Загляни в мое сердце и увидь там себя

Он, Андре, всегда был из тех, кто доводит дела до конца. Даже не так – он ненавидел оставлять их незаконченными. Если он давал слово, он обязательно его сдерживал. Если у него была обязанность, вне зависимости от того, насколько она ему нравилась, он с полной уверенностью мог заявить, что он скорее умрет, чем не исполнит ее. Если у него было нечто, за что он взялся, можно было ручаться, что он дойдет в нем до самого края, пока не достигнет удовлетворяющего результата. Он был человеком, что презирал тех, кто бросал все на середине и не было в его жизни вещи, что не была обозначена. Не было вещи, что не имела конкретного конца, точки, на которой он мог сказать “мы хорошо потрудились” и с гордостью представить результат остальным, или отложить его на дальнюю полку, с чувством выполненного долга. Вещи, на которую он снова и снова смотрел, отводя взгляд и повторяя “завтра, завтра обязательно”. Кроме, пожалуй, одной. Но то, в конце-концов, была лишь всего одна вещь. Лишь одно нечто, исключение из правила, что конечно портило статистику, но не делало всё критичным. Всего лишь мелочь, отклонение, ничтожная глупость, что даже не заслуживала внимания. Она не меняла его как человека, не меняла его принципы, да и в целом не стоила ни секунды вашего времени. Маленькая деталь, на которую не стоило даже бросать взгляд, настолько она не стоила ничего: Его влюбленность. Его обжигающая лёгкие изнутри, стирающая сердце в порошок влюбленность, душившая его каждую ночь, каждый раз, когда он закрывал глаза. Давившая на него снова и снова при каждом взгляде на объект симпатии. При каждом взгляде на того, чьего имени он даже не знал. Чье имя он боялся узнать. Впервые он увидел его можно сказать случайно. То был лишь спор с бабушкой о том, что молодежь в нынешнее время совсем забыла о интеллигентности и культуре, –он в особенности–, вылившийся в импульсивную покупку билета на первую же пьесу, что попалась ему на глаза и показалась ему приемлемой. Именно там он впервые встретил его. Играющий лишь второстепенную роль –старшего лейтенанта местной гвардии–, он был в десятки раз профессиональней всех остальных актеров вместе взятых. В его игру действительно верилось. Когда он фехтовал против человека в пять раз больше него, в каждом его движении чувствовалась невероятная сила, несмотря на то, что в своем стиле боя он порхал над сценой, скользя по специальному покрытию с невиданной доселе грацией, своей гибкостью сражая каждого с такой яростью, словно они и вправду были врагами. Когда он командовал своими людьми, раздавая им приказы, в голосе его слышалась неподдельная –несмотря, что это слово противоречит всей его работе– строгость, но вместе с тем и волнение о своих подчинённых, смешанное с таким величием и неоспоримостью, что Андре сам еле сдержал порыв подскочить со своего сиденья и пойти беспрекословно исполнять все, что скажет он. Когда он “умер”, пронзенный мечом собственного союзника насквозь ради того, чтобы главные герои смогли двигаться дальше, Андре был так шокирован тем выражением обледеневших, застывших глаз, что осознал себя лишь перед зеркалом в уборной, разглядывающего собственное лицо, так непривычно залитое слезами. Сердце Андре обливалось кровью, его со всех сторон драло чувство потери, но вместе с тем нечто и хуже, куда хуже. Неспособность поверить, что лейтенант, такой великолепный, такой пораженный, когда его проткнули насквозь был действительно жив мешалась с чувством, незнакомым Андре лично, но отлично им познатым через слова остальных. Это волнение, эта готовность отдать все, до последней капли крови, лишь бы он оказался действительно, по-настоящему жив, это желание преклонить колени и поклясться в вечной верности, опуская глаза ниже и ниже, пока над ним возвышаются, усмехаясь. Это чувство, что он никогда раньше не испытывал, но сразу же узнал, как только почувствовал. Любовь. Он не вернулся тогда в зал. Банально не посмел. Боялся. Боялся посмотреть на это лицо снова, боялся погрязнуть в этих чувствах, внезапных и сильных, ещё сильнее. Но вместе с тем и хотел этого. Очень, до безумия хотел. Поэтому он купил билет на следующую пьесу. И на послеследующую. И ещё, а потом ещё. На каждую, на какую он мог попасть. На каждую, на которой была возможность увидеть его. А она была, поверьте уж. Он был одним из лучших кадров там, наверное даже лучшим, поэтому он участвовал в каждой постановке, пусть Андре и было сложно представить, насколько же это должно было быть тяжело. Если там была должность генерала, капитана, полковника, лейтенанта, рыцаря или даже просто мужчины, что положил свою жизнь на кон ради чести, можно было быть полностью уверенным, что это будет он. Не было никого, кто играл бы таких мужчин лучше. Не было никого, кто был достойнее, чем он, чтобы играть подобных чистых, готовых умереть ради идеалов людей. В каждом его взмахе, в каждом его слове чувствовалась не только сила, но и благородство такое, что Андре чувствовал себя почти виноватым. Аморальным, простолюдином, грязнокровным и ему было бы даже стыдно, если бы не то, с каким теплом смотрел он на всех, кто готов был следовать за ним. А Андре был готов. Он был не просто готов, он мечтал об этом. Мечтал смотреть на него не с низа зрительского сиденья, а как не на равного конечно, но как на кого-то ближе, чем просто работник и потребитель. Мечтал узнать, какие эти светлые, кудрявые волосы, когда солнце светит на них, переливаясь, а не бездушные софиты. Мечтал увидеть, как эти сапфировые глаза сосредоточатся на нем, посмотрят на него не мельком, как на очередного человека из зала, а так, как он смотрел на своих союзников на сцене. Хотя