои ощущения, сжимается, расслабляется, снова сжимается на податливом силиконе — и наконец стонет длинно, долго, раскрыв рот и не пытаясь скрыть того, как ему нравится. — Эми, — хрипит он, — дай я… Хочет попросить подвигаться самому, хочет даже тут все сделать самостоятельно, помочь, дать ей просто посмотреть и насладиться видом… Но затыкается. Проваливается в ее темные глаза, полыхающие желанием и нуждой все это Мире дать, слышит в голове отголоски этого «ещё», вздергивает бедра и наконец опускает их на постель, приняв в себя игрушку до основания. Ему даже не больно. Жарко, душно, все ещё немного неловко и страшно, дурно и сумасшедше, но не больно. У Миры в животе все горит так, будто его над открытым пламенем держат, яйца поджимаются и член в маленькой ладони дергается, когда Эми стискивает его крепко под самой головкой. — Хочешь сама? — свистя на вдохе, все-таки уточняет Мира. — Или мне подвигаться? Эми отзывается невнятно и надтреснуто, еле проталкивая звуки сквозь губы: — Сама. Не дергайся, ничего не надо, мне... Рука движется вперед и назад. Эми пытается смотреть Мире в лицо — поднимает взгляд и тут же опускает обратно, — но получается только вниз, и Мира её не винит, потому что прекрасно представляет, как это выглядит. Как игрушка скользит, как напрягаются бедра, сжимаются все мышцы, дырка глянцево и жадно стискивается вокруг — и Эми стонет глухо и как-то оборванно, не одним чистым, долгим звуком, а коротко и почти жалобно. Давит на основание игрушки, меняет угол, заставляет силиконовую головку проезжаться прямо по простате. — Я сама тебе всё дам, — обещает негромко. Она забывает про вторую руку, сжимает пальцы на члене сильнее, чем стоило бы; вталкивает вибратор так глубоко, как только получается, и, вместо того, чтобы пытаться синхронизировать движения, просто наклоняется вниз и надевается ртом на член. Пускает головку на язык, прижимает ее к небу, стискивает щёки и поднимает тяжелый, неулыбчивый, горящий взгляд — такой, будто сама готова его сжечь, чтобы это всё не заканчивалось. Свободная ладонь вцепляется Мире в бедро до красных пятен; он пытается лежать и не двигаться, просто расслабиться и принимать, но у него не выходит: ощущений слишком много, и они такие яркие, что Мира буквально не может заткнуться, постанывает, скулит, шипит, когда игрушка въезжает внутрь особенно резко из-за его возни, которую он никак не может прекратить. В животе горит, и Мира этот жар ощущает расползающимся по телу, как яд: он заливает бедра, жалит кончики пальцев, заставляет подаваться ещё ближе и глубже, метаться между вибратором и ртом Эми, в котором горячо так, будто она напилась кипятка. Удовольствие сильное, удушливое, Мира дергает руками, а двинуться не может, хрипит совсем беспомощно, почти хнычет от того, как хочется ее потрогать самому и как ему вообще всего мало. Вот, что Мага чувствует, да? У Миры тогда никаких претензий нет к тому, что он угрожает убить его, если кончит раньше, и хотя Мира таким не грешит обычно, терпит всегда до последнего, сейчас чувствует — ощущений так много, что он позорно спустит Эми в рот через минуту, если она не остановится. — Дай подышать, — просит он. — Иначе я кончу с-сейчас. Пытается отстраниться, натягивает ленту на руках, повисает на ней, пробует отползти — но собственное же тело ему не дает, и Мира толкается обратно, принимает игрушку целиком, чувствует кончики пальцев Эми, обхватывающие основание, и вздрагивает, сжимаясь всем телом, пережидая накатывающие волны приближающегося оргазма. Мира на самом деле не знает, может, ему и не надо терпеть. Может, Эми только обрадуется, если он кончит прямо сейчас, и она сама сможет наконец потребовать что-то для себя. Но он терпит по привычке, кусает губы, хмурится