под подошвами ;;

      Холодный ноябрь размазывается по асфальту под подошвой тяжелого ботинка, остаётся прогнившими листьями под негнущимися ногами, сворачивается змеёй на шее, давит и душит. Всё моё существование здесь — сплошной ноябрь. Мрачный, осточертевший, до спазмов в желудке неприятный. Весь мир блекнет, теряет цвета и краски. Даже собственное отражение в витрине неработающего магазина кажется серым, бесцветным, угловатым. Словно осень наступила не на дворе, а прямиком мне на глотку, прибивая к земле острым каблуком.       Тяну шарф вниз, завязанный удавкой на шее, переминаюсь с ноги на ногу, разглядывая пустую площадь. Ночью город выглядит безопаснее. Спокойнее. Роднее. Холодный воздух щиплет кожу, позволяет чувствовать себя живой хотя бы на мгновение. Неприятно, даже больно. Тру ледяными пальцами кончик носа, кидая шарф на лавочку рядом. Усаживаюсь, разглядывая собственные ботинки. Чёрные, с налипшими гнилыми листьями и грязью, и из цветного в округе лишь ярко-красные шнурки.       Чувствую себя паршиво. Голова идёт кругом, в горле першит — хочется то ли заплакать, то ли закашляться. Да так, чтобы лёгкие выплюнуть нахрен. Вместе с сердцем вытряхнуть из себя к чужим ногам, и упасть замертво. Чтобы отстали. Чтобы оставили в покое. Потому что то, что сегодня случилось, в очередной раз доказало, что мы не друзья. Я для них никто. Чужак, посторонняя, которую не будет жаль, если что-то случится. Я для них пустое место, но отвратительнее всего осознавать, что я пустое место для него.       Становится жарко. Я тяну бегунок на куртке, распахивая её. Глупо, необдуманно, по-детски наивно, но чёрт с ними, с последствиями. Мне нужно остудиться, только пока удается лишь по новой нагреться. Заставить собственное лицо пылать от мыслей, заставить голову трещать по швам подобно тому самому ноябрю под подошвами моей обуви. Удаётся только накинуть на шею петлю, да табурет из-под ног самостоятельно выбить.       Шаги за спиной тихие, вкрадчивые. Под чужими ботинками скрипит снег. Я не оборачиваюсь, но знаю точно: за спиной Пилеон. Чувствую его взгляд затылком, хочу спрятаться, но сидеть продолжаю невозмутимо. На лице ничего не дрогает, только кончики ушей, кажется, краснеют. Он всегда влияет на меня так странно. Непонятно, чуждо, незнакомо. Заставляя шестерёнки в голове крутиться с удвоенное силой, заставляя ногтями впиваться в ладони собственные, заставляя дышать сдавленно и тяжело.       Он обходит скамью, на которой сижу я, расправляет крылья, останавливаясь ровно передо мной, и смотрит, чуть склонив голову к плечу. Я молчу, даже взгляда не поднимаю. Продолжаю разглядывать испачканные ботинки и острые колени. Кажется, я похудела. Теперь вся одежда, которую Анна мне выдает, висит мешками. Кусок в горло не лезет, и если раньше удавалось запихнуть в себя хоть что-то, то сейчас даже стакан воды в тягость.       — Застегнись, Лэйн. Заболеешь.       — Пусть так.       Я мотаю головой, хотя холод зверский проникает под самую кожу. Оплетает лианами вены, течет по крови, пробирая до костей. Ломит их, тянет, выкручивает, словно сломать пытаясь. Но это помогает. Отвлечься, остудиться, забыться. Не думать о том, о чем думать не должна. О нём. А Пилеон стоит напротив, всего в паре метров, нависает могучей скалой, и душу наизнанку одним лишь взглядом выворачивает. Заставляет чувствовать, ощущать, бояться.       Тянется пальцами длинными, обхватывая мой подбородок, вверх поднимает, в глаза заглядывая. Смотрит, как на ребёнка несмышленого, неопытного, глупого, и почти ласковым движением очерчивает линию лица. Ведет по контуру большим пальцем, с усмешкой наблюдая за мной. От его касаний электрический разряд прошибает. Да так, что меня передергивает. Я отворачиваюсь, не нарушая тишины, но теперь разглядываю не ботинки, а перья его крыльев.       