Пролог

Подходил к своему концу пять тысяч сто двадцать восьмой год от Венчания Первого Владыки — девяносто первый год Великой Войны. По крайней мере так было истинно для Нации Огня. Царство Земли всё ещё стояло, а потому мировая борьба Нации была ещё не окончена. Дворец, раскинувшийся на остове давным-давно потухшего вулкана, в самом центре древнего, а может и вовсе древнейшего, города, безмолвно затих в утренней молитве. Тонкие улочки-переходы, что были скорее непокрытыми коридорами единого дворцового комплекса, начинали полниться сановниками. Покидая своё служебное жильё, все они, от мала до велика, направлялись в центральный Храм и многочисленные дворцовые молельни, для того чтобы свершить должные обряды до начала рабочего дня. Тысячи душ — служащие, чиновники, министры неслышимо шептали слова обращённые к Духам. Их голоса, как один, воздавали хвалы Владыке — они молились о его долголетии, о мудром его правлении, и конечно о величии и процветании государства. Затем, обращаясь к небесам, кто-то желал собственного спокойствия, кто-то всеобщего равноденствия, а кто-то не желал ничего, лишь раз за разом повторяя заученные с детства слова, чтобы не нарушать тот порядок, что был заведён за многие века и тысячелетия до их рождения. Тому же порядку служил и весь правящий род. Сам Владыка Огня стоял заутренную службу вместе с сыновьями в собственных покоях — в верхней молельне, недоступной никому более кроме них. Свои молельни были и для младших принцев. Неслышимо разгорался рассвет. Ночные ветра всё ещё вились над столетними кипарисами, шепчущими под их холодными языками. Верхний Дворец был безмолвен. Маленький Зуко, ведомый седовласым монахом — духовником младших принцев, — спешил на заутреню. Почти всю дорогу от покоев, маленький принц то озирался по сторонам, будто бы ища чего-то, то останавливался, просив духовника подождать немного. Каждый раз, после недолгого ожидания, духовник мягко кланялся перед принцем и терпеливо ждал, не проявляя ни малейшего признака раздражения. Седые волосы его трепетали на утреннем ветру, а глаза оставались спокойными и мудрыми. Принц, осмотревшись, вновь тронулся в путь, но не прошёл и нескольких шагов, как снова остановился. — Принц Зуко, мы можем опоздать — мягко напомнил духовник. Принц кивнул, но тонкая тоска не покидала его глаз. Вскоре перед ними возникли двери молельни — скромные, украшенные лишь аккуратной резьбой пламени и небесных змеев. Принц слегка запнулся прежде чем войти, вглядываясь и вслушиваясь в пустые коридоры, но ничего не услышав лишь потупил взгляд. Когда они вошли внутрь, молельня встретила их тишиной и полумраком. Духовник начал подготовку к молитве, но взгляд принца всё ещё искал что-то в тенях между тёмных углов. Раздался тихий шорох, принц невольно дёрнулся, но это лишь тяжёлые полы мантии старого монаха шуршали по холодному полу. Маленький принц отчего то робко подошёл к духовнику, и спросил: — Мы вновь сегодня одни? Молча, будто бы не услышав вопроса принца, духовник стал расставлять свечи. Подрагивающими руками он зажигал благовония. С его тонких, иссохших пальцев сходили трепетные огоньки, которые тревожно пробуждали свечи. Юный принц заворожённо смотрел, как искрится тонкое пламя, растерянно мерцая в мраке молельни. Закончив, духовник осторожно протянул свои сухие руки к Зуко. — Так должно, мой принц, — шепнул старик, усаживая Зуко на небольшую циновку — пред ликом одного из Духов. Они преклонили колени и начали молитву, держа перед собой вытянутые ладони. Робкое пламя, тонко, будто бы нехотя, загорелось в несмелых руках принца. Духовник, слушал его молитву и внимательно наблюдал за ним. Старик невесомо кивал, вслед за каждым его словом, следя чтобы тот говорил священные слова так как следует. Пламя, едва трогаемое собственным дыханием, подрагивало на ладонях Зуко, играя языками на каменных ликах Духов. Маленький принц обращался к небесам, чтобы те ниспослали Нации победы, чтобы сыны огня вернулись домой и Владыка правил ещё десять тысяч лет. Робко приоткрывая глаза, он то и дело бросал свой взгляд вперёд — на каменный лик одного из небесных Духов, будто бы спрашивая самого себя, слышат ли они его. В ладонях его трепетал огонь и тихая молитва шёпотом спадала с его губ: «Духи небесные, светом пламени вашего Мир озаряющие, услышьте молитву нашу, смиренно приносимую вам…» И он продолжал читать молитвы с надеждой, что Духи будут милостивы. Зуко верил что Духи уберегут Нацию от бед и горестей и что всякий будет счастлив. Но более всего он лелеял надежду, что Духи окончат эту войну, в которую бесправно была втянута Нация Огня. Быть может Цари вдруг поймут сколь они глупы и тщеславны, и сделают то что должны были сделать давным давно — прекратят свою жестокую тиранию из-за которой страдает весь Мир. Он надеялся что князья и военачальники сложат свои знамёна и наконец дадут Нации Огня принести спокойствие миру и процветание всему человечеству. Он не хотел чтобы на этой нескончаемой войне погибали славные сыновья огня, и верил что рано или поздно все клеветники Нации поймут как они слепы. И тогда настанет чудное время — люди будут свободны и счастливы, потому что не останется никого, кто не познал бы счастья быть искрой в великом пламени Нации Огня. Мысли о том что война непременно