так, будто это напряжение способно хоть чем-то помочь. — Блядь, почему так… Жарко? Хорошо? Душно? Почему у Миры такое чувство, что сердце сейчас разорвется? — Пожалуйста, — выдыхает он. А о чем просит, понятия не имеет, скрипит только, как несмазанная дверь, собирает под пятками простынь крупными складками… И вздрагивает под новым движением языка на головке, застывает с раскрытым ртом и не замечает, как трясутся ноги, когда оргазмом его раскатывает по постели неожиданно и резко, так сильно, что он не сразу это понимает. А когда наконец осознает, то уже поздно: заливает Эми весь рот и жмурится от неловкости за то, как это было быстро. Эми сглатывает всё, собирает каждую каплю, вылизывает кожу и дрожит так сильно и крупно, что Мире в какой-то момент кажется, что все закончилось и для неё тоже. Несколькими толчками она выжимает из его тела, как из мокрой тряпки, всё, что может, пытается продлить этот оргазм, заставить проживать его не секунду, не две, а столько, сколько получится, и только потом снимается с члена, осторожно, одним движением освобождает Миру от себя целиком. Поднимает на него взгляд. — Молодец. Молодец, Мира. Эми опускает ладони на его колени, тянет и заставляет расправить их, лечь свободнее и удобнее, сама стелется рядом, под боком, обхватывает поперёк рёбер и делит жар пополам, тычется мокрыми губами в щёку, во взмокший лоб, целует суматошно и жадно. — Всё хорошо. Это было для тебя. Слышишь? Выдыхай. Ты ничего не должен делать. А если захочешь — будет ещё. Мира бы рад, да не может. Мира чувствует себя надувшимся резиновым шариком: он воздух вроде бы выдыхает, а меньше его внутри не становится, грудь не опадает, голова кружится от переизбытка кислорода, а остальное тело просто сходит с ума и дергается бесконтрольно, хотя Миру уже даже не трогают там, внизу. Зато горячие пальцы Эми скользят по коже на ребрах, и от этого щекотно, но приятно до мурашек, Мира под эти касания бок подставляет, а лицо наоборот пытается спрятать, отвернувшись и ткнувшись лбом в свое задранное кверху плечо, пережидает пару минут, пока не отгремит в теле последний удар. И только потом, вернув хотя бы подобие адекватности, позволяет себе повернуть лицо к Эми, нашарить кое-как ее мягкие губы, выдохнуть в них, осторожно поцеловать и первым же делом спросить: — Хочешь кончить? Глупый, наверное, вопрос, конечно хочет. Но у Миры под ребрами зудит все еще не отброшенная с концами мысль, что ей, в общем-то, вообще ничего такого с ним больше может не захотеться, что вид его, принимающего подобие члена с раздвинутыми ногами и мокрой головкой, может перечеркнуть все, что он когда-то для нее уже сделал, что Эми может решить, будто прикасаться к ней он больше не достоин. — Хочу, — отзывается Эми. — Тогда иди ко м-мне? — выдыхает Мира. Даже не знает, спрашивает, или просит, или уже умоляет, но губами ощупывает подставленную щеку мягко и осторожно, будто пытаясь показать, что таким же ласковым он будет с ней, если Эми позволит ему прикоснуться к ней хотя бы языком, раз руки его остаются висеть под изголовьем. — М? Мире просто очень нужно продлить этот контакт. Мире надо почувствовать себя, во-первых, все ещё нужным, а во-вторых, ничего не должным, и хоть Эми говорит, что ему ничего не надо делать, Мира знает: надо. Мира словам не верит и очень, очень хочет узнать, что обо всем этом безумии думает ее тело, мокрая ли она, готовая ли, хочет ли его? Все ли ещё она с ним и для него? Мира напрягается, кое-как собирая собственное поплывшее тело, поворачивается чуть набок, соскальзывает губами к шее, тонкой и хрупкой, умещающейся едва не целиком в кольце его длинных пальцев. И чертит носом линию под скулой, прежде чем попытаться сползти ниже и застопориться об удерживающую