Расплата

Шесть лет назад. Сентябрь — ноябрь 1660 года. Лувр

— Мари, он смотрит на тебя! Нет, правее! Вон там! Высокий в жемчужно-сером камзоле! Это маркиз дю Плесси-Бельер! Около двухсот ливров годового дохода, дом в Париже, арендованный дом в Фонтенбло, фамильный замок где-то в провинции. Его сын вечно на войне, а жена говорят, очаровательная была дама, дружила с Мадемуазель, бунтовала против Мазарини. Ушла в монастырь несколько лет назад, это при живом-то муже! С тех пор никто не может точно сказать, есть ли у него любовница. Безусловно, бордели или субретки важны для… О, он идет сюда! Мари, да улыбайся же, не стой как статуя Дианы!       Бал в честь приезда очередного иностранного посла был в разгаре, Мари-Аньес проводила его в компании подруг и прохладительных напитков. Нежно-голубое с перламутровым отливом платье широко открывало плечи, весьма сдержанно — грудь, дабы не заставлять хмурить брови королеву-мать и, судя по вьющимся вокруг ухажерам, было мадемуазель де Сансе весьма к лицу. Впрочем, как всегда. Жалованье фрейлины отличалось скромностью, но брат-иезуит не отказывал младшей сестре, если та просила денег на платье или туфельки. В следующий раз она купит шерстяное, медового оттенка, расшитое колосьями. — Мадемуазель, ваше очарование ярче нашего солнца, а ваша юность дышит весной, — перед ней склонился серебристо-жемчужный маркиз, приглашая на куранту. Она приняла руку, весело подмигнув. — Польщена, что моя весна вас радует, месье, но убеждена — вы столь же нежно любите и остальные времена года. Маркиза де Богре подает вам недвусмысленные знаки. — Маркиза подождет, а вот ваш выпад о моем возрасте отнюдь не милосерден. — Я не проявляю милосердия. Настоящим мужчинам не нужно, чтобы их жалели. — Мадемуазель Весна! Что вы делаете у Лувра с такими испуганными глазами? — Мадам де Ноай велела мне найти какую-то кондитерскую на улице Флери и принести засахаренные фиалки. — Не подумав, что денег и экипажа у вас нет. — Зачем вообще покупать их в кондитерской, есть же есть повар! — О, моя милая девочка, вы так наивны. Задача высокородных, богатых дам не первой молодости - сделать жизнь юных и прекрасных девушек невыносимой. Вы думаете, что ночью читали в лицах пьесу Эврипида, потому что мадам де Варен любит стихи? Отнюдь! Главное - чтобы у вас испортился цвет лица. Полагаете, вас отправили за пирожными в такой дождь потому что мадам де Ноай пожелала откусить фиалку? Ваша задача насквозь промокнуть, испачкать платье, испортить прическу и вернуться с пустыми руками, дабы быть подверженной анафеме. Поверьте, я знаю двор и знаю наше очаровательное общество. Садитесь, мадемуазель де Сансе, съездим в кондитерскую. А по пути расскажете, как поживает мой кузен, его мулы, которые в свое время стоили мне неприятного разговора с принцем Конде, и многочисленное семейство моих дальних родственников. — Таких ли уж дальних? — С учетом королевских бастардов в нашем и вашем роду, а также, памятуя привычку моего деда сокращать родственные связи до слов «кузен», «кузина», с радостью сообщаю, что вы мне приходитесь внучатой четвероюродной племянницей. Тьери, трогай. Мадемуазель, умоляю, перестаньте вертеться, вы совершено не щадите мои чулки! — Прошу прощения, дядюшка. Коль вы так добры и чутки, расскажите, чего мне следует опасаться при Дворе всегда, а чего — в первую очередь. — Куда тебя несет, глупая девчонка! Ты понимаешь, что уже двадцать раз могла улететь в Сену, сломав по пути все кости? Кто гуляет ночью по Лувру, не зная, по каким закоулкам растыканы ублиетты? — Ублиетты ведь были только в камерах, когда король Карл IX… Пустите руку, больно! — Может, запомнишь наконец, что бродить ночами по Лувру категорически не рекомендуется без кинжала и шпаги?! О, дьявол! Теперь она направилась в сады инфанты! Да ты, хоть, слушала, чему я тебя учил?! — Месье дю Плесси! Снова вы, и снова в карете! — Сказал мадам де Ноай, что ваш брат заболел и я, ваш родственник, обязан доставить любящую сестру к одру несчастного. Поедемте, развлечете меня беседой о том, как ужасна молодость.  — И которого из моих братьев сразил коварный недуг? — Любезная племянница, полагаете, я возьму на себя труд запомнить имя хоть одного из ваших братьев? — Мари-Аньес, что за гадость вы заказали? Анжуйское с плохо прожаренным мясом - удел нищих мушкетеров! Рекомендую дорадо с лимоном и артишоками, а еще белое вино из Турени. Кстати, просветите меня, что вас заставило сегодня в присутствии мадемуазель де Монтале заявить, что месье Маликорн глуп? — Светская любезность, не более того. Эти двое больше не вместе, в связи с чем мадемуазель де Монтале все утро честила месье Маликорна последними словами. — С вашей стороны это была вопиющая глупость. Через неделю они снова помирятся, а ваши слова запомнятся надолго: мадемуазель Ора злопамятна, как голодный барсук. О, прелестные туфельки, рад, что пришлись вам по ноге. Желаете после нашего обеда посмотреть на Понт Мари? Говорят, этот мост назвали в вашу честь. — Шутить изволите, mon cher oncle? — Вне всякого сомнения. Еще оладий с абрикосами?       