о чем это он? Как вообще ему могло прийти такое в голову? Как он вообще посмел о подобном помыслить? Такой трус, как он, не был достоин ни одной из этих вещей. Он не мог даже остаться на хотя бы одном шоу до конца, так о чем это он? Ему не следовало вообще мечтать о подобном. А особенно мечтать о подобном тогда, когда он, поджав хвост, сбегал с каждого конца выступления. Когда он не мог даже перестать бояться того, чтобы увидеть его, кланяющегося вместе с другими актерами. Принимающего различные цветы, улыбающегося по-другому, ведущего себя по-другому, другого. Боялся услышать его имя, боялся влюбился ещё сильнее, когда он даже на слабо не имел никакого права. Вел себя как последний идиот, в душе чуть ли не серенады поющий о своей любви, но неспособный даже слова сказать тому, кому они предназначались. Тому, из-за кого он пережил с десяток кризисов, из-за такой безумной, жгучей любви к совершенно незнакомому мужчине. Тому, кто был ему дороже жизни, хоть они и не говорили ни разу. —(Именно поэтому я и пытаюсь все исправить!) Верно. Именно поэтому он здесь после выступления, в цветочном магазине, заказывает огромный букет, а не идёт домой, чтобы наткнуться на очередной выговор от бабушки, которая злится, что он никогда не берет ее с собой. Букет из тридцати пяти темно-багряных роз кажется ему чуть-чуть громоздким (и абсурдно дорогим), но он решает, что именно такой размер будет подходящим, чтобы и не переборщить, и показать весь объем его чувств. На самом деле, на это не хватит и всех цветов мира, но об этом он предпочитает не задумываться, решая, что это вполне себе подходящее количество, чтобы не показаться совсем уж странным. А странным он уж точно покажется. Что он вообще собирается делать, после вручения букета? Признаваться в любви незнакомому человеку? Облачить все в “восхищение”, в десятки раз приуменьшив то, что он испытывает? —(Не думай об этом. Просто не думай об этом.) Уж что-что, а не думать Андре умеет отлично. И он старается использовать этот навык на максимум, прижимая бархатистые лепестки, обернутые в светлую бумагу, к лицу, вполне возможно, что напоминающему по цвету те цветы, что он несёт. Ему просто нужно успокоиться. Ему просто нужно успокоиться и сделать самую важную вещь в своей жизни, ничего не запоров. Легко, разве не так? Легко, конечно же. Легче чего угодно, ха. Конечно… Спасите его, кто-нибудь. —Извините! Удача улыбается ему и он, еле видный из-за букета, встречает его, как раз выходящего из театра. В повседневной одежде он выглядит не менее прекрасно, пусть и непривычно, и от взгляда этих глаз, напоминающих летнее небо, он застывает, словно олень в свете фар. Мощеная плитка под ними несомненно красива, но ему действительно стоит сказать хоть что-нибудь. Стоит, но эта вежливая улыбка, направленная на него, вышибает из него все мысли, что у него только были. Тихо, Андре, тихо. Почему ты вообще такой эмоциональный? —Я знаю, что Вам уже вручали букеты, но мне бы хотелось сделать это лично. Извините за грубость. Он улыбается ему снова и эта улыбка даже прекрасней, чем была раньше. Она наполнена снисходительной, но совсем не злобной насмешкой, вместе с умилением, и Андре не может не чувствовать себя счастливым, глядя на нее. Она наполнена таким светом, что он понимает, каким глупцом был, думая о солнце, играющем в его волосах. Ему оно было даже не нужно: он и сам был как солнце. Сжигающее дотла, когда это нужно, но и нежное, теплое, если ему захочется. Гордое и независимое. Заслуживающее боготворения. —Я с радостью приму его. Он берет букет и их руки соприкасаются в один момент, пробирая током их обоих. Андре едва видит его из-за букета и, стоя рядом, отмечает, что он ниже, чем ему казалось. Впрочем, это совсем не умаляет того благоговения, что скребёт его душу изнутри. Ему нужно что-то сказать. Ему нужно что-то сказать или эти чувства просто разорвут его изнутри. Ему нужно что-то сделать, иначе он лопнет от тех эмоций, что переполняют его. —Вы бы хотели сходить куда-нибудь? Андре – идиот. Официально. Не настолько “что-нибудь”! Для него Андре всего лишь незнакомец, которого он видит впервые, максимум фанат, не стоящий ни на грош больше, чем абсолютно любой другой его поклонник! Что за чушь он брякнул? С чего вообще он должен согла–... —Конечно. Куда? Он обомлевает, глядя широко распахнутыми глазами в чужие, напоминающие небо. Словно ты, выжатый до последнего, останавливаешься, просто чтобы задрать голову и увидеть бескрайнюю синеву, расстилающуюся над тобой. На него смотрят выжидающе, но не подгоняюще, спокойно. Ничего на чужом едва видном лице не выражает осуждения, но он все же ощущает себя виноватым, ничего не отвечая. Всё роится в голове, ни одна мысль о месте, куда его можно было бы отвести, не кажется достойной такого человека. Что бы он мог сделать? Где будет достаточно хорошо? Что он вообще должен сказать? В конце-концов, решив снять с –с каждой секундой разочаровывающегося в себе все больше– Андре это бремя, он заговаривает снова. —Я знаю ресторан неподалеку, если бы ты хотел. Ему определенно стыдно, но он определенно бы хотел, что он выражает кивком, в ответ на который его берут за руку, перекладывая букет в сгиб локтя. Происходящее ощущается бредовым сном и, если это так, Андре не хочет просыпаться. Ладонь в его ладони мягкая, но даже в ней ощущается вся та сила, которой наполнен этот на первый взгляд до удивительного хрупкий мужчина. Ощущаются те сотни часов, проведенные со шпагой, чтобы достичь подобного мастерства. Он определенно занимался фехтованием отдельно, вне театра, и Андре обухом бьёт по голове осознание того, что теперь он может об этом спросить. Прямо, в лицо. Не в