Новогоднее чудо на границе двух миров

Бунтовщиков шли на восток, А самый буйных — выше в горы. Пускай, излечат свой заскок, Под снежным ледяным напором! Вместо эпиграфа Щедрое зимнее небо одарило изгибы горбатых Дуварских гор прекрасной снежной шубой, так что нельзя было найти тропку, где можно было бы пройдя, не наполнить ледяной кашей сапоги или валенки. Цепочка из крепостей, сообщающихся только с помощью сигнальных прожекторов, по сути оказалась отрезана от большого мира. Жители приграничья ежегодно с интересом наблюдали за тем — как же это будут справляться с жестокой стихией солдаты Рутенской Империи? Местные, конечно, ни капли не злорадствовали, но некоторые действия комендатуры вызывали у них вопросы. Ладно система с посыльными — которые с угрозой для жизни ежедневно ползали по горам между крепостями, преодолевая сугробы по пояс, лишь для того чтобы сообщить его благородию Иванову, что его благородие Петров изволил поиздержаться и просит в долг мешок ледяной картошки, который кстати тоже должен был нести на себе посыльный. Зачем же тогда сигнальные прожектора? Их коменданты, ихъ благородия, берегли на случай военных действий с непримиримым Тураном. Телеграф и телефон ещё не добрались до этих рубежей, хотя путешественники и паломники из Святой земли вовсю нагло врали де уже от Башкента до Тиблиса проведён телефон и сам туранский султан созванивается с рутенским генерал-губернатором, советуясь о новогодних разводах пограничников. Но ладно, о чём там советовались в горных столицах двух горных держав. До комендантов на границе это всё равно не доходило по заснеженным тропинкам и они продолжали чудить, искушая фантазию местных. Ни одному самому благородному Картвиту, будь он Пантиошвили или Тамаридзе не могло прийти на ум объяснение — к чему крепости при такой погоде, когда хозяин плохую собаку на шашлык не пустит, продолжают выставлять часовых на дорогах и постах даже по ночам? — Даже если Туранцы вздумают напасть, им придётся сперва выпросить у своего бога оттепели, чтобы можно было хотя бы доплыть, а не прокапываться до крепостей! — говорили промеж собой горцы и, собираясь по вечерам за столами, изрядно выпив доброго летнего вина, заводили длинную песню о несчастном Рутенском солдате-рекруте, сосланном в горную крепость, стоящем на посту в тонкой шинели, плохой папахе и дырявом башлыке. Кто же ему бедненькому поможет? Картвиты переглядывались и грустно продолжали пить. За контакты с местными часовым полагался карцер. Прапорщик Зубенко неохотно покинул тёплую дежурную каморку где собравшиеся унтеры рубились в «козла». Увы, сегодня была именно его очередь проверять посты на карауле. Спички никогда не врут. И почему ему всегда доставалась самая короткая? Не от того ли что он сам — чернявый и тонкий напоминал спичку, которая добравшись до пальцев обожгла их и упала из уютного Новочеркесска в провал Дуварских ущелий в крепость с дурацким туранским названием Текерин? Жалел ли Зубенко что тогда нахамил полковнику, посмеявшемуся над его южным говором? Да вообще — да, но чего уж тут? Звёзды на небе были похожи на белые луковицы с зелёными хвостами комет, луна на большую тарелку молочного супа с шкварками. Ну и что траурная скатерть и как будто всё нарисовано? Замерзающее сразу на выходе изо рта дыхание никак не мешало баюкать голод. В конце концов можно наесться снегом и слечь до конца святок с простудой. Вот и почему когда сегодня разыгрывали пайки он тоже проиграл? Хроническое невезение! Не идти же клянчить у солдат, да и не отнимать же. Их много, а он один. Прапор это знамя, а сколько в истории было случаев, когда простой пограничник накручивал родное знамя на руку, лишь бы не отдать врагу? Нет уж. Лучше фантазии о еде, чем о расправе от крупных и злых от мороза солдатиков, которым каптенармус Сайка зажилил новогодние посылки от родных. — С наступающим, ваш