кончиться, будто бы приносили утешение беспокойному сердцу маленького принца. Он всей душой надеялся что уже близок тот час, когда подлое Царство будет разбито. Всем известно сколь ужасно оно своим нутром, сколько бесчестья творится в его пределах — самоволие князей, истязания над простым народом, но хуже всего — незнание Заветов Созина. Потому в душе молился он и за народ земли, страдающий в подневольи под гнётом тех, кто владеет ими и той землёй на которой они трудятся, и за всех тех сыновей, чьи отцы ушли на гнусную войну против Нации, по той лишь причине, что так захотели их князья и цари. Пламя на его ладонях всё трепетало, он тихо говорил слова древних молитв, которые ударялись о каменные лики. Послышался шорох и маленький принц тотчас бросил свой взгляд, но это была лишь истлевшая палочка осэнко. Зуко почувствовал тонкие пальцы на своих щеках и духовник повернул его лицо вновь к лику. Принц покорно кивнул и тихо продолжил читать молитву, хотя душа его не могла успокоиться. Когда молитвы были окончены, а духовник медленно стал тушить свечи, Зуко растерянно тронул его за полу мантии. Духовник медленно обернулся. Отблеск непотушенных свечей играл на его спокойном, сухом лице. Робко, будто бы чувствуя себя в холодном одиночестве, Зуко спросил: — Давно нет дорогого брата Лу Тена. Когда… когда он вернётся? Духовник слабо улыбнулся, и вновь отвернулся к свечам. Он с трудом собрал их, перевязав лентой, убрал благовония и смазал миррой резные глаза ликов. Зуко трепетно наблюдал за ним, с надеждой ожидая ответа. Наконец, вновь опустившись на циновку и разогнувшись, духовник мягко покачал головой. — Славному Принцу Лу Тену ниспосланы многие обязанности, требующие его внимания. — назидал он, — Вам же, Принц Зуко, поручены многие уроки, а потому отдайте своё беспокойство и ум собственным учёбам. Зуко кивнул, хотя сердце его всё ещё оставалось тяжёлым. Он споро поднялся с циновки, духовник несколько раз преклонился перед ликами Духов. Прежде того как покинуть молельню и отправиться на занятия, старик окропил принцу кисти рук алой миррой и прошептал короткую молитву. Ступая по пустым коридорам Верхнего Дворца, Зуко с тоской смотрел по сторонам, будто бы всё ещё пытаясь отыскать Лу Тена. Казалось что вот вот он должен показаться вдалеке, добро улыбнуться и мягко прищурив глаза повиниться младшему брату что его не было на заутрене. Но вот уже много дней, маленький принц всё не мог сказать любимому брату ни слова. Каждый день Лу Тен, вместе с дядей и отцом был поглощён делами страны, и младший Зуко, которому едва миновал восьмой год, был ещё слишком мал, для того чтобы быть с ними. Единственно где Зуко ранее всё ещё мог увидеть дорогого брата, хотя бы и безмолвно, была заутреня. Это было единственным что унимало тоску по тем дням, когда Лу Тен мог провести с ним хоть целый день в играх, учёбах и разговорах. Теперь же Лу Тен, едва ли мог уделить младшему брату хоть сколько то времени. А в последние дни Зуко не мог увидеть его даже мельком. Они медленно шли по крытым переходам Верхнего Дворца. Зуко, с невесомой неохотой ожидая учёбы, то и дело поднимаясь на цыпочках, подтягивался к окнам галереи и смотрел на то, как живёт огромный дворец. Каждый день он видел как готовится к работе государственный аппарат — чиновники, сановники, писцы, счетоводы, прочие служащие — все те, усилиями коих Нация живёт и продолжает быть Нацией. Стройными группами, те размеренно тянулись от «кварталов» служебного жилья, что охватывали немалую долю всего Нижнего Дворца и фактически занимали один из средних его ярусов, опоясывающих гору на ровных склонах которой покоился весь Дворец. Служащие привычно говорили о циркулярах, распоряжениях, указах и цифрах, которые эти рабочие дворцовой «фабрики», бросают в домны и выплавляют из них государственную стабильность. Но последние дни казалось что-то было не так. Воздух прорезали далёкие рожки — так начинали свою работу фабрики Столицы. Почти тотчас же забили колокола в самом Дворце — утреннее время подошло к концу и начинался рабочий день. Зуко, нависая над поручнями галереи, зорко всматривался в сонмы служащих. Казалось что всё было так как всегда — посыльные уже обменивались важными бумагами, сановники кланялись друг другу, перешёптывались и окружали ряды стоек, с вывешенными разворотами свежей печати — ежедневное дворцовое издание, столичное издание и ряд иллюстрированных листков изображающих последние новости со всех уголков государства, а порой даже и мира. Но однако, делали они всё это, как-то непривычно тихо и беспокойно. Маленький принц смотрел на Дворец, распростёршийся над Столицей. Его взгляд блуждал по «кварталам» сановников, бесплодно всматриваясь в лица и процессии государственных служащих. — Принц Зуко, не заставляйте своих учителей ждать. Вам уже положено быть на уроке классической прозы. Духовник как и прежде, отнял пребывающего в задумчивости Зуко от перил. — Это из-за Лу Тена… — тихо проговорил Зуко, сжимая рукав собственной мантии. Духовник, услышав негромкие слова принца, с сомнением посмотрел на него и нахмурил брови. — Принцу Лу Тену ниспосланы многие обязанности, требующие его внимания. — стал настойчиво повторять духовник, — Думайте о собственном разумении. Зуко потупился и смиренно кивнул, продолжив