руки ленту. Эми мелко вздрагивает, выгибая шею, подставляя её под губы, и повторяет: — Хочу. Но тебе руки ещё пригодятся. Не уходи, ага? — шутит она, отталкиваясь от постели и впервые за вечер ласково, остро ухмыляясь Мире краем рта. Запинается об порог, влетает плечом в дверной косяк, гремит чем-то в ванной, а когда возвращается, зажимает в руке длинные ножницы. Мира мелко вздыхает: понимает, что она могла бы извернуться и взять себе всё, чего хочется, так, пока он привязан, но смысл в другом — в том, что, отправляя его в душ, она запретила себя касаться. А теперь она, совершенно бесстыдным движением скидывая шорты вместе с бельём и перекидывая бедро через его грудную клетку, неловкими, заедающими, больше жующими, чем режущими ткань щелчками выпутывает запястья из шелковых лент и выдыхает веско, сосредоточенно: — Теперь тебе всё можно. Её пальцы мнут Мире ладони — разгоняют кровь, заставляя кожу неприятно зудеть, — и хватают одну покрепче. — И трогать тоже. Она Миру просто направляет: прижимает его руку к промежности, надавливает, рвано вздыхает — и Мира чувствует, какая она горячая и влажная, как пульсирует ему в ладонь, как вздрагивает, когда он осторожно ей двигает, просто оглаживая кожу. И в голове мыслей остается примерно нисколько, вот в эту секунду оттуда вылетает и Мага, и его сообщение, и сам Мира со всеми своими загонами — остается только пышущее жаром тело и желание сделать этому телу хорошо. Первый порыв — скользнуть внутрь парой пальцев, но Мира почему-то себя сдерживает, вместо этого вообще отнимает руку, сбивает под головой подушку поплотнее, обхватывает Эми за бедра и сдвигает к себе ближе — достаточно, чтобы она чувствовала кожей его дыхание, но недостаточно, чтобы коснуться. Кого из них Мира дразнит, непонятно, но Эми, на чистых рефлексах дернувшуюся вперед, он удерживает на месте, обхватив ладонями ягодицы, сжимает крепко, выдыхает короткий стон нетерпения и, чтобы не наставить тут синяков, сдвигает руки, наглаживает вовсю гладкую, загорелую кожу бедер. Бросает взгляд вверх на секунду — просто убеждается, что она смотрит, — и подается вперед, целует под пупком, прихватывает зубами едва заметную мягкость, тянет носом воздух, им же обжигает через секунду на выдохе. Прямо так, раскрытыми влажными губами он скользит ниже по лобку, обмирая от того, как Эми над ним потряхивает, одной рукой сползает на внутреннюю сторону бедра, сжимает осторожно — ощутимо, но аккуратно, потому что знает, как легко ей на самом деле сделать больно, и очень этого не хочет. А большим пальцем второй почти невесомо проходится по губам, собирая смазку, которой много настолько, что странно, что ещё не капает Мире на грудь. — О боже, — выдыхает он. И, просто в мгновение осознав, что да, она пиздец как его хочет, теряет весь самоконтроль, забывает, что кого-то хотел подразнить и помучить, подается вперед всем собой, накрывает мокрым языком клитор и тремя пальцами вкручивается в тугое, жаркое нутро — много, наверное, но у него и член немаленький, и ей нравится, да и мокрое внутри всё настолько, что кажется, Мира мог бы вообще всей ладонью забраться. Горячо. И тесно. Мира то ли хрипит, то ли урчит вместо стона, перебирает пальцами внутри, растирая смазку, чуть вынимает их и вгоняет обратно — звуки сверху впитывает, пропускает через себя и возвращает мягкими движениями языка, которым пытается разлизать все вокруг: и нежные складки малых губ, и вспотевшую кожу рядом, и натянутые вокруг пальцев мышцы, и клитор, который в итоге просто запирает во рту, посасывая и не отпуская с языка. Эми тихо вскрикивает и вздрагивает, а перекладина, в которую она вцепляется, отзывается скрежетом под царапающими её ногтями. — Мир. Мира, ты... Вторая рука скользит вниз: Эми пропускает сквозь пальцы влажные волосы, вцепляется крепко и на очередном движении языка тянет, вжимая Миру в себя, но почти сразу жалобно стонет и расслабляет пальцы, заглаживает, массирует кожу подушечками, но от себя не отпускает; дергает бедрами, пытаясь насадиться глубже, сжимается вся, почти не позволяя двинуться в себе, ерзает, выгибается, и не то требует, не то просит: — Дай еще. Вставь... больше, мне надо. Пожалуйста. Мира выдыхает тихий, почти неощутимый смешок прямо во влажную кожу. Думает: ты такая маленькая, куда тебе больше, надорвешься, и как мне потом тебя собирать? Но Эми гнется над ним, вся гибкая, мягкая, эластичная, как хорошо разогретая в руках глина, и ее смазка щекотно стекает с его пальцев вниз по запястью — у Миры от этого ощущения в голове просто волки воют, голодные, жадные, он в моменте даже жалеет, что его самого оргазмом так разъебало, что за пять минут заново не соберешься. — Какая же ты дикая, — выдыхает Мира, отрываясь на секунду. Хочется и больше ей рассказать, всю её словами обласкать и облизать так же, как языком, но это можно потом, попозже, когда рот не будет занят важным и полезным, когда можно будет оторваться от дрожащего под пальцами тела без тянущего в груди ощущения неправильности. Так что Мира замолкает, расслабленным языком проходится по всей промежности, осторожно цепляет зубами кожу на лобке так, что Эми вздрагивает и пульсирует, возвращает язык на место — и наконец вставляет мизинец, вкручивается внутрь всей ладонью, оглаживает изнутри упругие ребристые стенки, будто пытаясь эти складки расправить, растягивает податливое тело на костяшках и орет внутрь себя бесконечно долго, пока не начинает задыхаться от этого вопля. Он выдыхает длинный, несдержанный стон, упирается пальцами в переднюю стенку влагалища, натирает это место сильными круговыми движениями, капюшон клитора зажимает языком, а второй рукой, свободной, соскальзывает с бедра сначала к ягодице, которую сжимает так сильно, что больно, наверное, оставляет на ней короткий шлепок снизу вверх, а потом — выше, под футболку, к талии и к груди, маленькой и аккуратной. Мира поднимает взгляд вверх, накрывает одну грудь всей ладонью, сжимает, мнет, стискивает сосок между большим и указательным пальцами, трет мягко, перекатывая по подушечкам, а потом отпускает и оставляет легкий шлепок раскрытой ладонью и здесь тоже. Грудь колышется под пальцами, Мира глотает стон вперемешку со слюной, снова сжимает ее всей ладонью, и пальцами толкается в Эми до упора с громким хлюпом. У него все лицо мокрое, но хочется ещё. Желательно еще одну пару рук, чтобы обхватить вообще везде, затрогать, загладить, заласкать каждый сантиметр кожи. И хочется еще ее глубокого голоса, ее сильных пальцев на своем теле, ее присутствия в своей жизни. Хочется довести её до крика, даже если челюсти Мира потом не сможет сомкнуть неделю. Эми хрипит, сжимается на нем, и ее голос разливается в воздухе надрывным, протяжным стоном, бьющимся о стены спальни и эхом вгрызающимся в уши. Она бьётся, дёргается вверх и снова вниз, насаживается глубже. Вжимает Миру в себя, не позволяет даже дышать нормально, и все мышцы в ее теле заходятся пульсацией, судорожной дрожью — Мире кажется на секунду, что она сейчас сломает ему пальцы. Слышится влажный всхлип, Эми жмурится, хватает воздух раскрытым ртом и кое-как снимается с пальцев, сдвигается и неловко валится Мире на грудь, стиснув коленями ребра. — Жесть. Голос у нее трещит, сбитое дыхание никак не приходит в норму, но она всё равно не замыкается в себе: сжимает плечи Миры, обнимает ладонями его голову, вжимая в свою грудь, вытирает мокрое лицо широкими мазками пальцев, тычется щекой в щеку, и жжет губы мелкими и быстрыми поцелуями. — Хочу