бла-родие! — рявкнул стоявший у врат в крепость укутанный в три шинели и два башлыка рядовой из «старичков». Проделал это он с такой готовностью и прытью, что казалось ещё чуть-чуть и, чтобы согреться, он выдумает, что по уставу при виде унтер-офицера требуется ещё и подпрыгнуть. Хотя судя по утоптанному вокруг поста снегу он и так уже вовсю наскакался. — С никуды не двихающимси! — огрызнулся по-доброму Зубенко и, глянув на неразличимую в мгле границу, добавил: — Ничехо Феофанов, скоро смена, а шас мир, будь здоров! Вот вроде пару слов сказал, а уже и не так голодно и жалко проигранного жалованья. Зубенко спиной чуял теплоту в взгляде провожающего его Феофанова, который всё-таки подпрыгнул пару раз, вокруг винтовки, будто та была наряженной ёлочкой, а он ждущим подарка ребёнком. Хотя чего ему не прыгать? У ворот хотя бы чистили снег, на прошлой неделе, а вот прапорщику предстояло продираться на нижнюю заставу под склоном, по колено в снегу. Хотя может рядовой радовался не от этого, а от того что хоть кто-то из начальства в этом забытом богом месте его помнит? Неважно… Если бы не устав, хорошая шинель, сабля и яловые сапоги, Зубенко пожалуй бы сразу и скатился бы к заставе по прямой. А так пришлось измерять глубину сугробной подлости и гнусности. Хватаясь за невидимые перила, петляя по изогнутой дорожке и пытаясь не укатиться под склон — в пропасть где снега уже не по колено, а по гроб жизни, он раздумывал о вечном. Звёзды освещали путь и вот что удивительно — было как-то по-особливому тепло. Будто праздник всё равно пришёл, вопреки проверке постов, проигрышу и голоду. Ну и не только поэтому — кто-то заботливо прошёл до заставы до Зубенко, оставив после себя точно различимые следы, которые облегчали ему задачу. «Хто это у нас такой длиннонохий, большепятый?» — думал прапорщик, мысленно вычисляя сколько прошло времени с прогулки этого добряка в валенках? Снег конечно едва шёл, но однако ж уже лёг на башлык, папаху, погоны и грудь шинели. Что ему стоило замести какие-то следы? «А вдруг это Его следы?» — прапорщик аж разулыбался от мысли о высоченном старце в белых валенках. Ну конечно? Кто же ещё мог ходить по горным тропинкам в такую погоду, когда с носа не успевает капнуть, как обращается сосулькой? Ну нет. Это точно он был… — Господин прапорщик, какими судьбами? — улыбнулся внезапный и абсолютно лишний в этой зимней сказке высокий поручик, застывший у шлагбаума заставы. Судя по лицу рядового в караульной будке, не только Зубенко был удивлён этой встрече и уважительному панибратству, сквозившему в словах офицера. Привыкший к тыканью от старших по званию прапорщик мигом растерялся, как наверное растерялся и Феофанов, услышав добрые слова. — Важ блахродье, я… — было начал он, пытаясь салютовать максимально почтительно, но тут же осёкся. Поручик смотрел как будто сквозь него и как-то совсем по-мальчишечьи улыбался, словно напакостил, или вот только что ел снег, или грыз сосульку, сорванную с козырька будки. Отобрал у рядового и грыз! — Понимаю, проверка! Ну ничего. Вольно. Я уже всё проверил, — рассмеялся офицер, лишь кивая и отвернувшись, уставился вдаль словно кого-то ожидая. «А вдрух он тоже?» — прошила Зубенко шальная мысль и он почему-то не решился уходить, так же как и не решился заговорить с вытянувшимся и поприветствовавшим рядовым Фрягиным. Будто это сказанное поручиком «вольно» относилось теперь ко всему готовящемуся к новолетию миру и не было уже ни устава, ни присяги, ни долга. Только умопомрачающая воля заснеженных гор на краю света, к которым нет дороги и нет обратного пути. Вообще поручика Андрея Миндалёва в Текерине знали как чудака. Он был не первым и не последним сосланным на границу столичным гвардейским офицером, проявившим нерешительность во время революции и подавления народных волнений чернотысяцких. Но всё равно удивлял. Вот как раз этим «вы» которым он