фантазиях и прочих выдумках, а вживую, каким бы неожиданным это ни было. Хотя он этого, конечно, не сделает. Даже сейчас, находясь так близко, пока его ведут по мощеной улице, он боится что-либо сказать. Но теперь это не только страх ляпнуть лишнего или поставить себя выше, чем он есть на самом деле, это страх развеять мираж, свалившийся на него с неба. Заговорить и понять, что говорить не с кем. Что букет оказался брошен там же, где оставили Андре, на его наглость расхохотавшись или, что ещё хуже, посмотрев сверху-вниз с отвращением к тому, кем он себя возомнил. —Мы здесь. Голос пробивается в его сознание и в его голове всплывает сцена, как капитан корабля, которого играл он, говорил с юнгой, беспокоящемся о своей семье, в пьесе «Спасение Дерестергеля». Величественный, возвышающийся, но в то же время успокаивающий голос, заставляющий сразу же осесть и унять все мысли. Правда в конце, конечно, выяснилось, что семья того парня была мертва, но это уже подробности. Главное здесь был обволакивающий, проникающий в самую глубь голос, которому невозможно было не подчиниться, пусть это был и не приказ. А вот то, как ему указали рукой на столик, предлагая сесть, напоминало его уже больше, пусть и все ещё им не являлось. —Вы уверены? Всё это было слишком неожиданно. Всё это было слишком радужно. Всё это было слишком внезапно и странно, чтобы быть чем-то большим, чем импульсивным решением актера, о котором тот в любой момент мог пожалеть. Хотя эти глаза, эти сапфировые глаза, обрамлённые до странного длинными ресницами, полнились такой уверенностью, что ему на мгновение показалось, будто они знакомы с самого детства. Будто в этой встрече сейчас нет ничего странного. Будто они просто давние друзья, что долго не виделись, а сейчас смогли встретиться снова. Глупость, конечно, но в последнее время голова Андре забита только ими. Только одним человеком и всеми вытекающими из него нелепыми мыслями, что определено не является виной этого человека. —Почему же мне не быть? И, кстати, моё имя Оскар. «Копьё богов», ха? Кажется, не сыскать на всем свете имени, что будет подходить ему больше, чем это. Не найти имени, что будет идти Оскару больше. Лучше его описывающего. Тот и вправду был словно копьё, как стрела или шпага: гибкий, тонкий и несущий справедливость. Как в целом любое оружие, что борется за людскую честь. —Я Андре. Андре Грандье. Оскар слегка странно смеётся, садясь напротив. Его губы, словно цветок яблони, выглядят просто очаровательно и Андре ловит себя на мысли о том, насколько же они наверняка мягки, сразу же давая себе внутреннюю пощёчину. Он узнал его имя буквально только что, боясь даже искать информацию о актерском составе в интернете, и сразу же стал думать о подобном? Он конечно не набожный, но это грех настолько, насколько возможно. Ему следует перестать. Ему следует перестать, но как он может это сделать, когда губы Оскара оказываются так близко, так невероятно близко к нему? Когда весь Оскар, целиком, находится так близко, что ему не кажется, он действительно может протянуть руку и прикоснуться к нему. Хотя он этого, конечно, не сделает. Не в этой жизни. —И чем же ты, Андре, был так поражен, что решил вручить букет мне лично? Ещё и позвать куда-то. Оскар подпирает голову рукой, глядя на него и Андре чувствует себя… Замявшимся. Не может же он сразу выкатить весь список, так? Это будет определённо как минимум странно, а как максимум очень странно и пугающе, по крайней мере потому, что почти каждую из постановок он знал наизусть, так как они всё-таки повторялись. “Лишняя трата денег”, возможно скажете вы, но, по его личному мнению, каждая пьеса стоила каждого пенни, что он на них тратил. Даже если это, вообще-то, были огромные деньги. Искусство в наше время не дешевое, но и Андре ведь не безрукий, пусть за время чтения у вас и могло возникнуть мнение, что он бесполезный. Как он и говорил это – “всего лишь одна вещь”, как и всего лишь одна дополнительная подработка. Но он, кажется, ушел от темы. Последнее, чего он хотел в этой жизни – заставлять Оскара ждать. Ну или опозориться перед ним. Ну ладно, второе было в любом случае неизбежно. —На самом деле, мне тяжело выбрать всего несколько вещей. Наверное, это твоя увлеченность твоей работой? Глядя на тебя, я вправду не мог поверить, что это всего лишь игра. То, как ты двигался, то, как ты говорил, даже то, как ты дышал. Всё это… Пропитано не только профессионализмом, но и любовью к своей работе. Я не могу найти столько искренности даже среди людей, а ты умудряешься вкладывать ее в каждую, даже мимолетную роль. С тобой у меня вправду появляется ощущение, будто я проживаю тысячи жизней чужими глазами. Ой-ей, кажется это было слишком похоже на признание. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это выражение лица Оскара будет нормой для его повседневной жизни, в которой Андре совершенно не знал его привычек. Пусть это лёгкое разочарование, почти расстройство окажется просто его стандартной мимикой, которую он коим-то образом не заметил. Пусть это будет то, что Оскар увидел, как на фоне люди дерутся с официантами или ещё что угодно, лишь бы это было вызвано не его… Почти признанием? Его речью, очень-очень похожей на признание. —Ты ошибся в двух вещах. Странное выражение на лице Оскара проходит, куда-то исчезает, но Андре знает, что такому совершенно нельзя верить. Тот, в конце-концов, был актером и каким бы искренним он ни казался, Андре вообще не мог быть уверен в своем уровне эмпатии, а уж тем более понимания Оскара. Оскара, что неопределенно взмахивает рукой, в отгоняющем жесте. Один официант, проходивший мимо, воспринимает это на свой счёт и насуплено уходит, бурча “клиент всегда прав, клиент всегда прав”. Оскар же решает прояснить, что он имел ввиду своим “ты не прав”. —Во-первых, мне не нравится моя работа. Оу, довольно неловко. Видимо, Оскар был просто слишком профессионален. Не может не удручать, но не может и не восхищать ещё больше. Тот и вправду был невероятен. —Во-вторых, мне не нравится моя работа потому, что отец заставляет меня играть исключительно мужские роли, несмотря на то, что я женщина. Ха-ха-ха. Что. *** Оскар Франсуа де Жарже была человеком, что всегда отвечал быстро на любой вопрос, вне зависимости от его содержания. Она никогда не лгала в ответ на личное и всегда знала ответ на задачу, в ее жизни банально не было того, что могло заставить бы ее замяться… Кроме, пожалуй, одного. «Тебе нравится твоя работа?» Она не знала. Правда. Она не могла ответить “да”, но и не могла ответить “нет”. Это было даже не что-то среднее – это было все сразу. Актерство было весёлым, но и изнуряющим. Ей вправду нравилось находиться на сцене. Ей нравилось использовать свое хобби –фехтование– в постановках, ей нравилось играть всех тех доблестных людей, ей нравилось словно становится другим человеком, облачаться в его кожу и идеалы, танцевать в его ботинках под фальшивыми дождями. Ей нравилось умирать в пьесах сотни раз и воскресать другим персонажем, новой ролью. Но нравилась ли ей именно ее работа? Это уже другой, совсем другой вопрос. Тот, на который ей хотелось ответить скорее “нет”. Ей нравилось играть, но ей не нравилось быть актрисой. Не нравилось то, что она была “обязана” это делать. “Должна”, ведь это ее работа, а не увлечение, и тут привязанностей не может быть. “Должна” играть лишь мужские роли, “должна” изводить себя в мыло ради того, чтобы сыграть идеально в каждой постановке, которую хотели сделать, “должна” не спать ночами, пытаясь выстроить перед зеркалом то лицо, какое ей, какое остальным было нужно. Ради других. Ради других, но не себя. Ради своего отца, ради работодателя, ради людей, что бросят на нее мимолётный взгляд и в жизни не разглядят все те сотни часов работы, что она вложила в сцены, на которые они даже не смотрят, отвлекаясь на болтовню и купленное в буфете вино. Не потому, что не могут, а потому, что не хотят. Потому, что не считают это важным, значимым. Будто она была куклой. Будто ее труд ничего не стоил. Будто то, что она делала было легко, было чем-то, что мог исполнить каждый, просто она единственная оказалась столь глупа, что захотела показать это всем. Вырядилась и выскочила в людное место, кривляясь перед честным народом, лишь чтобы развлечь его. Словно она зверушка на поводке. Пожалуй, ей нравилась работа актрисы, но ей не нравилась ее работа. Не нравилось то, во что ее превращало чужое высокомерие, безразличие со стороны других, искажающее саму суть, смысл до невозможности. Им всем было плевать. Они все не придавали ее стараниям никакого значения, уродуя их в ее собственном сознании. Но, конечно, не все были такие. Не все были такие и один конкретный был этому самым ярким примером, что можно было найти на свете. —(Он опять здесь.) У Оскар всегда было острое зрение. Такое, что другие могли лишь поражаться и завидовать, приписывая ей ещё один пункт в список, почему “несправедливо, что она рождена такой совершенной”. Но даже ей, когда она впервые увидела его, пришлось протереть глаза, из-за этого чуть не упав, а потом получить выговор от отца за то, что подобного в сценарии не было. В зале было темно, чтобы актеров было видно лучше, но даже это не мешало обсидиановым глазам лучиться таким восхищением, что это казалось почти бредовым. Даже наоборот – в темноте они сверкали лишь ярче, придавая всему его силуэту сияния. Блеск в его глазах, прикрытых линзами очков, был ярче любых звёзд и всех телефонов вместе взятых, так неуважительно вынутых во время выступления, вопреки запретам. Человек на четырнадцатом месте третьего от сцены ряда был до пугающего искренен в своем восторге, читающемся во всем его поведении и это, честно, выбило “старшего лейтенанта” из колеи. Настолько, что она была почти счастлива, падая лицом в покрытие сцены, когда его “пронзили насквозь”, вытаскивая ее “труп” за ноги за кулисы. И до странного расстроена, когда, во время конечного перечисления актеров и тех, кого они играли она не увидела его. То, что люди уходят, не досматривая до конца не было редкостью, но она иррационально почувствовала себя почти преданной. Он ведь так застыл, он ведь выглядел так шокировано, но вместе с тем так радостно, так неужели он не хотел даже похлопать ей? Впрочем, как тогда, так и сейчас она понимала, что та обида была глупой и необоснованной, особенно для такого человека, как она. Как минимум потому, что он пришел снова. И не перестал приходить никогда. В первое время, она думала, что ей просто показалось. Что она уже переутомилась, что сознание выдумывает ей всякие бредни, пользуясь тем, что у нее нет возможности тщательно все разглядеть из-за того, что она должна крутиться на сцене волчком, исполняя свою роль. Но нет. Этот человек, пусть никогда и не досматривал до самого конца, определенно точно был. И определенно точно был таким, каким она его видела, каждый раз, как ей выдавалась свободная секунда, чтобы глянуть на зал. Его волосы были словно спелый Вэлиант , забытый богатыми вельможами на подносах из золота, а глаза, частично скрытые челкой и квадратными очками, словно обсидиан или благородный черный опал, отшлифованный водой горных ручьев, прозрачной, как сами слезы девы Марии. Она никогда не видела человека восхищённее. Она никогда не видела человека… Чище. Когда он смотрел на нее, он видел ее. Не лишь ее движения, а то, что она в них