путь вслед за духовником. Но как мог он прекратить своё волнение, когда Лу Тен отбыл из Столицы по армейским делам? Все последние дни, и чиновники, и служащие секретариата, и даже министры говорили в коридорах с беспокойством, почти шёпотом. А в последние месяцы, с тех пор как вновь алознамённая армия продолжила свой поход против врагов Нации, отец и дядя как никогда часто совещались с Владыкой, а мама проводила дни и ночи в личной молельне. Даже Дворец будто бы замолчал… Тишину высочайшего двора можно было осязать на кончиках пальцев. И без того тихий Верхний Дворец совершенно затих — слуг обязали хранить молчание и передвигаться так, чтобы их не замечали, а сановникам предписали быть как можно тише, потому как Владыке Огня и старшим принцам надлежит быть в покое из-за их тяжкого труда во благо Нации. Но тише всего стало несомненно из-за отсутствия его дражайшей сестры. Ей исполнялся седьмой год, а потому Азулу определили в Высочайшую Академию для девочек. Зуко не так часто виделся с сестрой, поскольку почти всё время она и её подруги пребывали вместе с матерями в женском крыле. Впрочем, он был бы не против не видеться с ней вовсе. Каждая их встреча всё равно сопровождалась обоюдной неприязнью с тех самых пор, как его младшая сестра появилась на свет. Перед её отъездом, во время прощания в одном из нижних дворов, Зуко едва ли сдерживал собственную радость, за что стоявший рядом Лу Тен несколько раз ткнул его ногу острым носом сапога, чтобы на его явно счастливом лице появилась хоть немного правдоподобная печаль. В эти дни, ему нравилась та тишина, в которую погрузился двор — слуги не окружали его навязчивой заботой, до Верхнего Дворца не доносились голоса служащих секретариата — только звон колоколов и далёкие фабричные рожки час от часу разбивали воздух. Послышался далёкий, протяжный свисток одного из заводов Столицы. Зуко остановился на мгновение и утренний ветер холодно тронул его щёки. Ещё в самом начале осени, в дни проливных дождей, они с Лу Теном, договорились пострелять куропаток, как настанет весна. Зуко изготовили новый дайкю и он часто представлял, как стаи куропаток взмывают в молочное небо, а они с Лу Теном стоят бок о бок и пускают стрелу за стрелой, пока все птицы не упадут наземь. Лу Тен был непревзойдённым в искусстве дайкю и сравниться с ним Зуко конечно было не под силу. Но хотя бы в стрельбе из лука он чувствовал себя уверенно — куда лучше, чем в управлении огнём… Свист стих… остался лишь ветер, что уже давно согнал с деревьев падшие листья. Скоро должна быть весна… а Лу Тен был слишком далеко. Стук шагов духовника по каменным плитам двора заставил Зуко очнуться от своих мыслей. Он молча склонил голову, слушая напутствие, а затем настали занятия и духовник вверил Зуко учителям, наказав ему послушание и разумение. Принц сидел на циновке, в центре просторного зала, предназначенного для учёбы. Дни становились всё короче, за ними кончались светлые часы, а вместе с тем истончались и лучи солнца, просвечивающие сквозь тонкую ткань стен, становясь всё тусклее и холоднее. Один за другим сменялись учителя — прозы, поэзии, арифметики, каллиграфии, истории. Зуко внимал их словам, но с каждым новым уроком всё больше чувствовал тяжесть собственной головы. Мысли его ускользали, как вода меж пальцев, и тогда, неизменно, следовал щелчок трости по его ладони. — Внимание, принц, — говорил очередной учитель, голос которого принцу уже едва ли удавалось отличить от других. Щелчков в этот день было больше, чем обычно, и каждый звучал постыднее, чем хотелось бы, оставляя после себя тупую боль в ладонях и нарастающее чувство раздражения Зуко на самого себя. Щелчки раздавались гулко, заполняя залу, а учителя непроизвольно бросали укоряющие взгляды на маленького принца, будто невольно вспоминая кого-то другого — того, кто на этом самом месте всегда сидел собранно и спокойно, без надобности в таких напоминаниях. Ровным счётом ни проходило и дня, чтобы учителя не ставили в пример его старшего брата. Почти все наставники Зуко прежде учили и Лу Тена, и в их голосах, даже спустя годы, оставалась яркая тень той искренней гордости, которую они испытывали. Они говорили о старшем принце как о достойнейшем из своих учеников. И Зуко… не мог не разделять их любви к Лу Тену. Он всегда обожал своего брата. И с самых малых лет старался во всём походить на него. Он держался так как держался Лу Тен, хотя и выходило у него это не всегда также хорошо и свободно. Когда Лу Тен говорил о чём-то, то младший Зуко неустанно слушал каждое его слово, запоминая, пусть даже и невольно. В его глазах, Лу Тен был таким, какими были славнейшие Владыки давно минувших веков — высочайшие из их великих предков. И маленький Зуко благоговел перед ним, стараясь не отставать в его глазах, в глазах родных и учителей. Уроки не давались Зуко также легко как Лу Тену, хотя тот, посмеиваясь над собой, всегда говорил что в том же детстве что и Зуко был сущим дураком. Но Зуко в это просто не верилось, и он корился, стараясь из всех своих сил, в скромных попытках постичь те многие науки, в коих обязан быть сведущ всякий разумный человек, особенно со столь высоким саном каким обладал он. Естественные и точные науки, будь то математика или логика, давались ему с несколько большим