с тобой так же. Самой в тебя... так. Будет хорошо, — сбивчивым шепотом на ухо говорит она. Мира мелко вздрагивает: представляет, что с ним будет, если раскрыть его так же, на четырех пальцах. На ее узкой ладошке — наверное, не страшно. А если не на ее? Мысль колет и обжигает, больно тычется прямо в сердце и холодит загривок, но кожа еще слишком горячая, чтобы зайтись мурашками. Эми его дрожь собирает в пальцы и рвано вздыхает, поднимая на него открытый и честный взгляд. — Если ты сам захочешь, — мягко добавляет она. — Мы... мы теперь вообще всё можем, да? Мира дышит тяжело и влажно, так, будто кончил ещё раз вместе с Эми. Тело горит, мышцы лица немного ноют — боль мягкая, привычная и желанная, Мире нравится её чувствовать и осознавать, что это его стараниями ей было так хорошо. Несколько секунд он обрабатывает поступившую информацию, раскладывает предложение на отдельные слова, переваривает их и собирает в голове пазл из букв, пытая выдать какой-нибудь вразумительный ответ. Выходит только промычать что-то согласное, прижать Эми к себе обеими руками, собрать пот между её лопаток кончиками пальцев. И только когда дыхание немного приходит в норму, Мира наконец выдыхает: — Всё, что ты захочешь. Теперь, когда воздух перестает давить на них плотностью металла, когда Мира может спокойно дышать, не давясь стонами, мысли возвращаются в голову. На него разом накатывает осознание всего, что произошло за последний час: он вертит в мозгу слова диалога, свои абсолютно проклятые десять минут в душе, весь ад, который они устроили в постели, — и снова вспоминает про Магу, который все еще ждёт ответа. Хотя, может, уже и не ждёт — Мира телефон не трогал с тех пор, как увидел его сообщение и провалился в свое бездонное озеро вины и отчаяния. Обо всем этом теперь надо поговорить и с Магой, и с Эми, но прямо сейчас, когда они прилипают друг к другу влажными телами, говорить не хочется вообще, нужен тайм-аут, передышка хотя бы в полчаса, чтобы собрать свое развалившееся тело, привести в порядок разбросанные по всей черепной коробке мысли. И вообще начать стоит с того, чтобы смыть с себя пот и смазку, опционально надеть хотя бы трусы. — Пойдем в душ? — выдыхает Мира, оставляя у Эми на щеке влажный след. — Потом пожрем и поговорим. П-попозже немного, ладно? — Ладно. Эми соглашается и больше ничего не говорит. В странной, вязкой, глубокой тишине они смывают с себя и пот, и этот вечер. Эми уходит раньше — освобождает Миру от необходимости на её глазах отмывать смазку с труднодоступных мест — и встречает уже приоткрытым окном на кухне, пускающим свежий воздух, и в этот раз почти не подгоревшей яичницей. Сама зябко кутается в кофту Миры, собирается на стуле в комок, больше трогает чашку, чем пьет из нее чай, и в этой тишине оглушающе громко хрустит печеньем; выдерживает паузу ровно до звяка вилки о тарелку, складывает на коленке замок из рук и аккуратно, будто трогает воду перед долгим-долгим заплывом по неизвестным водам, вздыхает: — Ну... Понятия не имею, о чём надо говорить, знаешь? — она усмехается краем рта, но в глазах всё равно безмолвно сверкает что-то вроде «но нам всё равно придётся это делать». — Наверное, самое простое: он знает? Мира мысленно благодарит ее за то, что дает спокойно дожевать — и только потом влезает в него ножом, как в консервную банку; тихо выдыхает, делает глоток из чашки, откидывается на спинку стула и подтягивает к себе одну ногу, то ли защищаясь, то ли просто пытаясь успокоиться. Телефон лежит на столе экраном вверх, но молчит, потому что Мира с самого утра ебанул режим «Не беспокоить», чтобы не сойти от волнения с ума. — Не знает, — отвечает он наконец. — Или уже знает. В смысле… Мира вздыхает снова, когда осознает, что выглядит как