вкладывала. Вне зависимости от того, что она играла, веселое или грустное, его настроение всегда зависело от нее. От того, что она чувствовала в момент, когда говорила. Нравилось ли ей или нет, хотела ли она сказать именно это или нет – он зависел от этого, а не от каких-то там сюжетов пьесы, что было одновременно и глупо, и очаровательно. И воодушевляюще вместе с тем. Именно это стало причиной того, что она решила снова больше вкладываться; причиной ее преодоления той щенячьей депрессии по отношению к собственной уже почти безразличной работе; тем, почему она смогла выбраться из ямы, в которую ее столкнуло отношение других к ее стараниям. И, пожалуй, причиной того, что когда Андре подошёл к ней, с букетом роз, что почти закрывал его бледное лицо, она приняла его с искренней радостью, в которой не было и капли вежливой лжи. —Вы бы хотели сходить куда-нибудь? Оу? Андре, стоящий перед ней, мгновенно побледнел, словно только сейчас осознав, что он вообще сказал. Что же, это было неожиданно, но не сказать, что она против. Нет, пожалуй, она даже за. Она с определенной точностью абсолютно за. —Конечно. Куда? Он выглядит до смешного поражённым, когда она соглашается на его предложение, сказанное, по его собственному мнению, судя по его лицу, в бреду, но, признаться честно, это выглядит совершенно очаровательно. Тот мнется, словно надеясь, что большой букет закроет его полностью, и, решив снять с него это бремя, слишком уж тяжелое, она предлагает сама: —Я знаю ресторан неподалеку, если бы ты хотел. “Странно”, скажете вы, так как он ей совершенно незнаком, ведь даже его имя она узнала, посмотрев личные данные покупателя, который всегда занимал одно и то же сиденье, и приглашать такого человека в какое-либо место это абсолютно точно совершенно идиотская идея. “Ничуть”, ответит она вам, ведь не найти было на свете человека, что знал бы ее лучше. Не найти было человека, что заглядывал бы ей в душу чаще, чем он. Ни среди родни, ни среди друзей не найти было человека, что казался бы ей родней, чем тот, с кем они ни разу даже не говорили. Возможно, этому больше подходит слово “безумно”. Впрочем, не то чтобы ее это волнует. Перекладывая букет в сгиб локтя, она берет Андре за руку, не встречая с его стороны никакого сопротивления. Через каменные улицы города с воистину прекрасной архитектурой, они идут, не замечая ничего перед собой, и мелкие камни хрустят под их ногами, отколовшиеся от мощеной плитки, пока они, оба поглощённые раздумьями (он скорее шоком, а она – нежным запахом багряных роз, окутывающим ее, вместе со странным теплом), не достигают той двери, к которой она стремилась. Дорогой, но вправду прекрасный и красивый классический ресторан с итальянской едой виднеется за огромными стеклами, и она обращается к своему –довольно внезапному– спутнику. —Мы здесь. Андре словно выходит из транса, дергаясь и глядя так, будто все ещё не может поверить, что все вокруг происходящее – не сон. В целом, его можно было понять. Она сама не до конца понимала, что делала, но ее интуиция, развитая до невероятного годами жизни, в которых она могла положиться лишь на нее, говорила ей, что она делает все правильно, и она предпочитала ей верить. В конце-концов, что плохого было в том, чтобы привести фаната куда-нибудь? Это было до чудовищного жуткое смягчение ситуации, да, но это мы опустим. Как будто здесь был кто-то, кто мог их осудить. Как будто вообще был кто-то, кто имел на это право, кроме них самих. Ну и официантов, что поворачиваются в их сторону, когда они входят. —Вы уверены? Она не до конца понимает, что он имеет ввиду, но вот Андре, с замявшимся выражением севший на стул, отодвинутый ей, ни в чем не уверен точно. Наверное, переспрашивать будет довольно странно и возможно неловко, особенно учитывая то, что он выглядит так, будто это что-то очевидное, поэтому, наверное, лучше перевести тему. Или ответить размыто. Или даже все сразу. —Почему же мне не быть? И, кстати, моё имя Оскар. Она надеется, что он поймет этот намек, что, раз уж тебе говорят обращаться на личное имя, то нужно обращаться и на “ты”. И он, кажется, понимает, кивая. Она не знает, почему, но этим жестом он почему-то напоминает ей щенка. Наверное, корректнее было бы сравнить его с какой-нибудь охотничьей гончей, статной и сильной – Андре без сомнения очень красивый, изящно выглядящий взрослый мужчина, притяжающий множество положительных качеств во внешности, но в голову ей лезут параллели только с милым щенком. Пушистый, кудрявый, с большими глазами и активной мимикой, тот словно вылитый мальтипу, вылезший с открыток из стоек рядом с кассой, в магазине подарков. Она вправду надеется, что люди не умеют читать мысли, потому что у того есть полное право оскорбиться на подобные сравнения. —Я Андре. Андре Грандье. Оскар смеётся на подобный ответ, садясь напротив. Андре, конечно, неоткуда было знать, что она заметила его ещё давно и имя его знала ещё после где-то первых пятнадцати посещений, но это все равно было забавно. Странно кстати, что тот выглядел таким удивлённым, когда услышал ее представление. Она могла понять то, что тот не оставался на концы пьес, но имя-то ее он должен был знать? Впрочем, неважно. “Оскар Франсуа де Жарже” было не столь распространено в наше время, даже ей самой нужно было довольно большое количество времени, чтобы запомнить собственное имя. В детстве она постоянно путалась и злила этим отца, а тот все повторял и повторял, что “Имя – это основа человека! Основа рода! То, что ты всегда должен помнить!”