обращался ко всем: от коменданта Слюняева, до крепостного барабанщика мальчишки Ежидзе. Воспитание такое? Но где это видано чтобы баре так с челядью? Новая аристократия? Да нет. Поручик встречал революцию уже в зрелом возрасте, откуда он это впитал? Непонятно. Что ещё в нём было странного? Достоинство? Наверное. Презрение к азарту и пьянству? Точно. Нелюдивость? Тоже. Ну и конечно вот это вот — внезапные блуждания по чужим задачам и наказам. Но ладно самовольно проверять караулы летом, когда всё цветёт и гуляй себе, пугай солдат — не хочу, да только зачем зимой? «Не спится ему чтоль, али что ещо?» — про себя думал Зубенко, переминаясь с ноги на ногу. Хорошо было тому Феофанову. Его от благодарности спасал пост, а свою задачу прапорщик уже по сути выполнил. Но поговорить всё равно хотелось. Да только как с офицером заговоришь, когда не сумел и на вопрос ответить? И что же стоять вот так как дурак пока поручику чудаку не захочется вернуться обратно в крепость? По собственным следам… — Вы верите в чудеса, прапорщик? — спустя томительные неизвестно сколько минут сам начал разговор Миндалёв, чем ещё раз заставил топтавшегося в будке Фрягина выпучить глаза, будто без ведома того снег на козырьке превратился в пшёнку. Да что Фрягина, сам Зубенко от этого «вы» вновь почувствовал жар, но набравшись смелости чётко и слишком громко ответил: — Так тошно, важ блахродье! Голос прапорщика вышел таким громким скомканным, мигом замёрзшим комком что даже снежная шапка ухнула с будки на рядового и с папахи унтера прямо ему на лицо. — Это хорошо, — хохотнул от восторга Миндалёв, наблюдая как Зубенко рукавицами освобождает лицо из ледяного плена. Усы и брови замёрзли вмиг. Прапорщику не было стыдно. Больше интересно — он сейчас похож на Деда Мороза, или только на дядю? Стало глупо и смешно. «Ну хоть порадовал барина!» — смеялся про себя прапорщик, отдельно радуясь что багрянец заливший его лицо, легко спутать с киноварью замёрзшей кожи. — А вы, Фрягин? — не унимался Миндалёв, хлопая рукавицей о планшет, сбивая с него снежный налёт. Сказать что рядовой из северян-поморов опешил, значит промолчать. Зубенко стало его несказанно жалко, но на самом деле прапорщик даже обрадовался что чудаковатое начальство переключилось с него на нижестоящего, винтовку держащего, забыв про всех бла-родий. Ну тут уж всех накрыло волной снега с высокого склона, который услышав зов поспешил в гости, прихватив с собой лёд и мелкие камешки. Рядовому повезло — он-то был в будке, а вот стоящие у шлагбаума офицеры оказались засыпаны. Прапорщик не умел злиться на часового, ведь оказавшись на его месте он бы завопил ещё громче. Вот где это видано? Ходят офицеры по караулам и докапываются, ведут вольные беседы! Революция конечно подарила там какую-то конституцию и кукишем по башке барам и царю настучала, но порядок же должен быть! «А к чёрту!» — подумал Зубенко, понимая что хохочет в унисон с поручиком, который, неторопливо отряхиваясь, заливался звонким смехом молодого человека, которого в этой жизни больше ничего не беспокоит — только белый снег на башлыке и вороте шинели, и больше ничего… — Сон снился, будто сегодня будет чудо! — доверительно отметил, с хитринкой глядя на подчинённых, Миндалёв и вдруг дёрнул ногой так — что отчётливо звякнуло. Словно колокольчик на тройке. «Это вы и есть чудо-чучело!» — ласково подумал Зубенко, уже понимая к чему идёт. Нет. Не дадут ему встретить новый год на голодный желудок! Бутылка столичной водки, кусок сала и пара луковиц. Почему-то прапорщик внезапно без слов всё понял о поручике, его ночном променаде и вообще обо всём на свете. «Нет ничего страшнее чем встретить Новый Год в одиночку!» — вспомнил слова отца Зубенко и порешил что это тоже своего рода порядок. Только уже не человеческий, а на порядок выше. — Сейчас в столице гуляния, ёлка, фейерверки… — мечтательно обронил