трудом чем науки общественные, а те в свою очередь уступали учёбам физическим. Но всё-же, из всех других наук, маленькому принцу нравилась история. С великим упоением и восторгом он слушал про правление Владык Огня, с огромным трепетом понимая что внимает истории собственных предков. Будь то клановые «Войны Цветов» эпохи Зорью, времена долгого мира приАйсинцзюили тяжких бедствий в правление Владыки Йосора. И принц Зуко всегда с тщанием внимал истории минувших веков и тысячелетий. Вместе с уроками истории непременно следовали уроки тактик и стратегий, кои маленькому принцу преподавал старый отставной генерал Шенцзу, который успел отдать полвека армии и признавался как один из самых скрупулёзных тактиков своего времени. Человеком он был лёгким как телом так и душою, но в своём деле оставался неумолимым — строг как к себе, так и к подчинённым, а особенно к ученикам. Перед принятием каждого, пускай даже самого мимолётного решения он считал необходимым обдумать его, хотя бы даже совсем кратко. При это он по своему обыкновению хмурил свои длинные седые брови, что невольно перенимали все те, кто впитывал его знания, включая бесчисленное множество армейских офицеров, а также Лу Тена и теперь Зуко. Старый генерал подробно рассказывал о военной истории, особенно уделяя время тонким вопросам армейской организации, снабжения и логистики. Различное мифологизирование и воспевание армейского дела ему было чуждо, и пожалуй лишь высокое звание, а кроме того безукоризненное воспитание сдерживали его от публичного высказывания собственного к ним презрения. Во всём и всегда, он более всего уважал чёткость и сдержанность. С окончанием теоретической лекции, начиналось практическое применение полученных знаний. Принц и генерал усаживались на складные стульчики, такие, какие используют полевые командиры, а слуги разворачивали перед ними карты из плотной ткани. После, совершив необходимые обряды, начиналось тактическое занятие. Новые карты раскладывали на столе, и глядя на них, первоочерёдно Зуко должен был определить территорию на них изображённую, после чего назвать сражение произошедшее в данной местности и кратко изложить датировку, стороны, командиров а также причины которые повлекли за собой столкновение. Зуко внимательно смотрел на карту, невесомо касаясь её шероховатой поверхности пальцами. От края до края её прорезали горные цепи, замыкая между собой глубокие котловины. На север к высотам, как тонкие нити, тянулась пара путей. Несколько обозначенных точек своими наименованиями говорили о том что это материковая территория. Поколебавшись, маленький принц осторожно ответил, что перед ним — сражение при гряде Хэйшан, случившееся на сорок четвёртый год Великой Войны. Передовая армия под началом генерала Карью, продвигаясь вглубь тогда ещё северо-западных провинций Царства Земли, устремилась к системе горных крепостей, защищавших тыловые позиции врага. Но на подступах к гряде Хэйшан авангард генерала был встречен, разбит и уничтожен почти до последнего человека. Учитель Шенцзу был доволен его ответом. Старик подозвал слугу, который вынес длинные иглы с выжженными обозначениями войск. Эти иглы Зуко предстояло расставить на карте, воссоздавая расположение армий перед битвой. Когда карта была заполнена, наступило то, что всякий раз вызывало в принце тяжёлую оторопь. Шенцзу называл это «военной игрой», но для Зуко она была куда ближе к испытанию. Обычно, учитель лишь требовал повторить действительный ход сражения, но порой, желая оценить собственного ученика, старый генерал отдавал не те приказы что в истории, требуя от подопечного верных ответных действий и понимания тактических процессов. Иглы на карте казались Зуко неподатливыми, как будто противились его рукам, и каждое решение, казалось, вытягивало из него больше сил, чем он мог бы отдать. Мысли путались, пальцы дрожали, а добродушный взгляд учителя, следящий за каждым его движением, становился всё более строгим. Отряды подчинённо двигались: пехота выстраивалась на высотах, стрелки готовились к залпу, кавалерия выжидала в тени холмов. Всё шло к неизбежному — Зуко чувствовал это, как будто из прошлого на него давила сама тень той далёкой битвы. Резкий залп лучников пронзил передовые ряды пехоты, и бой начался. Иглы с глухим стуком падали на карту, обозначая разбитые отряды. Принц сжимал их в ладони, переставлял, искал решения, но с каждым движением всё больше сомневался в своих невеликих силах. Его приказы казались правильными, но они только замедляли неизбежное. Учитель молча записывал ходы маленьким грифелем в небольшую книжицу, но в какой-то момент закрыл её, поджал губы и резко изменил темп. Приказы посыпались один за другим. Конница прорвала фланг принца, обрушилась на его арьергард, а затем с возвышенностей заговорили стрелки. Зуко пытался что-то изменить, но всё оказалось напрасно. Последняя игла легла на карту. Это был крах. — Как-то так, — сказал генерал, не изменяя добродушного выражения лица, но взгляд его стал более проницательным. — Не переживайте, мой принц. Генерал Карью в действительности потерпел более жестокое поражение… хотя половине армии и удалось спастись и перегруппироваться. Зуко сидел сокрушённый, никогда в игре старого Шенцзу он не терпел такого ужасающего и позорного поражения. Генерал