. Но это мы тоже опустим. —И чем же ты, Андре, был так поражен, что решил вручить букет мне лично? Ещё и позвать куда-то. Она подпирает голову рукой, глядя на него и да, абсолютно бесстыже вытаскивая из него все то, что она и без того знала. В конце-концов, читать по глазам и слышать вживую – две совершенно разные, непохожие друг на друга вещи. Не было, пожалуй, ничего приятней, чем слушать похвалу, когда она направлена лично на тебя, а не является безличными строчками в газетах или завистливыми разговорами за спиной, где даже твои достоинства признают в негативном свете. Тем более от такого человека, как Андре. Чем же он был настолько особенным? Честно, она сама не могла до конца понять. Она не могла понять и описать уж точно не могла, но он просто ощущался… Родным? Не кем-то, с кем она заговорила впервые лишь сегодня, нет, скорее старым приятелем, с которым у нее наконец выдалась возможность повидаться. Другом детства, уехавшим на долгие годы в другой город, в который она наконец смогла попасть или что-нибудь в этом роде. —На самом деле, мне тяжело выбрать всего несколько вещей. Наверное, это твоя увлеченность твоей работой? Глядя на тебя, я вправду не мог поверить, что это всего лишь игра. То, как ты двигался, то, как ты говорил, даже то, как ты дышал. Всё это… Пропитано не только профессионализмом, но и любовью к своей работе. Я не могу найти столько искренности даже среди людей, а ты умудряешься вкладывать ее в каждую, даже мимолетную роль. С тобой у меня вправду появляется ощущение, будто я проживаю тысячи жизней чужими глазами. Всё это, произнесённое на одном выдохе, определенно безумно мило и чем-то даже похоже на признание, но есть одна маленькая деталь, что выбивает воздух из лёгких уже у нее. Что приливной волной смывает все то светлое очарование, которое она испытывала к нему, в море. Холодное, мерзкое море, в котором она барахтается, пытаясь выловить эти чувства, но лишь погружаясь глубже под воду под их тяжестью. “Двигался”; “Говорил”; “Дышал”; Он… Мужской род, мужчина. Андре думал, что она мужчина. Андре не просто даже не поискал никакой информации в интернете – он не посмотрел даже никакие брошюры по пьесам или хотя бы актерский состав, в котором это уточнялось. Андре воспринимал ее, как мужчину. Андре восхищался ей, как мужчиной. Андре любил ее творчество, как творчество мужчины. Не “её” творчество. Творчество “Оскара”. Она не обманывалась – многие, узнав, что она женщина, теряли к ней всякое уважение, которого и без того было не так уж и много. Не видя в ней личность из-за того, что она актер, они начинали видеть ее в ней ещё меньше, узнавая, что она актриса. Переставали разглядывать не только ее чувства и переживания, но и профессиональные навыки. В современности, полной фальшивого равенства, в этом не было ничего удивительного, но это все равно было обидно. Это все равно было страшно. Ей было… страшно? Страшно поправить его. Страшно сказать ему, что он ошибся, страшно объяснить, что он не так понял. Что “Оскара” не существовало – была лишь “Оскар”. Страшно увидеть в глазах, что всегда смотрели на нее лишь с восторгом, расстройство. Разочарование. Ненависть? —Ты ошибся в двух вещах. Страшно, но это не был повод лгать ему. Не был повод продолжать это недоразумение, нелепое и странное в самой своей сути. Даже если горло пережимало так, что было сложно дышать, а в обсидиановые глаза смотреть казалось невозможным. Ей нужно было просто скрыть это. Просто воспользоваться собственными навыками, просто сделать вид, что все в порядке, что люди часто ошибаются в подобном и это нормально (хоть это была и правда), что ничего от этого не поменяется, хотя она знает, что все от этого поменяется навсегда и никогда не будет как раньше. Никогда больше не будет хорошо. Все эти тезисы о равноправии были верными, но как будто только они работали. Как будто он сможет воспринимать ее, как прежде. Воспринимать его? —Во-первых, мне не нравится моя работа. Как она уже размышляла – ей нравится актерство, а вот её работа нет. Во многом он был прав, но именно за это было зацепиться легче всего, именно это она выбрала, чтобы сказать ему “нет”. Первое “нет”, чтобы он не был так шокирован вторым, хоть этого было и не избежать. Хотя, возможно, ещё не поздно передумать? Сказать, что она просто не умеет считать? Ему такое простят. Мужчине такое простят. —Во-вторых, мне не нравится моя работа потому, что отец заставляет меня играть исключительно мужские роли, несмотря на то, что я женщина. Теперь уже поздно. Теперь уже определенно поздно. Теперь уже позднее некуда и бежать некуда тоже. Теперь уже у Андре есть возможность, открыв рот, упасть в обморок или, хлопнув о стол, встать и уйти, с оскорбленным видом. Боже, а что тогда значил этот букет роз, оставленный ей на столе? Она очень надеется, что он не был геем, потому что тогда это будет… Действительно травмирующе для него. И действительно обидно. Ну, то есть, даже обиднее. Она не виновата, что всегда играет мужские роли, хорошо? Она знает, что это лишь пустые оправдания, что они не сделают ничего лучше, но это правда не ее желание! Ее отец имеет высокое влияние в месте ее работы, он напрямую воздействует буквально на всё, на что захочет, она пыталась протестовать и сыграть что-нибудь женское хотя бы из чистого упрямства, хотя бы косвенно, вроде женщины по сюжету, которая переоделась в гусара, но он банально не был согласен. Он хотел видеть ее мужчиной. Он хотел себе сына. Он просто хотел себе сына и имел на это право, как Андре имел право хотеть себе кумира, друга или кого-либо ещё, а не ее. Не девушку. —(Мой пол опять все испортил.) Тот выглядит именно так, как она ожидала: его челюсть, кажется, готова со звоном упасть на пол, а глаза куда круглее, чем ожидаешь, что они вообще способны открыться. Впрочем, нет, в чем-то она ошиблась. Есть