Миндалёв, приподнимая предусмотрительно прихваченный с собой деревянный стаканчик, над ещё двумя, который сжали в руках побелевшие от предвкушения Зубенко и Фрягин. — Ну с Новым Годом, братцы! — припечатал смешливо поручик и закинул голову, да так что башлык дёрнулся и сполз, обнажив бледную тонкую мальчишечью шею. «И какому полковнику он нахамил? За что его сюда?» — пьянея от счастья и теплоты задумался прапорщик. По горлу, гортани, пищеводу прокатилась бойкая разгорячённая тройка, везущая за собой в санях шмат сала и королевну-луковицу. Голод отступил, сменился сонливостью, захотелось лечь прямо так в форме на снег и встретить новый год в сугробе. Таком же тёплом и праздничным, как и то странное чувство которое витало в воздухе над заставой… — Сне-гу-ро-чка! — оставив бутылку столичной в руках у растерянного Фрягина, крикнул вдаль Миндалёв и захохотал ещё сильнее, злее, дольше. — Сне-ху-ро-чка! — тут же присоединился Зубенко, которому уже если честно было плевать на все те условности, что разделяли мир между людей, на этой маленькой как картофелина земле, где в высоких горах, среди снегов и льда, застыли три беззащитные фигурки, остро ощутившие самое главное во время смены лет — потребность в чуде. — Сне-гу-ро-чка! — рявкнул Фрягин, так что заставу снова припорошило снегом, но на этот раз уже никто не отряхивался. Смех прекратился, они ждали. Миндалёв оказался шибко заразный, даже не чудак, а уже дурак какой-то, придурок. Зубенко радостно рапортовал себе что уподобился ему и теперь тоже верит что именно сегодня, именно на этой заставе что-то произойдёт. Просто не может не произойти! «Да пускай хоть сарацины набехут в овечьих полушубках! Мы их порубаем и сохреемся! А нет — мы им нальём! Они скажут — харам, мы им сала, они опять харам! Ну мы и ответим — шут с вами и снехом закидаем! Да!» — про себя дурачился прапорщик, понимая что стаканчик всё ещё у него в руке, а бутылка пуста только наполовину. Был ли у него когда-нибудь такой счастливый Новый Год? Вопрос! То что случилось дальше можно было трактовать как угодно, как массовое помешательство, халлюцинацию, совместный сон, или просто наличие палёной водки в желудках, но однако сон поручика Миндалёва оказался вещим. Сперва вдалеке вниз по тропе показался огонёк, а потом послышался лёгкий перезвон. Очумевший Фрягин похоже до этого ни разу не видевший электричества чуть не уронил бутылку с водкой и потянулся к винтовке, но его вовремя остановил поручик, отобравший бутылку и вперившийся вдаль. — Отставить! Праздник к нам приходит! — хрипнул он и вновь радостно рассмеялся. Ну чисто мальчишка! Хотя почему мальчишка? Прапорщик не знал откуда у него такая мысля взялась. Ведь офицер был младше его, страшно сказать — всего лет на пять-шесть. Так почему? «Да потому что мальчишка и есть мальчишка!» — отбросил все сомнения Зубенко и с ужасом понял, что если то что сейчас происходит не реальность, то ему очень захочется никогда не проснуться. По тропинке в сторону шлагбаума спокойно и чинно следовал… Не верится! Велосипед на лыжах! Звонок на руле заливался тоненьким голоском. Фонарик светил вперёд, оставляя путника в тени, но даже так вся застава должна была себе отчитаться что в такие непростые времена, выпившим солдату и офицерам являются очень необыкновенные Снегурочки… Сквозь снежную завесу к заставе двигалась вместе с велосипедом очень занятная фигурка. Ноги её не проваливались под снег, ибо короткие лыжи. Длинная двубортная шинель не рутенского и не туранского покроя защищала тело, на голове была кепка с откидными ушами, связанными узлом на подбородке. Верхнюю часть лица «Снегурочки» скрывали велосипедные очки, нижнюю по самый нос — вязанный синий шарф. Неизвестно как, но все на заставе сразу узнали в ней девушку. Хотя как, - для прапорщика было загадкой. Почувствовали. — Звали и пришла! — откомментировал поручик и приказал