Frigus absens, amor manet

Он словно вернулся в свой день рождения. В самый холодный день на свете. Всё вокруг бело, белым-бело... Снежинки, изящные миниатюрные танцовщицы, медленно спускались из своих пушистых небесных замков. Он смотрел на них невидящим взглядом. Он чувствовал, что его часы долго не выдержат. Он нарушил все правила и потерял всех, кто держал его на этой земле. Всё бело, белым-бело... И медленно он становится единым целым с пейзажем, почти привидение, всё ещё скованное замерзающим сосудом, дрожащим от лютого мороза и приступов боли в груди. Даже в такой час он думал о ней. Она была алым пламенем среди льдов и снегов, если бы она была здесь... Её образ всегда был с ним, она была тёплым и мягким сиянием в темноте сомкнутых век. Он без сил опустился на землю, оперевшись о могильный крест, и, закрыв глаза, снова увидел её, почти почувствовал, услышал, как она зовёт его имя... Но её голос всё приближался, становился реальным, он существовал, и его слух мог воспринять эту спасительную мелодию. Она не была плодом его воображения, которое упражнялось бесчисленное количество раз на протяжении многих лет. Она, спотыкаясь и роняя свой чемодан, упала на колени перед ним, повторяя его имя. Его ледяная кожа, белая, будто фарфор, слегка звенела от лёгкого прикосновения к ней, расписанная снежными узорами. – Джек... – её шёпот рассеивался в воздухе облачками пара. Её нежные, замёрзшие пальцы на его щеке почти не ощущались от холода, но знание, что она касалась его, заставляло стрелки в груди дрогнуть и наполняло его неосязаемым теплом. Его дорогая, милая фантазия смотрела на него обеспокоенными глазами сквозь огромные линзы очков. Пряди волос выбились из её некогда аккуратного кокона, всё ещё цветущего бархатными розами. Именно такой он любил её. В сущности, он любил её любой. – Я не опоздала, – её взволнованный голос был музыкой для его ушей. Казалось, он не понимал смысла её слов, только бы продолжать слышать эту совершенную мелодию нежности. Нежности к нему. – Я спасу тебя, – бормотала она, аккуратно, словно держа хрупкого птенца, она вернула на место циферблат. Он позволил ей позаботиться о нём. Он остановил её миниатюрную руку, держащую ключ, стоило ей потянуться к нему. Как же он любил её руки – идеальные, аккуратные, словно их создал самый искусный скульптор во всём мире. Она была словно куколка. Но слишком своенравная, слишком пламенная, чтобы быть бездушной марионеткой. Он порой не представлял, каково ей жить с таким пылающим сердцем. Это, должно быть, очень больно. Сердце – это тяжёлая ноша. Она, угадав его мысли, коснулась его щеки в попытке переубедить. – Позволь мне помочь, Джек, я поверну ключ, и всё будет хорошо... Она поглаживала его лицо кончиками пальцев, придерживая его плечо. Она понимала, что не сможет согреть его этими легкими касаниями, но не могла остановиться. Снова поднесла ключ к его груди, где прерывисто дрожали стрелки его часов. – Ты уже спасла меня. Он чуть крепче сжал её руку, насколько ему позволяли его собственные силы. – Ты прошла весь этот путь ради меня. Это самый невероятный поворот, который ты могла подарить моему сердцу. На миг она замерла, и ему показалось, он увидел, как в её глазах вот-вот появятся жемчужины. – Спасибо, дальше я сам. Он осторожно взял ключ из её нежных пальцев, а затем, собрав остатки сил, замахнулся, и рычаг его беспокойного сердца в последний раз сверкнул в бледных лучах зимнего солнца, упав затем в пропасть. Ей мгновенно стало жарко, она беспомощно смотрела туда, куда упал ключ, а затем вновь повернулась к своему возлюбленному. Но взгляд его был полон покоя и любви, а на губах – мягкая улыбка. – Теперь, чтобы со мной ни случилось, виноват буду лишь я. Поэтому теперь ты можешь меня поцеловать. На миг её пылающее, живое сердце замерло и потяжелело от его слов. Ей хотелось прижать руку к груди от боли, но единственное, что она могла – позволить её замёрзшим глазам наконец плакать. Так не должно было быть, это невозможно. Она хотела пережить с ним сотни, тысячи поцелуев. И пусть этот станет первым. Пусть станет первым... Она приблизила губы к его замёрзшему лицу. Он уже чувствовал тепло её дыхания, отчего его часы трепетали быстрее и сильнее, а каждая клеточка уже почти замёрзшего тела едва слышно звенела, словно натянутая струна. Он осторожно снял очки с её лица. Теперь она была открыта ему. Он всегда видел её настоящую, но ему нравилось, когда она снимала очки рядом с ним. И вот сейчас. Всего несколько мгновений, несколько взмахов ресниц, несколько жемчужин, упавших из её глаз, ну когда же... Их губы встретились. Из её глаз медленно опали ещё несколько жемчужин, и у неё защемило в груди, горло сжалось. А он почувствовал её и наконец узнал, какая она на вкус. Нежная, чувственная, мягкая, сладкая, восхитительная. В миллион раз лучше, чем он только мог себе представить. А он представлял так много раз. Её внезапно потеплевшие, почти горячие ладони ласкали его ледяное лицо, она сжала его плечо и осторожно придвинулась ближе. Он позволил своим рукам скользнуть вдоль её тела, прижимая её к себе за талию чуть сильнее. Она гладила его лицо, не разрывая поцелуя, стараясь дать ему понять, что она хочет этого. А его руки обнимали её, сколько могли. Он чувствовал её, вдыхал аромат бархатных роз и пробовал её, снова и снова, с каждым новым движением губ. Он упивался и наслаждался каждым бесконечным мгновением. Её вкус был неземным, и он не мог остановиться. Не мог и не хотел. Он слышал, как бьётся её сердце и чувствовал удары собственного. Оно стало таким же, как у неё, он был уверен в этом. Обычные часы не могут выдержать такой интенсивности чувства всепоглощающего счастья и наслаждения. Впервые за так много лет он не чувствовал острой боли, тоски по ней. В его груди расцветало тепло, доходящее до кончиков пальцев. И самым потрясающим было, что он чувствовал её всем своим существом. Его самое главное желание исполнилось. Самый холодный день на свете растаял. Весь мир перестал существовать, и была лишь она в его руках. И он никогда не отпустит её. Не в этой реальности. Он был с ней, а она с ним, и этот момент застыл навсегда.