Мари-Аньес забавляли переходы от доброго дядюшки до злобного наставника. Маркиз дю Плесси был жесток и галантен, словоохотлив и резок, щедр не только на поучения, но и на подарки. Ей нравился его дом на Фобур-Сент-Антуан - темный и мрачный, но при этом уверенный и изящный, - как сам Анатоль, когда того одолевало дурное настроение. Нравилась манера повязывать кроат — всегда светло-серый, почти белый, как зимнее небо. Нравилось, как он целует ей запястье, и приходит ночью без предупреждения. Становилось тепло и ярко от прикосновения неожиданно жестких рук к шее, странно-горьких губ к бедрам, от его довольного смеха, когда она снова и снова рвала в клочья батист у него на груди.       Та осень разлетелась по Парижу желтыми листьями, рассыпалась колючими каштанами, разлилась едва теплым золотым солнцем. Она была безумной, странной, шальной и отчаянно счастливой. И, разумеется закончилась в одночасье.       Мари-Аньес ждала Анатоля в его комнатах в Сен-Жермен. Как всегда, для нее было постелено свежее белье, налито вино, доставлены пирожные и фрукты. Обернувшись простыней, девушка валялась на постели, развлекаясь мыслями о будущей охоте — ни один из фасонов амазонки, предложенных ей портнихой, не казался достаточно удобным, и в то же время женственным. Хлопнула дверь, по паркету застучали каблуки, тишину порвали громкие мужские голоса. За минуту до того, как в комнату ввалилась развеселая компания во главе с маркизом дю Плесси, она успела нырнуть под одеяло, по привычке, закрыв лицо еще и простыней. — Никаких дам в возрасте! Ни за что! Только свежая и юная красота! — судя по голосу, маркиз был пьян, как сапожник, — вы, мессиры, вы все, изволили сомневаться? Желаете убедиться? Прошу вас!       Придворная осторожность заставила Мари-Аньес намертво вцепиться в шелк, закрывающий ей голову. Любовник, не тронув простынь, сорвал одеяло с девушки и задрал ей сорочку до шеи. На секунду в комнате воцарилась тишина, после чего раздался свист, аплодисменты и одобрительное улюлюканье. Сквозь тонкую ткань, закрывавшую лицо, она увидела, как маркиз раскланялся и сделал приглашающий жест. — Посмотрите, господа, потрогайте, оцените! Кто скажет, что этой очаровательной кукле больше двадцати лет? Какая кожа, какая грудь, а как прелестны ножки! Говорю вам откровенно, большего наслаждения чем…       Следующие несколько минут, когда под аккомпанемент чувственных воспоминаний ее тело гладили и щипали мужские руки, Мари-Аньес считала от тысячи к единице, больше всего боясь, что почему-то заледеневшие пальцы дрогнут и скользкий шелк сползет, открыв лицо.       Потом она еще долго лежала, ужасаясь от мысли, что ушли не все, и рядом с Анатолем, молча наполняющем стакан, притаился какой-нибудь его приятель. Страх бился в ступнях и коленях, было стыдно встать, чтобы тут же рухнуть на пол, к начищенным мужским туфлям с бантами.       Закусив губу, она, наконец, выбралась из кровати, не отводя глаз от пьяного любовника оделась, причесалась. Присев на корточки перед Анатолем, нежно взяла его ладони в свои и ласковым голосом прошептала: — Если ты кому-нибудь расскажешь обо мне, я заплачу поэтам с Нового моста, и весь Лувр будет засыпан памфлетами о том, как блестящий маркиз дю Плесси покупает средство для увеличения мужской силы у Вуазен, потому что иначе его стручок больше похож на сморчок.  — Всего доброго, месье дю Плесси, — Катрин протягивала маркизу руку для поцелуя, — была рада нашему знакомству. — Искренне счастлив, мадам княгиня. Мадемуазель де Сансе? Мадам Монако уже исчезла за дверями, когда Плесси-Бельер вывернул кисть Мари-Аньес так, что та едва удержалась, чтобы не закричать. — Ходи и оглядывайся, девчонка, я тоже о тебе кое-что знаю! — голубые глаза полыхнули льдом, красивые губы презрительно изогнулись подковой. Бывшая фрейлина вырвала руку и вскинув голову, вышла из кабинета. "Твоя жизнь в опасности", вспоминала она, в одиночестве спеша по полутемным коридорам.       Из кабинета княгини Монако слышался раздраженный звон, оглушительный треск и возмущенный грохот. Мари-Аньес, увернувшись от очередной разбитой вазы, с усмешкой подумала, что Катрин, при всей ее выдержке на людях, эмоциональна как дитя. — Этот… Этот… Этот!!! — по стене, затянутой дамасским шелком, маленькими солнышками покатились осколки новых бокалов. — Мадам, кто именно вас расстроил? Господин Монако? Его Величество? Ваш отец? Ваш кузен? В камин полетел графин с вином. — Поняла, кузен. Но, сударыня, месье де Лозен - человек веселого нрава, он любит пошутить. — Когда это не касается меня! — карие глаза под идеально ровными бровями могли поджечь пару костров на Гревской площади, — Его ревность возмутительна! При том, что сам он сейчас развлекается то ли с Суассон, то ли с Монтеспан, как смеет лишать меня внимания нашего монарха? — О, Его Величество вновь обратил на вас свой солнечный взор? Примите мои поздравления, я убеждена, что на месте мадам де Монтеспан… — Не упоминай при мне эту шлюху! — Катрин брезгливо оглядела то, во что превратила свой кабинет, вытерла руки и поправила волосы, — пойдем в сад и вели здесь убрать!       Сад княгини напоминал Мари-Аньес хорошо решенную арифметическую задачу. Дорожка по центру, симметричные газоны, высаженные геометрическими орнаментами цветы, выстриженные конусами кусты, обкорнанные в форме шаров деревья. Казалось, даже белки прыгали здесь по четко обозначенному маршруту. Впрочем, Катрин все нравилось, а Мари-Аньес предпочитала свою комнату и веранду. — Итак, девочка моя, ты ведь помнишь, что я пользовалась вниманием короля до этого мерзкого заточения в монастыре? Теперь, покинув нашу святую обитель, я, разумеется, не могла претендовать на то, что наш сиятельный монарх вспомнит обо мне, да и не слишком расстраивалась по этому поводу. Однако неделю назад мне было передано приглашение посетить тот самый кабинет.  — Ваше Сиятельство встречались с Его Величеством в кабинете?  — Во всяком случае, та комната его напоминала. Роскошная, строгая - прекрасное убранство, множество книг, - вот только путь к нему лежит через темные, смрадные коридоры для слуг, где, если не уцепиться за Бонтана, можно рухнуть и сломать себе ногу. Но я мужественно терпела эти неудобства, была невозмутима, никому не открывала тайну, ведь я действительно любила короля! Он приглашал меня к себе каждый день, Бонтан провожал меня, открывал дверь и ждал. Ключ Король оставлял в замке сам. Но сегодня случился этот нелепый фарс! Представьте себе, когда мы пришли, ключа в замке не было! Людовик ждал за дверью, а мы не знали, что делать! Бонтан предположил, что Его Величество запамятовал, постучал, сказал, что войти невозможно. Король разозлился, заявив, что оставлял ключ в замке, и представления не имеет, о чем ему толкуют. Я не припоминаю ничего более нелепого и смешного, чем этот разговор через запертую дверь! Какой-то жалкий кусок дерева не давал нам с Его Величеством осуществить наши желания! Он пытался, но не смог открыть замок со своей стороны, раздраженно пожелал мне всего хорошего, и за дверью воцарилась тишина! — Но, мадам, это скорее забавно… — Забавно? Государь разгневался не на шутку, у него, наверняка, возникли подозрения о моем тайном любовнике, а такого не прощают. — Возможно, граф де Лозен не имеет к этом нелепому происшествию отношения. — О, умоляю вас! Он прятался рядом, в отхожем месте и хихикал над нами! Уже через час весь Двор рассказывал эту преуморительную сплетню, правда, не называя имен. Сцена для комедии господина Мольера — любовник томится за дверью, красотка ждет в коридоре, слуга ищет ключ, а ревнивец с наслаждением наблюдает, посмеиваясь в кроат! — Катрин устало опустилась на скамью из флорентийского мрамора, разрывая в клочья очередной батистовый платочек, — это мерзко, как же это мерзко! Я никогда не прощу кузена! А Его Величество никогда не простит меня! Мне так будет не хватать его силы, его ласк и …       Мари-Аньес успокаивающе положила руку на плечо княгини. Удивленная таким неподдельным горем, девушка даже не пыталась понять, чем оно вызвано: любовью к одному мужчине, ревностью к другому или уязвленным самолюбием. Скорее всего, здесь была гремучая смесь, приправленная злостью и голодом, - Мари-Аньес давно заметила, что, когда Катрин лишали привычной трапезы, она рыдала, даже увидев маленькое пятнышко на шемизетке. Вот и сейчас, злые слезы уже катились по щекам, пробивая дорожки на белилах. Ох, а ведь вечером Катрин должна быть у Мадам, красные глаза и распухший нос не поднимут княгине настроение! — Катрин, хотите расскажу историю о Его Величестве, графе де Лозене и двух сообразительных девушках? — решительно выдвинула подбородок бывшая королевская фрейлина, — уверяю, вам понравится!       Дочь маршала Франции повернулась к компаньонке, горя желанием услышать новую сплетню. — Как вам известно, наш Король порой не брезговал бегать по крышам и спускаться в покои к фрейлинам. Девушки, помня о необходимости блюсти репутацию, не могли кричать, ведь дверь справа вела в опочивальню королевы, а дверь слева — в спальню госпожи де Ноай. Впрочем, мне знакомо мало девушек, которые бы желали кричать, когда их навещал Его Величество. Разве что от радости. И вот одна из фрейлин, мадемуазель Ла Мот-Уданкур, привлекла нашего монарха. При свете дня это была прелестная дева с рыжими волосами и веселыми веснушками, которые закрывали следы оспы на ее лице. В темноте мадемуазель была очаровательно белотела и весьма натурально смущалась, когда в ее постель попадал мужчина, не предназначенный бедняжке в мужья. Говорят, короля привлекало именно это качество. Однако, в комнате с Ла Мот-Уданкур, как велят правила, ночевала вторая фрейлина, и потому Его Величество всегда брал с собой приятеля. Чаще всего — графа де Лозена. Эти веселые деньки продолжались около недели, пока девушки не обменялись мнениями о достоинствах своих ночных кавалеров и не решили ммм… измерить их. Но чтобы не было соблазна обмануть друг дружку, в тот вечер они поменялись кроватями, натянули чепцы, пряча волосы и зашторили единственное окно в комнате. Катрин расхохоталась, вытирая слезы остатками носового платка. — И как же они измеряли это… достоинство? — Длина ладони, мадам. — А мужчины не заметили подвоха? — Мужчины редко помнят лица тех, кого укладывают на спину, сударыня, — усмехнулась компаньонка, обрывая цветы на ближайшей клумбе, — в любом случае, дамам так понравилось эта забава, что следующую неделю они продолжали в том же духе.  — И у кого же достоинство оказалось… весомее? — в глазах княгини Монако прыгали веселые бесята, щелкающие хвостами.       Мари-Аньес бросила цветы, оглянулась и торопливо прошептала имя на ухо приятельнице, заставив ту согнуться в приступе буйного хохота. Глядя как искренне веселится мадам, слушая старую историю, Мари невольно вспомнила все сплетни, которые ходили при Дворе о ней.