встал из-за стола с картами и приказал слугам убрать ненужные принадлежности. Затем он продолжил диктовать. Зуко понуро записывал слова учителя, но в голове его кружились смурные мысли о собственном позоре. Через некоторое время генерал окончил диктовку и стал протирать свои маленькие очки платком. Шенцзу исподлобья наблюдал за тихими слугами. Без единого звука они поклонились и вышли, а за ними с лёгким щелчком закрылась раздвижная дверь. Генерал подождал, пока их шаги стихнут, и снова обратил своё внимание на принца. — Поражений в учёбе не стоит бояться, мой принц, — сказал он, указывая на разложенные карты. — Смятение — худший советчик для командира. Зуко, сжав кулаки на коленях, попытался выпрямиться. Ему казалось, что в ободрении учителя укора было больше, чем в самом проигранном сражении. — Вы говорили, что генерал Карью продержался ненамного лучше… — осторожно начал он, не в силах избавиться от волнения, что зародилось с того момента как он взял в руки первую иглу. Генерал ответил не сразу. Медленно он приблизился к большой доске, к которой были прикреплены несколько внушительных карт. Наконец он усмехнулся. — Немногим лучше. Передовые подразделения были уничтожены, и лишь половина армии, которую не смогли замкнуть в окружение, была спасена. — уточнил он. — И спас её не Карью. Шенцзу забарабанил пальцами по доске, после чего бросив задумчивый взгляд на маленького принца, резко достал из нагрудного кармана карандаш и быстрыми росчерками начал покрывать карту грубыми грифельными росчерками. Зуко сидел молча не смея оторвать глаз от карты с подробным изображением Колоний и сопряжённых провинций Царства. Карта перекраивалась ломаными линиями, которые сложились от моря до моря, через горы, реки и долины. Шенцзу отвернулся от доски, посмотрел на принца и нахмурил свои длинные седые брови. — Карью раздавили здесь, на гряде Хэйшан, — старый генерал резко ударил карту ребром ладони и глухой звук удара казалось пронёсся по всей зале. — Ваше Высочество, можете назвать, что это за провинция? Зуко замер, глядя на побелевшие руки учителя и как никогда жёсткий взгляд. Он чувствовал, как застывают слова на его языке, но, пересилив себя, выдавил: — Провинция… Хуаши. Шенцзу медленно кивнул, и его голос вдруг стал тише, но не менее твёрдым: — Раньше это была пограничная провинция Царства. Несмотря на поражения Карью, та кампания была окончена победой Нации Огня. Победой, вырванной за потери, которых можно было избежать. Генерал вновь внимательно посмотрел на Зуко. Его глаза, казалось, пронизывали насквозь. — Остатки армии Карью спасли его штабные офицеры, — наконец сказал он ровным голосом. — Полковник Шень, полковник Одзава и… полковник Шенцзу. Принц невольно вскинул удивлённый взгляд, но старый генерал тотчас же смерил его ещё более строгим взглядом, предупредив все вопросы принца. Рука с карандашом замерла у доски, а затем медленно опустилась. Шенцзу потрясывающимися руками снял свои маленькие очки, протёр их платком и, вновь надев, устало опустился в кресло. — Прошло полвека моей жизни… мы одерживаем одну за другой победы. Мы выжигаем в боях тысячи тысяч ли территории, и каждый раз все они осыпаются пеплом, — голос его стал низким, почти шёпотом. — Кампанию за кампанией. И что остаётся? Глупость, равная предательству… Старый генерал вдруг резко обернулся и посмотрел Зуко прямо в глаза. — Вы видите карту, мой принц. Без оставленных моей рукой следов там были те рубежи, которые наша Нация заняла примерно десять лет назад. — Он ткнул карандашом в одну из изломанных линий, проходившую сквозь территории Нации подобно ужасной ране. — Полгода назад начались разрозненные бои. А теперь… вот они — наши позиции. Те же самые, что были, когда я впервые надел офицерский мундир. Зуко молчал, чувствуя, как что-то холодное скользит внутри его груди. Он не мог отвести взгляд от серых полос, которые, казалось, сжирали карту, отбирая у Нации Огня половину всего, что с самого детства он не видел ничем иным, кроме как её неотъемлемой частью. Шенцзу вновь нахмурил брови, на мгновение потерявшись в своих мыслях. — Кампанию за кампанией… они только и умеют что сдавать… предатели... — тихо повторил он, но вдруг осёкся. Послышался далёкий протяжный рожок, а затем зазвонили колокола. Звук был гулким и тягучим, словно разбудил древние стены зала, серые в лучах холодного, затухающего солнца. Генерал молча хлопнул ладонью по столу и позвонил в колокольчик, призывая слуг. Когда духовник вновь вёл Зуко в молельню на вечернюю службу, Зуко не думал ни о чём, кроме той несправедливой войны, в которую почти век назад оказалась втянута Нация Огня. В молельне горели свечи, их мягкий свет дрожал, словно тоже был утомлён долгим днём. Зуко опустился перед одним из ликов, как того требовал ритуал, но мысли его были далеки от тихих слов духовника. Он смотрел на огонь, чувствовал, как трепещущее пламя отражается в его глазах. Он сложил руки, чтобы помолиться, но вместо привычных слов в голове была только одна просьба. «Пожалуйста, вернись». И Лу Тен вернулся… Зуко разбудили ранним утром, когда с молочно-белого неба сыпал холодный дождь. Его облачили слуги — на него надели церемониальные, тяжёлые одежды. Своей едва ли проснувшейся головой маленький принц не сразу понял, как