отличие, причем довольно существенное отличие. Очень, очень большое отличие: на его лице читается шок, удивление, поражение и ещё множество синонимов, что только могут прийти в голову, но там нет и десятой части того омерзения, что она ожидала. Если точнее, то там нет и тени отвращения. Это определенно было последнее, чего он ожидал, но он… не был расстроен? Что? —Подожди… Серьезно? Она кивает, чувствуя себя смятенно. Разве такой должна быть реакция? Разве такой должна быть реакция, когда ты, подарив мужчине букет и приняв от него предложение сходить в ресторан, узнаешь, что твой спутник и не мужчина вовсе? Разве он не должен… Ощущать себя обманутым? Чувствовать себя преданным, одураченным? Разве это не что-то, что заслуживает его гнева? Это определенно заслуживает гнева, но на лице его читается лишь что-то, похожее на вину, что окончательно выбивает Оскар из колеи. При чем здесь вина? При чем здесь его вина?! Да, это он не знал о ней такого общеизвестного факта, хотя она и не скрывалась вовсе, но почему он, почему он выглядит виноватым?! Разве это не только ее прокол? Разве это не ее проблема, что она не смогла родиться мужчиной? Что не смогла оправдать ничьи ожидания? —Боже, прости, прости пожалуйста! Я просто… Ам… Замени все мои слова с неправильными местоимениями в своей голове на нужные, хорошо? Что? Она знает, что теперь уже она выглядит так, будто её мозг только что взорвался, но она не может ничего с собой поделать. Он… Волновался, что он замисгендерил ее? Что она может обидеться? Что она может оскорбиться? Разве он не должен злиться? Разве он не должен накричать на нее или просто встать и уйти, бросив холодный взгляд? Разве он не должен произнести “оу…” и сделать неловкое лицо, с желанием побыстрее свалить? Разве это не то, как всегда реагировали люди? —Как скажешь. Между ними воцаряется молчание и, пожалуй, в последний раз она была так сконфужена… Никогда. Это все очень странно и она даже не знает, было ли ей легче от того, что Андре отреагировал иначе. Его реакция была определенно лучше, чем она ожидала, но теперь… Теперь она просто не знала, что делать. У нее никогда не было все так. Что она вообще должна была сделать? Что она должна была сказать? Она понятия не имела. Впрочем, Андре был не лучше. —Мне очень жаль, правда. Ей хотелось сказать многое. Ей хотелось броситься заверять его, что все в порядке, что его вины тут нет ни на каплю. Ей хотелось дернуться и начать заваливать его вопросами, как так вообще вышло, что он не знал. Ей хотелось вскочить и наругать его за то, что он реагирует не так, как должен был. Не так, как она всё-таки не безосновательно надумала себе, накрутившись. Но, в конце-концов, она выдавливает из себя лишь: —Все в порядке. И они снова замолкают. Эта тишина совсем не похожа на ту, спокойную и комфортную, что была, пока они шли сюда. Это была давящая, неловкая тишина, полная безуспешных попыток переварить ситуацию, грязью оседающая в лёгких. Такая, что одному из наиболее храбрых официантов, казалось, приходилось продираться сквозь нее, чтобы достигнуть до них. Он искренне старается сохранять нейтральное лицо и Оскар видит это, чувствуя благодарность. Лучше всех здесь притворяется, что все нормально, конечно, она, но это обусловлено исключительно ее профессиональными навыками. Удобно, в конце-концов. —Что вы бы хотели заказать? Андре смотрит на него рассредоточено, будто и не глядя на него вовсе, а потом возвращает взгляд на ее лицо, сразу же его отводя. От той пристыженности, что читается в его выражении, Оскар чувствует себя почти разбитой, всем своим существом ощущая, что должно быть не так. Что это она должна извиняться. —Честно, я здесь впервые, да и не очень хорош в подобном, поэтому, если ты не против, ты могла бы выбрать за меня? Я доверяю твоему вкусу. Я доверяю тебе. Не ощущая собственного тела, она кивает, заказывая что-то на двоих, даже об этом не думая. Его слова эхом разносятся в голове, пробивая череп и стекая ниже, в сердце, успокаивающим теплом оседая там, словно множество лимонниц в закатном свете. “Я доверяю тебе” висит в воздухе и они оба понимают, что это совсем не о блюде. Они оба понимают, что с такой интонацией о заказе не говорят. Она не знает почему, но это… Успокаивает ее? Заставляет ее поверить, что то молчание сейчас не значит, что оно окончится его уходом. Что это лишь… Попытка переварить, на которую нужно время. Не отказ от нее. Просто шок, в котором она виновата лишь косвенно. Просто удивление, которое, когда оно закончится, не перетечет в громкий конфликт, а станет лишь тихим “понял”, произнесенным шепотом, словно озарение. —Так вот почему твой стиль фехтования такой изящный. Такой воздушный. А вот и это “понял”, облаченное слегка в другие слова, но несущее все тот же смысл. Теперь, когда он знает, этот комплимент, пусть уже и не первый, кажется в десятки раз приятнее. Более искренним, возможно? Впрочем, нет. Искренность Андре не стала ни меньше, ни больше ни на дюйм, ведь она и изначально была огромна, что ей казалось дико странным. Для него, казалось, после стадии шока, изменилось лишь то, как он должен к ней обращаться. Это казалось ей почти безумным. Но и делало ее невероятно счастливой одновременно, если быть честной хотя бы с самой собой. —Рада, что он все ещё тебе нравится. То, насколько удивленным выглядит Андре правда убивает ее. —Как это могло измениться так быстро? Прошло лишь несколько минут – естественно он мне все ещё нравится. Ничего ведь не изменилось. Эти слова пронзают ее, словно стрела. Пробивают ее голову насквозь, заставляя все мысли вытечь на пол, каплями нервов окропляя подаренные им цветы, словно рассветной росой. Пламенным мечом