Пять - четыре - три - два - года назад. Лувр, Сен-Жермен, Фонтенбло, Дворец Тюильри, Пале-Рояль, Сен-Клу

— Господа, верны ли слухи? При Дворе наконец-то появилась продажная женщина, а не наши вечные ломаки? — Мой дорогой глупец, вы полагаете, что мадемуазель де Сансе продажна? Что ж, попробуйте ее купить. — Ну, у меня есть сотня ливров… — Спрячьте деньги, невежда! Прелесть мадемуазель, сударь мой любезный, именно в том, что она не берет монетами, ах, если б все было так просто! Чтобы завоевать ее благосклонность на пару часов, вам придется напрячь воображение и смекалку! У этой очаровательной фрейлины весьма своеобразные фантазии! — То есть? — Ну, например, мне пришлось отвезти ее в полночь к Самаритянке. Мадемуазель желала увидеть, как у башни встретятся монах, проститутка и белая лошадь. Самое забавное, что ночь с той же проституткой мне бы обошлась дешевле, чем подкуп подруг мадемуазель де Сансе, которые умудрились скрывать ее отсутствие до рассвета. А монаха я просто напоил, наши святые отцы такие сговорчивые! — Моим условием было опозорить одну замужнюю даму. В течении недели слуга привязывал к порогу ее дома моего коня с гербом на попоне в то время, когда ее муж отсутствовал, а дама добродетельно вышивала. Наконец, до супруга дошли сплетни, и он отправил мадам в провинцию. Мадемуазель де Сансе смеялась, как ребенок. — А мне она велела танцевать с кастаньетами старинный испанский танец. Я отказался, заявив, что никому не позволю поднимать себя на смех, и мадемуазель немедленно согласилась провести со мной ночь. — Согласитесь, господа, это все безумно забавно! Без мадемуазель жизнь при Дворе потеряла бы свою остроту! — Замолчите немедленно, вы все! Мадемуазель прелестна, она - ангел, посланный на землю, и оклеветанный вами! — Что это еще за милое провинциальное чудо? Ангел, мальчик мой, конечно ангел. Загляните в бордель на улице Глатини, ваш ангел бывает там по полудням.       Мадемуазель де Сансе очнулась от того, что ее чуть ли не трясли за плечи. Катрин склонилась над компаньонкой, пристально вглядываясь той в глаза. — Мари, ну что ты задумалась? Я говорю, что, конечно же прощу Лозена! Он сотворил безумство, но это было из ревности, а значит, он любит меня, иначе не старался бы так сильно и больно задеть! Я прощу, потому что люблю его так, как не люблю никого на этом свете. Многие люди порицают мое чувство, многие осуждают меня за него, но никто не может знать, каким бесконечным очарованием наделен этот человек, как он обращается с любимой женщиной, разумеется, пока любит ее. О, я обладаю некоторым жизненным опытом, но никогда не испытывала ничего подобного. Пойдем обедать, я слышала, как повар говорил о спарже, соусе, но главное — о прекрасных паштетах!