среди редкого стука дождя стал раздаваться тяжёлый колокольный звон. Казалось в единый момент он проснулся. И в голове его роились сотни мыслей. Пока на нём затягивали, слой за слоем, тугие ткани одежд, он с замиранием сердца прислушивался к бою колоколов. Словно бы набатом, они сквозь стены прорывались к нему. Они били не переставая — не так как ежедневно и каждая новая мысль была страшнее прежней. Ещё никогда не случалось чего-то настолько внезапного, чтобы об этом не было известно заранее. Бедствие… Смерть… Война. Это точно была война. Ничего другого кроме смерти здравствующего Владыки не оставалось. Но смерть дедушки была бы слишком страшной. На малую долю секунды, в мыслях Зуко мелькнула мысль о том, что хотят объявить о победе над проклятым Царством, пусть даже не о полной. О том что рубежи удалось отстоять и тот ужас, что являли собой те калечащие росчерки на карте генерала Шенцзу удалось побороть… Но всё-же он понимал что это точно не так. Победа точно бы не звучала набатом. Победа бы не была столь внезапна. О том что о победе и думать не стоит маленький принц всецело понял, когда с высоты одной из крытых галерей вновь увидел Нижний Дворец. Теперь он был жив — сквозь створки балдахина на паланкине, он видел как сотни и тысячи служащих государства толпились на ступенях и площадях в бесплодных попытках протиснуться к дворцовой площади. Гвардейцы, строящиеся в шеренги и снующие между толп старались приостановить натиск служащих, которые всё ещё пытались втиснуться на и без того переполненную дворцовую площадь. Зуко вели в самое сердце — к вратам тронного зала. Там, у края — в стороны от ступеней, в несколько ярусов были расположены длинные ложи. Они были заполнены старшими сановниками. Мельком видя их лица, Зуко замечал знакомых ему министров, префектов, и высших офицеров армии и флота. Зуко не мог быть точно уверен, но те пребывали в некотором смятении и беспокойстве. Обычно собранные и уверенные, они перешёптывались друг с другом, то и дело бросая взгляды на дворцовую площадь. Когда ему дали сойти с носилок и он вынырнул из плотных тканей паланкина, даже не подходя к краю, он слышал мириады голосов, в могучем хоре сливающихся с тяжёлым звоном колоколов и мощным громом тайко и гонгов. Тотчас его отвели в одну из лож, где уже стояли отец и дядя. Они были окружены несколькими старшими служащими секретариата, чьи лица, несмотря на особую строгость, выдавали напряжение. При приближении Зуко почтительно поклонился. Отец и дядя лишь коротко кивнули, продолжая говорить, а служащие ответили более глубокими поклонами. Зуко неуверенно стал оглядываться, невольно ища где-то лицо брата, но его не было нигде поблизости. Вокруг всем владел гомон сотен людей и Зуко робко посматривал вниз — на дворцовую площадь. Маленький принц ещё никогда в своей жизни не видел такой большой толпы, как та, которая собралась перед ступенями Верхнего Дворца. Зуко робел. Он чувствовал себя будто бы брошенным в воду. Его руки начали подрагивать, когда он понял, что совсем скоро ему вместе со всеми нужно будет предстать к самому краю ложи. Новым громом раздался бой колоколов, голоса вокруг притихли и взоры всех обратились к величественным вратам Дворца, которые медленно открылись. Первым вышел Верховный Мудрец Огня — старик, оставивший за своей спиной почти что век. Он медленно шагал, в окружении следовавших с ним служителей, держа на своих дряхлых, старых ладонях алое пламя. И шум тысяч начинал стихать. Когда процессия выстроилась в два ряда вдоль пути от ворот, Мудрецы опустились на колени и единым голосом воззвали к Владыке. Три раза они повторили свой призыв и Верховный Мудрец, затушив пламя своих ладоней опустил руки. Тихим почти неслышимым голосом он обратился к толпе и десятки послушников у подножия тотчас завторили, разнося его призыв повсеместно: «Сыны Огня! Внимайте Владыке Огня — внимайте Отцу своему!» И из Дворца медленно, тяжеловесно вынесли малый трон, задёрнутый тяжёлым балдахином. Маленький принц, забыв обо всём впился взглядом в створки алого шёлка. Он молил всех Духов, чтобы на троне восседал дедушка — живой и здоровый. Он знал что никого иного там быть не может, но от чего-то очень боялся этой странной, лихорадочной мысли. Зуко боялся Владыку Огня. Каждый раз, когда ему нужно было предстать пред ним, он едва мог сдержать дрожь. В пламени тронного зала, за языками огня, едва ли можно было разглядеть лик восседающего на троне. И Владыка Азулон был едва ли не самым страшным, а может и страшнейшим, что мог увидеть тот, кто вызвал праведный гнев Владыки. Зуко застыл на месте и опомнился только когда сопровождающий его сановник мягко коснулся его одежд, подсказывая что ему пора занимать своё место вместе со всеми остальными, у резных, каменных перил. Принц плотно зажмурил глаза и сделал несколько шагов вперёд, которые гулким эхом пронеслись в его голове. «Раз, два, три, четыре…» — отсчитывал он про себя, пока не почувствовал перед собой край, собрав силы он вздохнул и открыл глаза… Мир перед ним дрогнул. Зуко впервые в жизни почувствовал шум голове, при том что мир вокруг перестал звучать для него вовсе. Далеко внизу простиралась дворцовая площадь, от края до края которой протянулась вереница гвардейцев, ровной линией отгородив толпу дворцовых