человек, путающийся в показаниях, трет шею, зависает рукой на плече и решает, что, раз Эми спрашивает, значит, готова услышать ответ, а ничего, кроме честного и прямого ответа, как правда все равно не прозвучит. — Он знает, что ты есть, но я сказал ему, что ты, типа, просто для п-прикрытия. Для родителей и для коммьюнити. Потому что вначале так и было, и я… — Мира глотает горячий чай, даже не разбирая, слишком ли сильно он жжет, или можно немного потерпеть. — И мы с ним никогда не обсуждали, что между нами, вот, происходит. Мне казалось, что я для него просто друг с привилегиями, а сегодня утром он, вот, выкатил претензию по поводу браслетов. И меня разъебало. Хочется добавить в конце тихое, стыдливое и абсолютно неуместное «прости» — прощать ведь уже по сути и нечего, Эми всё приняла, Мира подписал договор, так что теперь об этом можно говорить открыто, если ситуация располагает. Даже если по ощущениям располагает ситуация только к суициду. — Надо было кому-то сказать. Я решил, что тебе будет проще. Н-нихуя, — выдыхая смешок, говорит Мира. Потом отводит взгляд, упирается им в пол и нервно договаривает: — Я скажу ему, когда вернусь на буткемп. Или… или лучше после Инта. Эми качает головой, и периферическим зрением Мира видит, как странно дергается у нее лицо. — Ерунда получится. Вылетите — будет жалко добивать. Победите — будет жалко сбивать настрой. К тому же, будешь тянуть — значит, сам себе нервы повырываешь. И еще, ты не думаешь, что с тех, с кем просто трахаются, не трясут никаких объяснений? Мира дергает плечом и поднимает к ней взгляд; объяснять, что у них с Магой за отношения, кажется абсолютно неуместным, но и внести ясность как будто необходимо. — Это твоё решение, я не хочу туда лезть, — продолжает Эми, пока Мира выбирает, что все-таки сделать. — Но мне кажется, лучше — сразу, и, если вы до чего-то договоритесь... Я хочу, чтобы ты нас познакомил. Будет тупо просто делать вид, что ничего не происходит. И тебя в конце концов разорвет пополам. Это правда. Миру и разорвет, и надломит, и ничего не останется в нем от него прежнего, и только пепел будет скрипеть на кончиках пальцев, в которых он будет растирать так и не сказанные слова. Мира развалится, если будет делать вид, что все нормально. Если потеряет Эми. Если потеряет Магу. Если так посмотреть, Мира развалится в любом случае — вопрос лишь в том, как скоро это случится. Мира протягивает к Эми руку, берет ее ладонь в свою, мягко поглаживает выступающие косточки подушечкой большого пальца, осторожно разглаживает линии излома кожи, стирает следы своих же прикосновений. Рука в руке маленькая, хрупкая и нежная, совсем не похожая на руку Маги или его собственную — а сил в ней столько, что хватило бы, наверное, на них обоих, и Мира на эту силу полагается, обещая себе, что хотя бы сегодня это — в последний раз. Что завтра он снова станет прежним, а сейчас позволит себе сказать все, что вертится на языке. — Знаешь, я не, вот, не понимаю, почему ты так поступаешь. Я ведь этого всего не заслуживаю. В смысле, — вдыхает он резко, набирая полные легкие, собираясь оправдываться, — это твое решение, и я ему рад, но… Мира не знает, как объяснить; замолкает на несколько секунд, снова смотрит себе под ноги, сжимая ладонь так крепко, будто пытается без слов попросить: помолчи, дай собраться с силами и договорить. Слова находятся, но произнести их оказывается так тяжело, что Мира в итоге не верит, что правда открывает рот. — Мне кажется, что если бы я правда был тебе важен, ты бы мне запретила. Или что, вот, послала бы нахуй, потому что лучше так, чем меня делить. Я так думаю, потому что я сам бы так, н-наверное, не смог, и это ебаные двойные стандарты, и мне плохо от того, что я вообще это все