Три года назад. Париж. Улица Глатини

В борделе на улице Глатини можно было снять комнату, заказать обед и прекрасно выспаться. Это маленькое, уютное местечко дамы и шевалье часто использовали для встреч, закрывая лица масками и щедро снабжая хозяйку золотыми монетами. Мадам Алтея была прекрасно воспитана, жгуче черноволоса, а главное — держала прекрасного повара. Мари-Аньес обожала его паштеты и, когда позволяли придворные обязанности, приходила к девушкам пообедать. Никаких клиентов - только отдых. Мужчин хватает и при Дворе.       Молодой человек в маске, с которым она столкнулась в зале у мадам в тот день, был высок, строен, светловолос и, несомненно, красив. Заворожило Мари-Аньес вовсе не это. В свои двадцать лет она знала множество мужчин. Отчаянно жадных и иронично-сдержанных, бесконечно уверенных в себе, своих талантах, и полностью безразличных к девушке, которую этими талантами одаривают. Щедрых и ласковых, ярких и безликих, обжигающе холодных и леденяще-жарких, все отдающих и всего требующих. Но ни один из них не видел женщину, сколько бы он на нее не смотрел. Этот видел. И ей стало интересно, что именно.       В любви он был приятен, стремителен и отстранен. После, задумчиво рассматривая девушку, завернувшуюся в длинные темные волосы и сверкавшую на него насмешливыми зелеными глазами, он обронил, что готовится к экзамену по теологии в Сорбонне.  — Планируете купить аббатство или вступить в ряды мальтийских рыцарей, а к продажным женщинам пришли познать плоть? — Мари-Аньес сложила ноги по-турецки, не отрываясь от его пристального взгляда. — Хотел понять, отрекаюсь ли я от женщин из страха, который они внушали мне, — юноша сосредоточенно натягивал сапоги. — Разве мы внушаем страх? — Раньше да. Теперь — сочувствие, — блондин смахнул с сапог пыль уголком покрывала и поднял на девушку глаза.       Он смотрел так прямо, так подкупающе ласково, говорил так искренне, что Мари-Аньес захотелось погладить его по голове.  — Женщины хрупки, а их положение ужасно перед искушением, ведь смысл жизни для неопытных сердец зачастую имеет вкус поцелуя. — Вам-то откуда знать, я вас не целовала, — девушка прикусила улыбку, — уста, будущий святой отец, нам даны для молитв и клятв в верности, потому я никогда не целую в губы. Но не будем об этом. Что же по-вашему, означает слово «женщина»? — Совращение, слабость и осуждение. Женщины знают это о самих себе, а мы — о женщинах. Я помолюсь за вас и за ваших сестер, мадемуазель, — он надел маску и поклонился. — Конечно, сударь, — кивнула фрейлина. — Платить мадам или ...вы возьмете? - слегка запнулся будущий слуга Господа. — Оставьте, месье. Примите этот опыт как подарок. «Я снова ошиблась, потакая своим иллюзиям, — со вздохом подумала Мари-Аньес, растягиваясь на кровати, — это обыкновенный фанатик, отрицающий плоть, любовь и тот факт, что женщина может быть человеком. Добр, чуток, но рано или поздно сожжет пару деревень в стремлении сделать выбор между любовью к жизни и любовью к истине. И вовсе не так красив, как показалось — слишком хищные зубы, они его портят».       В огоньках свечей мерцала жаккардовая парча, расшитая жемчугом. При каждом движении ткань играла всеми оттенками серебра, открывая в нижние юбки, украшенные аппликациями из белоснежного бархата. Шемизетка, вышитая серебряной нитью, перекликалась с присборенными рукавами рубашки, расшитыми в том же духе, талию охватывала цепь из прекрасных камей на зеленом хризолите, к волосам крепился капюшон изумительной работы, усыпанный барочным жемчугом. Платье вызывало в памяти струящийся под светом луны ручей, и Мари-Аньес с ее хрупкой, фарфоровой красотой была в нем неотразима. — Поразительно, — голос Катрин звучал глуше, она не могла оторвать глаз от тонкого девичьего силуэта перед зеркалом — сюда нужно ожерелье, и вы готовы к балу. Примерьте мой жемчуг, хотя, нет, его на платье и без того в избытке. Бриллианты? — Изумруды, — Мари-Аньес рассматривала себя в полированной амальгаме с улыбкой, воскрешающей в памяти лесных фей, — бриллианты слишком холодны. — А изумруды подходят к вашим глазам. Прекрасный вкус, дитя мое. Я говорила, что месье Савари прислал мне новые духи? Я очень довольна — сандал, апельсин и мускус. Прелестное сочетание, яркое, но не вульгарное как та отвратительная вербена. А аромат розмарина делает запах теплым.       Девушка, не слушая княгиню Монако, проводила кончиками пальцев по щеке, бровям и губам, поправляла черные волосы, усыпанные серебряными лютиками и подснежниками, поворачивала голову, чтобы лучше рассмотреть серьги, похожие на перламутровые раковины. — …и потом мне заявили, что… Мари, вы меня вообще слушаете? — Простите, мадам, — младшая де Сансе повернулась спиной к зеркалу и улыбнулась, — я не поеду с вами на бал. Хотела остаться дома и почитать. Неуловимым жестом она достала носовой платок, из которого вытряхнула на туалетный столик письмо, полученное ею в монастыре и подписанное буквой «А». Холеные пальцы в кольцах стиснули баночку румян, но лицо мадам Монако не дрогнуло. — Давно догадались? — Что письмо написали вы, никакая опасность мне не грозит, ведь вам просто скучно? В монастыре, когда, собирая вещи, обнаружила, что моя шкатулка пуста. Там были личные письма, верните их, мадам. Катрин не глядя, выдвинула ящик и швырнула на стол тощую пачку бумаг, перевязанных обрывком тесьмы. — Не могу сказать, что ваша жизнь была захватывающе интересной, моя милая девочка. Всего-то несколько скудных записок от папаши-овцевода, скучные наставления иезуита и отписка вашей сестры. Вот записки от маркиза дю Плесси меня повеселили. Он и правда прислал вам шерстяные чулки, вышитые ирисами? — Он был пажом, помнил, как холодно стоять на сквозняках Лувра в ожидании монарших особ, — пожала плечами Мари-Аньес, постукивая ногтями по бумаге, — надеюсь, вы достойно отблагодарили сестру Терезу? Кажется, говорили, что она крадет вино для причастия? Уверена, ей не привыкать рыться в чужих вещах. — Так и есть, — улыбнулась Катрин, растирая румяна по скулам, — как и мне — подделывать почерк. В детстве мы развлекались так с братом и кузеном. Однако, неужели лишь пропажа писем натолкнула вас на мысль об обмане? Я уверена, что придумала прекрасный план! — Прекрасный, Ваша Светлость. И я бы обязательно поверила этому письму, ведь я очень хотела поверить. Если бы не одно обстоятельство. — Какое же? — Я точно знаю, что мой сын мертв.