служащих. Те с замиранием сердца были устремлены к вершине — ожидая своего Владыку. Они были подобны нескончаемой волне, но не они заставили Зуко ужаснуться. У подножия ступеней, перед всей площадью стояли четыре чёрные столба, с пропущенными сквозь кольца наверху, шёлковыми петлями, что были затянуты на шеях четырёх человек. Они стояли в одних лишь военных кителях, которые нещадно трепали порывы ветра. Руки их были скованы, головы позорно обриты, а лица обмотаны белой тканью, и у каждого, поверх, было написано всего одно слово — «Предатель» Маленький принц не сводил взгляда с чёрных столбов и алых надписей, кричащих о страшнейшем из преступлений. Зуко чувствовал, как холодная волна страха и недоумения пробирается к самому сердцу. Нет… Не могло же быть чтобы это были предатели Нации Огня. Как могут сыны огненного народа решиться на что-то столь ужасное? Как можно предать собственную Родину? Разве это могло быть правдой? Это кто угодно — воры, убийцы, царские шпионы или князья взятые в плен — кто угодно, лишь бы не клятвопреступники славной Нации… Зуко был растерян, он старался не шевелиться, сам того не желая, он не мог отвести глаз от преступников. И с каждым мгновением юный принц приходил во всё большее исступление. Предатели… Неужели… это такие предатели о коих говорил учитель… командиры повинные в страшных поражениях… и тысячах погибших сыновей огня… Маленький принц с силой оторвал свой взгляд от… врагов Нации. На троне, словно высеченный из пламени, восседал Владыка. Казалось, что его взгляд видит каждого, словно проникал в самые глубины душ всех, кто стоял в тени его взора. Все ждали когда он начнёт говорить. И вдруг Азулон поднял руку, и толпа, пышущая гневом к изменникам мгновенно умолкла, так будто даже дыхание всех присутствующих разом стало бесшумным. Зуко почувствовал, как у него самого перехватило горло. Маленький принц взглянул на дядю и отца. Железными взглядами они смотрели на собственного отца. Мельком, он увидел, как почти невесомо, шевелятся губы Айро — он молился, не отводя взгляда от паланкина. Владыка медленно развернул ладонь, словно приказывая миру внимать, и тогда алый балдахин вновь раскрылся. Из-за него шагнул Лу Тен. Шаги его были уверенными и тяжёлыми, каждый удар сапог о каменные ступени звучал как удар молота. Алый мундир блестел золотыми нитями, а его лицо было хмурым и напряжённым, словно потерявшим всякое тепло. В тот же миг, что маленький принц увидел брата, его коснулось холодное, пугающее осознание. Зуко замер — взгляд Лу Тена был холодным, жёстким — таким от которого бросало в дрожь, и которого ни разу Зуко не видел на лице брата. Там, где раньше теплились добродушие и спокойствие, теперь был только лёд и ярость. Лу Тен выглядел так, будто на его плечах лежал весь этот мир, согбенный в бесправной войне. Толпа молчала, затаив дыхание и наблюдая за возлюбленным принцем. Лу Тен остановился перед троном, его фигура возвышалась, словно сама Нация Огня горела в нём. Он поднял руки и, нежданно для всех, стал говорить вместо Владыки и голос его разнёсся над площадью, гулкий и раскатистый. Слова звучали громом, который эхом повторялся из уст пастофоров у подножия ступеней, так чтобы каждая душа слышала его слова. Алый мундир блестел огнём, а руки воздетые к небу, будто бы держали сам небосвод. Когда Зуко взглянул тому в лицо и увидел его глаза, то чуть не отшатнулся. От лица брата, холодного и жёсткого, его взяла оторопь. Растерянный, Зуко чуть было не отступил. Он застыл, глядя на лицо брата, и сердце его бешено стучало. Он сложил ладони как-то полагается и мельком, почти что не поворачивая головы он смотрел на Лу Тена, слушая его слова, бьющие будто бы по всей Нации Огня… нет — по всему миру. «Пусть Небеса благословят слова ныне сказанные, ибо говорю не от самого себя, но от чаяний всего благословенного народа огня. Сколь бы ни были мирными и справедливыми дела и помыслы нашей Нации — неисчислимо врагов и завистников тянут нас в бездну войны. Войны ненужной ни Миру, ни огненному народу. Нету такого человека, среди сынов народа огня, кто не желал бы всем сердцем покоя и сопроцветания этому миру. Но есть те, кто подобно вероломным убийцам, готовы ударить в спину тем, кому клялись.» На мгновение Лу Тен замолк, после чего медленно подошёл к краю ступени и опустил руки, простирая их перед собой. «Перед вами и перед Духами — мерзость человеческая. Предатели, что своим слабомыслием погубили тысячи и тысячи сынов огня, бесконечно более верных и достойных жизни. Предатели, что оставили наши города и сёла врагу, трусливо оставив собственных солдат. По их вине, десятки тысяч наших славных воинов сложили свои головы в бессмысленных боях, а те что сохранили свою жизнь были порабощены. Эти четыре головы не достойны тех высочайших званий, что они носили до своего гнусного краха. Огненный народ возложил на них высочайшую доверенность. В благодарность же они осквернили свои генеральские мундиры и бросили тысячи собственных братьев на растерзание кровожадному врагу. Они не имеют никакого права быть искрами единого пламени огненного народа и Нации Огня. Перед ликом Небес, я признаю их позором рода человеческого, потому как у них нет никакого права на то чтобы считаться людьми. Искру за искру! Смерть за смерть!» Лу Тен медленно