Пилеон делает шаг вперед. Теперь игнорировать его невозможно. Дыхание перехватывает, словно горло сдавили железным раскаленным обручем. Ладонь его тяжелая опускается на макушку, он зарывается пальцами в мои влажные, спутавшиеся от моросящего дождя волосы, поглаживает, перебирает. Движения его мягкие, лёгкие, осторожные. Пилеон знает, как нужно действовать. Пилеон чувствует меня каждой клеточкой тела. Пилеон меня понимает. А я ему доверяю. Единственному, только ему одному. Всецело. Безоговорочно. Даже если это означает получить нож в спину.       — Я знаю, что сегодня произошло.       Голос тихий, шелестящий, врывается в сознание. Я приподнимаю голову, он смотрит на меня с лёгкой усмешкой. Привычной, приевшейся, ставшей до боли за рёбрами родной. Но взгляд становится мягче, теплеет, и ноябрь под подошвами грозится обратиться пылью. Потому что мне тоже резко становится тепло. Не жарко до потери сознания, не душно до тошнотворных спазмов, а тепло. По-человечески. Так должны ощущаться близкие люди?       — И что?       — Ничего.       Усмешка сходит с его лица, мне снова становится страшно. Отвожу взгляд, по-прежнему чувствуя его ладонь в волосах, но ощущаю кожей его напряженность. Мы молчим, но думаем об одном и том же: я знаю. Мы с Пилеоном связаны. С первой встречи и до самой моей смерти. Мы связаны. И связь эта ощущается ядом крысиным где-то под кожей. Не любовь, не влюбленность, но что-то, от чего желудок раз за разом к позвоночнику прилипает и поджилки трястись начинают.       Пилеон садится напротив, одним движением застегивает на мне куртку, натягивает капюшон. Его движения обретают резкость, но я всё равно чувствую трепет и странное предвкушение. Поднимаю на него взгляд в нерешительности, легко сжимая рукав его куртки своими озябшими пальцами. Он тянется, касается горячей ладонью моей руки, накрывает, и вдруг дергает меня на себя. С тихим «ой» сваливаюсь коленями на холодный лед, на трещащий ноябрь, бьюсь несильно, но ощутимо, и смотрю на Пилеона широко распахнутыми глазами. В его глазах отражается низкое небо, костры сгорающих надежд, вся боль которая на плечи давит, которая в землю вбивает ржавыми гвоздями и душит ночами в пустой холодной комнате под завывания сквозняка.       — Я отомщу всем, — заверяет меня клятвенно, прижимаясь лбом к моему. Он дышит тяжело, словно что-то внутри него воздух отравляет с небывалой скоростью и силой. Словно каждое слово, что выталкивается наружу под давлением, причиняет ему невероятную боль. — Каждому, Лэйн. По одному. Клянусь тебе. Слышишь меня?       — Слышу…       Голос срывается до едва различимого шёпота среди холодного ветра. Осень забивается в лёгкие, распускается изнутри гнилыми листьями в самых лёгких, и дышать заставляет чаще, глубже. Пилеон видит, чувствует каждое моё движение. А я чувствую его. Ощущаю лёгкое касание пальцев к лицу, ощущаю его лёгким покалыванием под кожей, кипятком в венах, и неизменно — запахом хвойного леса. И клятва его теплом отзывается в груди. Я ему верю. Я верю ему. Одному единственному доверяю всецело, безоговорочно. Пилеон честен со мной, я честна с ним.       Горячее дыхание обжигает, крепкие руки вжимаются в моё тело, оставляя хлёсткие отметины даже через слой одежды, и земля из-под ног окончательно уходит. Поцелуй холодный, резкий, хаотичный. Он выжигает изнутри внутренности ледяной стужей, обволакивает сердце, путаясь за клетку из ржавых рёбер, тянется к глотке, намереваясь вцепиться, отнять последние капельки воздуха. Отстраняюсь, шумно выталкивая воздух, смотрю на Пилеона с немым вопросом, касаясь пальцами собственных губ.       — Я отомщу.       Мороз колется иголками, пока ноябрь под подошвами рассыпается пылью. Пока ветви елей за нашими спинами складывают причудливые тени на земле, играют с воображением, заставляют видеть то, чего нет. Под ногами что-то хрустит, вопит истошно где-то на самом дне подсознания, выпустить молит, но я не двигаюсь. Вглядываюсь в глаза Пилеона, рассматриваю несуществующие костры в их отражении, и сдавливаю в руках остатки серого ноября, который едва не уронил нам небо на голову. Под подошвами остаются раздробленные кости.       Под ботинками расцветает апрель.