Шесть месяцев назад. Апрель 1666 год. Вильнёв-сюр-Гравуа

Закрыв лицо маской, Мари-Аньес шла к Вуазен, трясясь от ужаса, толком не зная, чего боится сильнее — будущей боли, возможной смерти или того, что о беременности узнают при Дворе. Она сама не понимала, почему спохватилась так поздно — по подсчетам, срок уже был около шести месяцев. Девушка высчитывала безопасные дни по луне, пила микстуры, использовала снадобья пропитывая корпия для интимных повязок, оценила достоинства теплой ванны и множества иных вещей, нашептанных приятельницами и торговцами аптек. Как могло такое случиться? Не иначе как Божья кара — Господь и все его ангелы решили наставить блудную овцу на пусть праведный. Но как бы праведно не было родить внебрачного ребенка в глуши Пуату и остаться там навсегда, вышивая с тетушками и расчёсывая хвосты отцовским мулам, она не пойдет на это. К Вуазен с этой же проблемой ходила Артаньи, у нее, по слухам, рожала Суассон, так что Мари-Аньес де Сансе де Монтелу окажется далеко не в худшей компании.       В комнате с ярким светом ей дали выпить какой-то жгучей гадости, велели лечь, задрать юбку и молчать. Она вцепилась в кровать так, что посинели пальцы, и хотела привычно замотать голову, но не увидела простыни.       Плоть рвали, тянули, резали, но больно не было. Словно не с ней. Еще несколько точных движений, перед глазами мелькнуло неподвижное хилое тельце, головенка со светлыми волосами, хриплый голос буркнул: «не дышит, неси, она скоро придет», чьи-то руки обернули ее ребенка голубой тканью. Мари проводила глазами клочок фланели цвета неба, прежде, чем потерять сознание.       Она очнулась, задыхаясь, - на лицо лили воду из ведра. Молодая, красивая девушка тряхнула ее за плечи, подняла с пола - и откуда силы у этой былинки?, сунула резко пахнущую тряпку. — Зажми между ног, сейчас зажми, а то никакой священник не поможет, за час сгоришь. И вот еще, пей по глотку каждые два часа, — в руках оказался флакон, — а теперь ступай поскорее, не до тебя.       Обернувшись плащом поверх мокрого платья, Мари вышла в коридор, чуть не наткнувшись на пару в черных плащах и масках. Мужчина придерживал свою даму под локоть, они оба приникли к дверному окошку. Не в силах сдвинуться с места, Мари-Аньес стала с другой стороны, прижавшись горячим лбом к холодному дереву. Шевалье не обратил на нее внимания, дама, бросив взгляд сквозь маску, подняла воротник плаща, словно отгораживаясь. На воротнике из черного бархата была вышита золотая ящерица, держащая в лапах какую-то ветку. Чей-то герб? - лениво подумала Мари-Аньес, - или просто для красоты? Сделала усилие, чтобы оторвать голову от двери и, наконец, выйти на воздух, как за дверью загорелись свечи. Чувствуя подкатывающую к горлу тошноту, она смотрела на комнату, изодранную кривыми тенями, котелок, плюющийся сизым паром, обнаженную женщину в маске, косоглазого монаха, за которым летал требник. Мари-Аньес шаталась, царапая ногтями стену, не в силах закрыть уши ладонями — пели как в церкви, и это пение было страшнее всего. А потом она увидела головенку со светлыми волосами, торчавшую из голубой пеленки.       Она не поняла, что произошло, - в дыму мелькнул нож, раздался влажно-булькающий звук, что-то темное полилось женщине на живот. Запах и без того невыносимый, стал еще тяжелее — тошнотворная сладость крови смешалась с ладаном. Труп новорожденного бросили на пол, священник с изуродованный лицом, не глядя, оттолкнул его ногой. Опустив глаза, Мари увидела по ту сторону двери крохотные пальчики, слипшиеся волосы на запрокинутой голове, тонкую шейку с крупным красным родимым пятном, по форме напоминающим подкову.       Громкий шепот рядом привлек внимание. Женщина хотела уйти. Мужчина был против. — Знаете, сколько денег я заплатил, чтобы просто посмотреть на это мерзкое действо? Заметьте, мы с вами ничего не делаем, не просим предсказать будущее, открыть тайну сокровищ или причаровать Короля. Просто смотрим. Вспомните, радость моя, сам Месье велел везти Вуазен к себе в Сен-Клу, он желал, чтобы ему показали дьявола. Хотите вина, кузина? Как же здесь жарко.       Из кармана плаща он достал флягу, открутил зубами крышку. Его спутница чуть выше подняла свечу в ту минуту, когда мужчина раздраженно оттянул воротник плаща и камзола. На шее мелькнуло красное родимое пятно, похожее на подкову.       Мари-Аньес качнулась, хватая воздух и чувствуя, как по ногам потекла кровь. В глазах застыл клочкастый туман, серый и мерзкий, набился в горло, в пальцы, в голову, наверное, потому так трудно дышать, смотреть и шевелиться.       Фрейлина королевы-матери вышла в сад, прижалась к дереву, сплевывая горечь, желчь и рвоту, которую не могла преодолеть, как ни старалась. Стоило лишь вспомнить родимое пятно на шее, как девушку снова переламывало пополам. Так символично: родители вместе дали жизнь, родители вместе смотрели, как эту жизнь отняли.       Закинув голову, она бездумно уставилась в темно-синее небо, лениво удивляясь, почему глазам так больно, а губам солоно. Потом бросила на землю полученные от Вуазен повязки и флакон, потуже затянула шнурки на плаще и медленно направилась к семинарии иезуитов. Кажется, туда идти около часа. Нельзя, чтобы ее нашли здесь, когда она умрет.       