сделал несколько шагов по ступеням, приближаясь к краю, его руки сжались в кулаки, и из них вырвались огненные языки. Далеко внизу, к бывшим командирам приблизились гвардейцы. Ещё никогда Зуко не чувствовал себя таким крохотным. На его глазах затягивались петли, и гвардейцы, словно тени, поднимали тела предателей. Белые покрывала скрывали их лица, но в мыслях Зуко вставали перекошенные злобой и отчаянием образы. Эти безмолвные крики, казалось, заполнили всё что только могли, и глухо стучали в его висках. Зуко всё пытался закрыть глаза и не смотреть, но мысль о том, что сейчас их казнят, жгла разум, и тело его не слушалось, будто он прирос к земле. И более всего на свете ему хотелось спрятаться — к матери, к дяде… к брату. Маленький принц испуганно смотрел по сторонам. Сановники бледнели, покрываясь испариной, судорожно сжимали края собственных мантий и сбивчиво шептали слова всех молитв, которые только могли и не могли вспомнить. Дрожа всем телом он обернулся. Отец бесчувственно смотрел вниз — на переполненную дворцовую площадь, а дядя продолжал что-то говорить про себя, с горестью глядя на гвардейцев всё туже затягивающих шёлковые петли на шеях изменников. Зуко била дрожь. Ведь если они предатели, разве есть им прощение? Узлы становились туже, ноги повисших дёргались в пустоте и лёгкие порывы ветра играли с их одеждами. Зуко не мог отвести взгляд, и перед ним на долгие мгновения всё замерло: четыре тела, ещё недавно принадлежащие офицерам Нации, теперь висели неподвижно. Зуко чувствовал, как что-то внутри него уходит, словно последние искры тепла, так и не оставленные невзошедшим солнцем. Он слушал брата и с каждым словом голос Лу Тена становился громче, а люди вокруг внимали ему так, будто каждое его слово пламенным оттиском впечатывалось в их сердца. Зуко чувствовал, как мир вокруг него сжимается, низводя весь мир прямо сюда — к лицу брата, исполненного пламенным гневом, к изменникам Нации понесшим свою страшную кару и толпе, кипящей в немой, праведной ярости, воздымающей руки к возлюбленному принцу, и несмеющая проронить ни слова. «Не мы начали эту войну, но мы её окончим. Лишь наша победа принесёт этому Миру спокойствие и процветание. То незабвенное созидание, что зажёг Великий Созин не должно кануть в небытие. Данные нам заветы должны восторжествовать над тем вырождением и дикостью что выступает против нас. Мы боремся за само существование нашего народа, ведя бесправную войну против мерзкого порождения тирании, ибо цари не остановятся пока Нация Огня не будет уничтожена, а народ огня порабощён. Мы стоим в шаге от бездны, по собственной кротости и по злому умыслу клеветников. Если мы и далее будем являть миру такое слабоволие то судьба наша — погибель. Но страшнее врагов внешних — враги внутренние. Предатели, что стояли и стоят рядом с нами, что носят на себе мантии и мундиры, что отдают приказы и воздают хвалы. Их вероломство и измена обратились в удар, что поражает наши ряды изнутри. Они разожгли дикое пламя, которое губит тысячи тысяч. Они предали своих братьев, обрекая их на смерть, чтобы сохранить свои жалкие жизни. Их предательство не просто измена, это вырождение, разлагающее Нацию изнутри. Они, — это страшный удар в самое сердце нашей славной страны. Они рушат саму Нацию, стремясь погасить её пламя. Предатели — это худший из пороков, потому что их трусость и коварство ставят под угрозу не только настоящее, но и будущее Нации Огня и всего Мира. Мы не можем позволить себе прощать предательство. Мы выжжем его из наших рядов. Ибо только единое пламя способно освещать путь нашей Нации. Предатели — отродья человечества! Смерть Царству! Смерть предателям! Искру за искру! Смерть за смерть!» Дворец утонул в ликовании. Тысячи голосов слились в один, который заполнил собою площадь, а затем, казалось, вознёсся к самим небесам. Зуко смотрел на брата, и слёзы застилали его глаза. Казалось, что сам воздух дрожал в неделимом порыве единого пламени. Нация должна победить — какой бы не была цена. Он верил. Верил что победа должна быть за ними. Нет. Зуко знал — победа будет за Нацией. Дворец был тих. В холодное, тёмное утро пред ликами духов вновь молились два младших принца. И в скромной дворцовой молельне, Лу Тен преклонив колени перед братом, обнимал его лицо своими сильными, тёплыми ладонями. — Зуко, — его тихий голос лился как тонкое светлое пламя в тени ликов Духов. — Ты только жди. Скоро война закончится. Скоро я вернусь. Он улыбнулся и смотрел в исплаканные глаза Зуко тем самым — добрым, родным взглядом. — И тогда… — продолжил он, почти что шёпотом — тогда мы обязательно постреляем куропаток. Помнишь? Как договаривались. Зуко зажмурил глаза, его губы дрожали и единственное что он смог, прошептал: — Я буду ждать. Подходил к своему концу пять тысяч сто двадцать восьмой год от Венчания Первого Владыки—девяносто первый год Великой Войны. Сотни судов под алыми знамёнами покидали Столицу, увозя с собой полки и эскадроны солдат, устремляющихся к берегам Колоний. Там они примут бой и отбросят врага, раздавив орды поганого Царства. Взяв на себя высшее командование, Принцы Нации Айро и Лу Тен переломили казавшийся неостановимым натиск врага, дойдя, после, до самого его сердца. Спустя менее чем три года, Лу Тен погиб при осаде Ба Синг Се.