херувима превращает всё то огромное, бескрайнее море внутри нее, в котором она тонула, в бесчисленные облака, проливающиеся дождем в засушливые степи в ее душе. “Ничего не изменилось”. Действительно, ха. Оскар это все ещё Оскар, а Андре это всё ещё Андре. Она все ещё играет в театре, она все ещё любит агаты и сцену; он все ещё похож на очаровательного щенка, его волосы все ещё похожи на темный виноград, а очки все ещё дико ему идут. Они оба не изменились. Они не изменились – изменилось лишь их обращение друг к другу. Это все ещё ощущается встречей старых знакомых, –если совсем честно, то теперь даже ещё больше–, они все ещё краснеют, глядя друг на друга. Они такие же, как были минуту, как были час, как были день назад – вот только теперь они улыбаются. Глупо, может даже влюбленно улыбаются, оба сравнивая глаза визави с драгоценными камнями. Оба понимая, что та симпатия с первого взгляда, по необъяснимым причинам, становится лишь сильнее. —Как давно ты занимаешься им, кстати? Фехтованием. Ей тяжело вспомнить, на самом деле. Кажется, она начала делать это ещё до того, как прошла ее инфантильная амнезия. Она отвечает честно: —С раннего детства. Настолько раннего, что уже и не скажу, с какого возраста. Всю жизнь, я думаю? А ты? Ты бы хотел им заниматься? Он улыбается ей и трёт шею, наклоняя голову. Оскар не знает, чем это вызвано, но она чувствует, как ее сердце покалывает. —Я фехтовал, когда был младше, но сейчас уже нет. Университет, подработки и все такое, знаешь. Нет ни времени, ни лишних денег. Оскар вопросительно выгибает бровь. —Но ты был на каждом моем выступлении? Она видела его чаще, чем собственную семью и всегда предполагала, что человеку, который умудрялся покупать такое количество вообще-то не дешевых билетов никогда не понадобится подработка. Или тем более подработки. И что значит множественное число в этой ситуации? Две? Три? —Ты это совсем другое. Ты не хобби и не развлечение. Честно? Она в жизни бы не подумала, что ей окажутся так нужны подобные слова, пока ей их не произнесли. Андре, казалось, видел все ее слабости насквозь, и каждым своим милым изречением проезжался разом по всем ранам и триггерам, но не ножом, а нежным касанием, облегчающим боль. Ей всегда казались глупыми те шутки, в которых говорили, что жизнь актеров сама похожа на театр, но сейчас, честно, она ощущала себя как в до нелепого сладкой пьесе о первой любви, которую спасала лишь красивая картинка, ведь сюжет там был до такого приторен, что ему не поможет уже ничего. Как в пьесе, в которой она наконец оказалась принцессой с счастливым концом, а не рыцарем, что положит свою жизнь ради государства. Не кем-то, кто должен умереть из-за долга. Не кем-то, кто должен нести на своих плечах всю ответственность. Она впервые чувствует себя такой счастливой. Она чувствует себя такой невероятно счастливой, что не может сдержать смех, что вызывает недоумение у глядящего на нее Андре, но вместе с тем и его улыбку. Улыбку от того, что улыбается она. —И что же я тогда? Он открывает рот, явно зная ответ, но закрывает его, неспособный сказать. Сделав ей жест рукой, на который она наклоняется ближе к его лицу, он произносит тихим, едва различимым шепотом то, что, по ощущениям, рвет ее сердце нежностью на части. —Я честно не знаю, как так вышло, но, кажется, ты… Мое всё? В момент, когда официант подходит к ним, она целует его, смущая остальных, но как будто ее это волнует. Как будто ее волнует что-либо в этом мире, кроме Андре. *** Фраза “лучшие вещи – спонтанные вещи” всегда казалась ей странной, на протяжении всей ее жизни, но, кажется, именно сегодня она поняла ее смысл. Пусть это свидание было настолько внезапным, насколько оно могло было быть, оно было лучше, чем что угодно, что она могла себе представить. Не было в мире ничего очаровательней, чем тот румянец, что покрывал Андре целиком, даже его шею, когда им пришлось оторваться друг от друга, чтобы принять заказ; чем его восторг, когда он попробовал воздушное, нежное тирамису, принесенное официантом; чем его плохо прикрытая радость, когда она отдала ему свою порцию и чем его смущение, вместе с протестами, когда она, на них совсем не глядя, полностью оплатила всё, говоря “Ты и так уже достаточно потратился на меня. Чего стоят одни лишь билеты.” Не было в мире ничего очаровательней, чем сам Андре, весь и целиком. Ничего милее его лица, его жестов, его слов и его “я все пойму, если не хочешь”, когда он давал ей свой номер… Стоило ли вообще говорить, что, с момента, как они разошлись, они не могли перестать переписываться? «Я все ещё думаю, что я должен как-нибудь отплатить тебе. Этот ресторан выглядел дорого. 21:32» Оскар улыбается и ловит себя на том, что она качает ногами, будто подросток из сериалов. Придерживая собственные голени свободной рукой, чтобы не повторить подобный позорный жест, она печатает уже который ответ за этот вечер. «Если ты так настаиваешь на этом, то завтра я свободна. 21:32 Сходим на набережную? 21:33» Естественно, ей даже не нужно смотреть на экран, ведь она уже знает, что она увидит там согласие. Естественно, ей даже не обязательно давать ответ на вопрос “как я тебе этим отплачу?”, ведь время с ним кажется лучшей наградой, что объяснять кажется слишком, слишком смущающим. Естественно, ей не нужно даже заглядывать в собственное сердце и метаться в панике, в попытках понять, что за чувство сжимает ее и царапает изнутри. Пусть у нее обычно и не выходило его сыграть, исполняя роли движимые в основном долгом, она видела его достаточно, в жизни и в работе, фальшивое и настоящее, чтобы его узнать. Пускай раньше она была знакома ей лишь на словах, разве могла Оскар не узнать любовь?