застывшему рядовому поднять шлагбаум, тот мигом отмёрз и подчинился. Бутылка с водкой, переданная офицером, так и осталась в его руке как примёрзшая. Прапорщик же последовал с начальством навстречу. В голове почему-то не было привычных дурацких иностранных непонятных слов: шпион, релокант, диверсант. Нет. Просто простое детское ожидание чуда. И оно случилось, вернее продолжилось. — Рутенише гренце? — участливо поинтересовалась фигурка, остановившись перед шлагбаумом, где её уже по колено в снегу встречали офицеры. Шарф спустился на подбородок, очки взлетели на кепку, глазам очумелых пограничников открылось круглое девичье личико, усеянное веснушками, с кофейными глазами, тупым носиком и небольшим шепелявым ртом. Из-под кепки выбивались рыжие волосы. Девушка приветливо улыбалась, как будто просто прогуливается, а не пытается ночь пересечь границу между недружественными государствами! Сказать что Зубенко засомневался в реальности бытия и качестве водки — значит промолчать. Однако, Миндалёв отнюдь, быстро нашёлся, недаром офицер! — Йа! Ихь аусвайс-папир, битте! — приветливо произнёс он, но тут же потерялся сам, ведь девушка вдруг перешла с немецкого на ляхский: — Быть може в тым языку быво бы выгоднейше? — и улыбнулась ещё шире, однако протягивая вытянутый из-за пазухи документ. Пока офицер пытался разобрать что в нём написано в свете велосипедного фонаря, Снегурочка продолжила, очаровательно шепелявя, удивлять. — Нэбо можно в маравчине?! — Али може русинскою бесидой? Як вам сподручне? Последний вариант окончательно выбил прапорщика из колеи и он просто присоединился к созерцанию с поручиком. Документы были чудные. Печати красивые. Про страну с названием «Тайтингия» в Рутении, а уж тем более в Картветии слыхом не слыхивали. Имя девушки офицеры не разобрали как произносить. — Куды дороху держити и откель? — решил взять инициативу в свои руки Зубенко, понимая что Миндалёв слишком занят повторением гимназического курса географии про себя. Снегурочка моргнула, явно перенастраивая головной переводчик, и тут же живо ответила: — С Палештины до Верлины! — А-а-а! — вдруг как будто всё понял поручик и протянув девушке документы, сам вступил в диалог, пытаясь имитировать диалект заарпатских русин, со своими скудными познаниями в ляхском, маравском и вольнахском. Получалось потешно. — Верлины? Державны цара Каспара и штирицы нородув во главе з Янешем? С Палештины? Пилигрим? Путница? Свата миста? Святы Гроб? Ершалим? — Так! Так! Всё так! — кивала Снегурочка, явно пытаясь не засмеяться от говора Миндалёва. А тот не унимался, всё расспрашивал, не понимая, что понять его тарабарщину конечно возможно, ну лучше не надо, хотя… — Я Альфа Энде! — наконец, ответив на всё, представилась, приложив руку к груди путница и, обратив вторую руку в сторону офицеров, вопросительно наклонила голову на бок. Вот тоже чисто ребёнок! Её в горах под новый год останавливает группа вооружённых военных, а ей хоть бы хны! «Потому что она Снегурочка-полиглотка!» — про себя очень трезво для выпившего рассуждал прапорщик. Хотя что уж. От такого видения он мигом протрезвел, а вот стоявший за их с поручиком спиной рядовой, явно не теряя время, допивал бутылку, желая проверить — ему кажется или он сошёл с ума? — Андрей Миндалёв! — смело откликнулся поручик, нарушая таким образом все уставные правила общения в теми, кто незаконно пересекает границы. Но какие к чёрту правила когда происходит чудо? Чудная девушка обрадованно пожала протянутую руку. — Пётр Зубенко! — последовал его примеру прапорщик и с трепетом ощутил как чудо касается его покрытых ледяной коркой рукавиц и проникая сквозь них согревает его пальцы, похлеще пролитой водки. На руках у путницы были чудные вязаные варежки с снежинками. Ну точно Снегурочка. Она так мило улыбалась и так спокойно смотрела на них. Будто для неё такие чудеса простая обыденность. Если