Катрин раздраженно повела плечами, укутанными бледным золотом валансьена. Умопомрачительное сочетание вышитого драгоценными камнями кораллового бархата с изысканным кружевом казалось Мари-Аньес достаточно шикарным даже для бального туалета, но мадам старательно вешала на шею пять рядов жемчуга и украшала запястья чеканными браслетами с рубинами. — Мари, послушайте. Соглашусь, это письмо было не совсем удачной шуткой, возможно, вам даже пришлось пережить несколько неприятных минут. Но вы сами виноваты — были так загадочны и молчаливы, а в монастыре так скучно! Признайте, если бы я силой не вытащила вас из благочестивых стен, вы бы задохнулись от тоскливых обязанностей и мерзкой подбородочной ленты, которая, к слову, совсем вам не идет! И согласитесь, я была добра к вам, озаботилась вашей судьбой, а положение моей компаньонки предоставляет невиданные ранее возможности! Мой гардероб, мой дом, мои связи к вашим услугам! Очень жаль, что министр де Ломени решил удалиться от света, но он же не последний мужчина при Дворе! Их сотни, молодых, красивых, богатых, или пожилых и бедных, если уж вам так хочется, — торопливо исправилась княгиня, увидев гримаску на лице собеседницы.       Мари искренне рассмеялась, взяла из рук Катрин гребень для волос и начала укладывать густые каштановые пряди, отливающие золотом.  — Я рада, мадам, что вы остаетесь верны «чудачке», ведь, помнится, эта прическа сотрясала Двор не один месяц и была названа в вашу честь? Она идет вам гораздо больше, нежели мадам де Монтеспан вся сотня ее мелких локонов, от которых Атенаис похожа на овцу, — Мари-Аньес разделила волосы на прямой пробор и продолжала, не меняя тона, — И я от души благодарна Вашему Сиятельству за доброту и предоставленную мне возможность еще раз подумать и принять решение. Ваша шутка была жестокой, но в то же время лестной — пойти на такие изощренные уловки, чтобы заполучить себе компаньонку… Вы потратили время и фантазию на мою скромную персону, это тронуло меня и придало решимости попробовать вернуться в мир. Не стану лукавить: отправившись в монастырь я отнюдь не была уверена в том, что желаю стать невестой христовой. За серыми стенами я продолжала скучать по обществу, развлечениям, платьям, мужчинам и новым впечатлениям. Я и теперь не уверена, что хочу посвятить себя службе во имя Всевышнего, но твердо убеждена, что не желаю возвращаться ко Двору. Предел мечтаний — комната побольше, платье поярче, любовник поискусней. Основная цель — табурет или опочивальня Короля. Главная задача — пощекотать нервы, хоть поединком, хоть визитом на черную мессу. Люди сильные, яркие, богатые, такие как вы, мадам, не просто сохраните себя здесь, вы получите удовольствие от схватки, даже если она закончится поражением, ведь вам есть чем подсластить неудачи. А такая девушка как я, увы! — Мари-Аньес легко накрутила тонкую прядь пальцами, улыбнувшись без тени сожалений. — На мой взгляд, вы, милая, слишком сгущаете краски, — Катрин прищурилась, приглаживая мизинцем брови, — ваш грех, безусловно, ужасен, но ведь теперь вы знаете, что нужно быть осторожной в любви и не допускать беременности. В крайнем случае — родите, отдадим в провинцию или в Италию — прислуживать моим детям. Господин Монако будет в восторге. Или можно выдать вас замуж. — Мне не выйти замуж без солидного приданого, и это не та сумма, которую я смогу принять от вас, мадам. Я не желаю возвращаться на развалины нашего семейного замка, чтобы вышивать, как тетушки, не могу предать дворянство и отправиться составлять духи с месье Савари, у меня недостаточно денег, но главное — ума и таланта, чтобы податься в куртизанки.       Девушка поправила в волосах княгини ленты, усыпанные на концах мелкими алмазами, привязала сбоку длинную буклю и перекинула ее на грудь. — Взгляните, так хорошо? — Очаровательно, дитя мое, — кивнула княгиня Монако, приклеивая мушку, — что там за шум? — Думаю, прибыл месье де Лозен, чтобы сопровождать вас на бал. — Пусть войдет. Мари, подумайте! Весьма вероятно, я скоро поеду в Италию, вы могли бы отправиться со мной! Дверь с треском распахнулась, и Пегилен де Лозен в сиреневом камзоле, расшитом серебром, промаршировал красными каблуками по персидском ковру, окинул присутствующих дам недовольным взглядом и возмущенно нахмурился. — Кузина, вы все еще не готовы? — Пять минут, мой милый Пегилен. И ждите меня внизу, я не давала разрешения подниматься в свою комнату. Мари, ступайте и подумайте еще. Попросите, чтобы графу де Лозену принесли прохладительного. — Маркизу, кузина, уже маркизу! — гордо махнул париком Лозен, — Милость от Его Величества. Позвольте, милая крошка, я придержу двери. Смотрю, Катрин расщедрилась на это прекрасное платье? Убежден, на балу все взгляды будут обращены только на вас. — Безусловно, дорогой маркиз, — кивнула Мари, выскользнув в коридор, — ведь при Дворе всем известно, что это свадебное платье княгини Монако. И все придворные, обратив на меня свои взгляды, с восторгом станут обсуждать компаньонку мадам, которая донашивает ее обноски. — Я всегда знал, что вы умны, мадемуазель де Сансе, — подмигнул новоиспеченный маркиз, расчесывая усы гребешком.       Мари-Аньес кивнула и поправила встрепанное кружево рубашки так, чтобы жабо прикрыло крупное родимое пятно в форме подковы на шее Пегилена.