думаю. По-понимаешь? — Я… — Эми вздыхает длинно и протяжно. — Я тебя понимаю. И ты меня пойми. Она слезает с со стула, тянет руку Миры ближе к себе, садится на корточки прямо напротив него, как перед маленьким ребенком, и заставляет смотреть себе в глаза вот так, сверху вниз, даже если не очень хочется. — Ты не вещь, чтобы тебе запрещать, и не животное, чтобы сажать тебя на поводок. Я запрещу — и буду думать, где ты, с кем ты, что ты. Я тебя пошлю, и тогда... Новый вздох, закушенная губа. Свободной рукой она тянется к Мире, отбрасывает с лица мокрую челку, приобнимает ладонью щеку и трогает подбородок. Пальцы у нее не дрожат и не горят, только греют еле ощутимым теплом. — Тогда мне будет очень, очень паршиво. Ты человек, ты пришёл ко мне и говоришь: я люблю двоих, и я тебе верю. Если говоришь — значит, это правда, если просишь — значит, тебе нужно, если готов что-то за это отдать — это ценно, и это твоя жизнь, ты за неё отвечаешь, а я могу или дать, или нет. Поэтому я так поступаю. Это не значит, что мне легко и приятно, что я не хочу выяснить, у меня или у него восточный менталитет увесистее. И не значит, что мне не страшно: я хочу впускать в свою жизнь не вас, а тебя. Но ты поставил условие, и иногда... Она вдруг прячет глаза. Утыкается взглядом Мире в колени, отнимает от лица руку, растерянно прищипывает с кожи какую-то лишнюю ворсинку, давит над коленной чашечкой, с силой вжимает в кожу пальцы — и выдыхает совсем негромко: — Иногда любить — это не запрещать и орать, а давать человеку быть счастливым так, как ему надо. И смотреть, что будет дальше. Мира смотрит вниз и вроде слышит все слова, что она говорит, а пропустить сквозь себя пока не может. Наверное, ему нужно с ними переспать, дать мозгу время обработать информацию и разложить все по местам, навести порядок в ворохе случившихся этим днем событий. А пока из него рвется странная шутка, вроде и уместная, а вроде бы ещё нет: — Вы только пока, вот, будете про менталитет выяснять, не убейте м-меня, ладно? Он тянется к Эми второй рукой, осторожно оглаживает линию нижней скулы, не заставляя задирать голову, просто трогая, пытаясь выразить так и свою любовь, и благодарность, и надежду на то, что они ничего этого не испортят. — Знаешь, я только сейчас понял, как, вот, мне все это время было с-страшно, — выдыхает Мира. — Только когда расслабился. Страшно вообще за все, и этот страх, поглощающий его всего, сейчас наконец подтаял — не до конца, там все еще зудит внутри противное «Мага меня не поймет», но оно уже не орет в унисон с «Эми меня бросит», и от этого дышать как-то полегче, можно даже, вот: пытаться шутить шутки и делиться чувствами. — Я очень тебя люблю, — говорит он, и вот теперь осторожным, мягким давлением тянет ее подбородок вверх, оставляя возможность все-таки не поднимать голову. — И ты просто невозможная. Спасибо, что… что впустила меня в свою жизнь. Даже если Мира притащил с собой всякую хрень и целый выводок дурных мыслей в голове. Он наклоняется к ней сам, целует осторожно в щеку, в уголок губ, а потом наконец в сами губы, и языком не лезет даже, просто упивается мягкими, аккуратными касаниями. И когда шевеление чувств внутри заканчивается, тихо выдыхает: — Пойдем спать? Мне завтра вечером уже улетать, помнишь? — Помню, — кивает Эми. — А ты помнишь, что тебе ещё постель менять? Твоя очередь, никаких скидок. Она ухмыляется краем рта, сверкает глазами так, что у Миры печет от мягкого, домашнего тепла где-то под самым сердцем, а потом поднимается и за переплетенные пальцы тянет Миру на себя. И уже ночью, когда Мира почти проваливается в сон, тихо, почти неслышно просит: — Даже если там ничего не получится, ты всё равно возвращайся и расскажи, ладно? Что-нибудь придумаем.