бы она была Тайтингской шпионкой она бы явно сегодня добыла все секретные сведения о крепости Текерин, потому что все на заставе чётко ощущали что готовы рассказать ей что угодно, лишь бы она не исчезала, не оставляла их под новый год в ночной мгле ледяных суровых гор. — А вон? — поинтересовалась путница, указывая на рядового, который прикончив бутылку водки теперь сидел в будке, обнимаясь с винтовкой. Будто так и надо было… — Это Павел Фрягин, но он сейчас не может говорить — он на часах! — рассмеялся поручик и, указав наверх, добавил: — Вы добре путь держите! То есть твержа Текерин, до Тиблиса сто вёрст! Оттуда можно до Батума по железке и по Червлёному морю на параходе до Эдессы, а уж там рукой подать до Верлины! «Врёт ведь как дышит, там ещё чапать и чапать через Арпатские горы и болота!» — усмехнулся про себя Зубенко, но однако согласно закивал, будто желая подбодрить путницу, изшагавшую, судя по рассказу, всю землю от самой святой, до самой подлой. Та весело задрала голову будто пытаясь в темноте разобрать очертания округлой крепости. — Текерин? Добре! Колесо! Як житче! — рассмеялась она и вдруг развернулась к велосипеду и запустила руку в покоившийся на багажнике ранец. Оттуда в её ладони — словно волшебные ёлочные игрушки выкатились тройка апельсинов. Офицеры опешили и пожалели заснувшего пьяного рядового. Что же он дурачок пропустил! «Вообще по идее мы должны её обыскать и допросить, а не простить и отпустить… — корил прапорщика внутренний солдафон, но не погибший в горном одиночестве, сохранённый ребёнок, перебивал его — Снехурочек нельзя обыскивать и допрашивать! Иначе подарки не получим!» Да уж. А куда Новый Год без подарков, когда каптенармус Сайка зажилил все посылки на складе? «Вот подарки!» — понял вместе с Миндалёвым Зубенко и принял волшебный южный плод из рук ангельской путницы. — Сша-стли-во-го Но-во-го Го-да! — по слогам, явно стараясь вспомнить где-то когда-то услышанное на рутенском поздравление, сказала девушка и закрепила на звонке пружинку, так что тот зазвенел без перебоя. Сжавшие подарки в рукавицах офицеры как по команде, не сговариваясь отдали честь. Путница, звонко расхохотавшись, тоже приложила два пальца к козырьку. А потом уж совершенно неожиданно, вдруг, как будто разузнав самые важные и главные рутенские традиции, наклонилась к стоявшим по колено в снегу офицерам и по очереди, совсем уж по-православному для иностранки, расцеловала обоих в щёки. По три раза. Как и полагается. «Устав нарушен, но вот человеческий обычай…» — подумалось Зубенко и почему-то он был абсолютно уверен что та же мысль и в голове у счастливого и радостного Миндалёва. Чудо. Оно всё никак не хотело кончаться! Шлагбаум опустился, пропустив сквозь заставу велосипед на лыжах и добрую чудную Снегурочку. Она дойдя до будки, расцеловала и Фрягина и шутливо привязала апельсин к штыку, так чтобы проснувшись — рядовой первым делом обнаружил его. Это было так мило и заботливо. Будто солнце спустилось в пропасть гор. — С наступающим… — умоляюще, не желая прощаться обратился Миндалёв, о, если бы не смущение и трусость Зубенко сам так сказал! Но Снегурочка лишь тихонько улыбнулась и сказала одно слово: — Пора! Следы велосипеда и лыж заметал снег. Застава вновь погружалась во тьму, освещаемая лишь масляным фонарём в будке, звёздами и луной, всё ещё похожей на тарелку с молочным супом. Вот только теперь прапорщику совсем не хотелось есть. Апельсин грелся за пазухой, а внутри рукавицы перекатывался маленький волшебный жёлудь. — Вечный дуб! — так его назвала путница прежде чем попрощаться и скрыться из виду. И почему то опять Зубенко казалось что какими бы разными с Миндалёвым они ни были, но подумали ровно об одном и том же. Путники умеют говорить загадками, но умеют говорить и прямо… «Вернусь в Новочеркесск — посажу!» — пообещал себе прапорщик и, глянув на поручика, впервые