Шесть месяцев назад. Апрель 1666 год. Церковь иезуитов

Она очнулась в каменной келье, у изголовья слабо чадил ночник, пахло травами, пылью и почему-то молоком. Мари смутно помнила высокие ступени семинарии, у которых лежала, обняв себя руками, рваную молитву, которую шептала, чувствуя, как кровь толчками покидает тело и странную, блаженную пустоту, когда поняла, что умирает. Нужно было просто уснуть, а когда она откроет глаза, вокруг будут черти, пламя и котлы. Ничего иного младшая дочь обедневшего барона не заслужила.       Глаза медленно привыкали к полутьме, Мари вглядывалась в огромную тень от распятия, дрожащую на стене, и смахивала ресницами невесть откуда взявшиеся слезы. Рядом расплывались очертания женской фигуры в темном платье, белел воротник сутаны, шелест ткани мешался с негромкими голосами. Почему она различает движения шелковых юбок, но не слышит, о чем говорят эти двое под гигантским распятием? — Полагаю, при Дворе она сменила немало любовников. Ты знаешь, кто отец этого ребенка?  — Думаю, что этого не знает и сама Мари-Аньес, — ответил резкий голос брата. Слезы высохли, губы привычно усмехнулись. Почему она осталась жива — шла слишком быстро, совестливый брат сумел спасти грешницу, или это промысел Божий? Где у святых иезуитов простыня, чтобы замотать голову и не слышать «… выкидыш … тайные роды …. маленькое живое существо ….постыдные обычаи… бесчеловечные преступления»       Они правы, ее брат и эта смутно-знакомая женщина. Они во всем правы. То, что она прекрасно знает, кто отец ребенка, не оправдает ее в их глазах. На миг стало горько и обидно, как в детстве, когда тетушка растолкала ее, сообщив, что мать умерла, и Мари-Аньес должна помочь обрядить покойницу. Ее не обняли, не пожалели, лишь сдернули с кровати, сунули в руки платье и велели поторапливаться. Почему вспомнилось то утро, ведь сейчас ночь? И почему она продолжает слышать эти голоса, если не желает их слушать? — … страшная пропасть … законами … поступками. Задача Церкви указать истинный путь …       Интересно, кто эта женщина? Повитуха? Неужели Раймон пренебрег приличиями и сумел привести в семинарию повивальную бабку, ради того, чтобы помочь сестре? — Ты — как алмаз, … Не знаю, какие ошибки ты совершила за те годы, пока мы все считали тебя пропавшей без вести, но я убежден, что, если ты их и совершила, то лишь потому, что не могла действовать иначе. Ты похожа на бесхитростных бедняков, Анжелика, — грешишь, сама того не понимая. В отличие от …       Она прикусила губу. Анжелика. Конечно же. Что ж, хорошо, что это она. Хорошо, что в семье есть достойная дочь, которая грешила лишь потому, что не могла поступать иначе. В отличие от Мари-Аньес.       Перед глазами дрогнула гигантская тень креста, девушка вдохнула запах ладана и воска, и вновь потеряла сознание.

Сентябрь 1666 года. Париж. Монастырь кармелиток

— Итак, вы вернулись, дочь моя. — Да, матушка Селеста. И я тверда в своем желании принять постриг. — Вы ведь понимаете, что ваши поступки не способствуют доверию? Побег с мадам Монако отнюдь не удивил меня, а вот возвращение… Уверены, что хотите прийти к Господу нашему? На мой взгляд, вам для этого не достает душевной склонности, а если это так, то к чему принуждать свою природу? Поймите меня, Мари-Аньес, оплаченный взнос все равно останется в моем кошельке, а выдворив вас за дверь, я смогу избежать головной боли, вспоминая все неприятности, вами доставленные. — Понимаю, матушка. Я молю о снисхождении к моим прошлым прегрешениям. — Не уверена, что могу отказать, дитя мое, ведь Господь завещал нам прощать. Но прошу вас, объясните, почему вы желаете остаться? — Я всегда ждала и всегда боялась. Ждала, что семья поймет и оценит меня, но, боясь разочаровать их, не сделала ни шагу навстречу сестре и братьям. Ждала, когда сама смогу полюбить, но, опасаясь одиночества, проводила время в чужих постелях. Ждала, когда наберусь храбрости и скажу одному мужчине о том, как он мне дорог, но от страха, что буду ему не нужна, упустила возможность. Я устала бояться, матушка. Я хочу любить. Научите меня любить Бога. — Но почему Бога, Мари-Аньес? — Потому что только Он никогда не отвергнет меня.