заговорил с ним сам: — Важ блахродье, што мне написать в рапорте? Миндалёв, мигом сбросивший паутину снежной печали расставания, хитренько по-мальчишески улыбнулся и чётко совсем по-офицерски ответил: — Ничего. Устав не знает что такое чудо. Устав не знает что такое сон! — И праздник… — во сне прохрапел Фрягин, заставив обоих офицером вновь расхохотаться, теперь уж не как старшего и младшего по званию, но как добрых друзей, свидетелей одного счастья, одного чуда. Рыжего, веснушчатого и шепелявого новогоднего чуда. ***Комендант Слюняев, сжав плотные губы, рассматривал лежащий на столе в дежурной каморке четвертушку бумаги с чётким и простым выведенным орфографическим «Без происшествий» в рапорте ночной смены. Но это же наваждение какое-то! — Как это без происшествий, если такое? — шипел капитан, кривыми пятернями разрывая свою редкую шевелюру. Вытянувшийся перед ним ночной дежурный лейтенант Клавкин пытался что-то в ответ блеять, но безрезультатно. Общее новогоднее построение во дворе похожей на колесо крепости Текерин вышло воистину праздничным. Солдаты, проснувшись, обнаружили у себя в сапогах взявшиеся словно из ниоткуда звонкие бутылки, оранжевые плоды, заснеженные жиром шматы сала и прочие вкусности. А сколько там было табаку и говорить нечего! Кто мог так постараться? Никто не сознавался. — Я на ключ запирал! Я мамой клянусь! — хныкал оттасканный капитаном за уши каптенармус Сайка. Комендант же бродил перед счастливым, весёлым, пьяным, сытым строем и искал цензурные выражения. — Вор! Посылки зажилил! Вор! — шипел он себе под нос и с некой сомнительной теплотой вспоминал своё утреннее пробуждение. Ладно бы такие же как остальным солдатам подарочки прямо в яловые сапоги, но вот письмо от семьи во внутреннем кармане мундира. Его там точно вчера не было! «С Новым Годом папочка! Надеюсь у тебя всё хорошо! Так смешно, Серёженька произносит «хорошо» как «колесо». Я тут же про тебя вспоминаю. Ты ведь всегда говорил что Текерин с туранского — колесо. Вот так складывая, думаю — ну не может у тебя там быть плохо, раз так. Мама вернулась из Солей, ей лучше. Ждём в отпуск к нам. Твоя точь Татьяна» Вот откуда? Откуда так скоро? Обычно ведь почта задерживается по самые святки. И как это Серёженька заговорил? Пять лет молчал — а тут заговорил? Ерунда! Мистика какая-то! Мистика это плохо. Про неё ничего в уставе нет. Мистика это к священнику, а он как раз после Рождества уехал по самые святки. И что теперь делать? «Без происшествий»? На территорию его крепости проник враг и произвёл деморализующее разлагающее действие среди личного состава! Как об этом доложить начальству? — Что мне делать, Андрей Кириллович? Присоветуйте уж, как опытный офицер! — наконец устав от тигриных прогулок вдоль своих подчинённых, тихо обратился к поручику Миндалёву комендант. Тот сопровождавший его при этом хождении под мухой взад-вперёд, просто ответил: — Николай Игоревич, ничего. Новый год же. — А рапорт? — заморгал Слюняев, которого осенило. Ну конечно! — Новый Год прошёл без происшествий, каптенармуса Сайку под арест за сокрытие царской-народной акции «новогоднее чудо — пограничникам»… — опять очень просто и находчиво обронил поручик. Капитан захотел его расцеловать. Ну конечно! — С Новым Годом! Орлы! — начал он и быстро, пока солдаты не догадались кто стал его спасителем, властно и чинно приказал: — Сайку под арест, если бы не его подлость, мы бы ещё вчера получили эти подарки от наших семей, нашего народа и нашего царя! С Новым Годом! Ура, соколики! — С Новым Годом! Ура! Ура! Ура! — бодро выкрикнул строй, на краю которого бодро вытянулся отлично выспавшийся даже после ночной смены прапорщик Зубенко. Он, придерживая похмельного и ничего не помнящего рядового Фрягина, кричал громче всех и, переглядываясь с поручиком Миндалёвым, счастливо улыбался. Ведь они-то знали кто это всё устроил. А вы?