ㅤ

В другой жизни это был бы идеальный момент: свернуться калачиком у окна в солнечный день с книгой и дымящейся кружкой чая, под тихое бормотание радио в другой комнате, под стук ножа, нарезающего лук, морковь и сельдерей. Шаги, скрип половиц, взрыв смеха откуда-то из глубины дома. Она почти может представить, что Джон на кухне, Сэм и Дин играют наверху, четыре часа дня, суббота, конец осени, все они дома, все они счастливы. Все они вместе. Но на кухне Сэм, а Дин со своим партнёром в гараже. Она уже в пятый раз перечитывает одну и ту же страницу «Исчезнувшей». Чай остывает вместе с закатом. Она жива. Её сыновья в порядке. Вдох, выдох. Она жива. Сэм и Дин в порядке. Это несправедливо. *** Всё было хорошо, на первый взгляд. Не так, как она представляла себе их жизнь, но всё же хорошо. Джон вырастил двух замечательных мальчиков в её отсутствие, и за это она благодарна. За маленького Сэма, который теперь уже вовсе не маленький — внимательный, умный, остроумный, за Дина — такого же проницательного, решительного, упорного, именно таким она его и помнила. Они подошли к ней с широко раскрытыми, неверящими глазами, словно она была героиней из легенды, настоящей и безупречной Мэри, чудом. И, может быть, она и была — по крайней мере, чудом. — Не бойся, — сказал Гавриил, взял её за руку и повел вниз по длинной лестнице. Он рассказывал ей странные и восхитительные истории, которые она не совсем понимала, и смешил её и открыть дверь внизу было совершенно безболезненно, пока не прозвучало: — Мама? — Мама, это ты? Она обняла своих детей и поняла, что провела там наверху так много времени, что почти забыла, как плакать. На Небесах они ещё не мужчины. На Небесах Дин всего лишь мальчик, а Сэм всё ещё в колыбели, ему едва исполнилось шесть месяцев. На Небесах она точно знает, кто она. И теперь… первое, что она делает, — это осматривает их, как детей, как охотников, чтобы убедиться, что они целы. Разве не это делает мать? Или это то, что делала её мать? Её мальчики целы, у них по десять пальцев на руках и ногах. Поцелуй в щёку, смахнуть слёзы — это она помнит. А что ещё? На Небесах есть ночные поездки, высокие деревья, украденные поцелуи. Никаких мучительных обязательств, никакой охоты, никакой тьмы, поджидающей в конце дороги. Всё именно так, как она всегда и представляла. На Небесах Джон жив. *** Сэм рассказывает ей о доме в маленьком городке, стареньком, требующем ремонта, и его глаза светятся от предвкушения. Они едут в машине, которая буквально вся носит отпечатки Джона, а Дин слушает свою музыку, отпускает шутки, которые понравились бы его отцу. Ей не хватает мужа, как не хватает собственной конечности. Фантомное ощущение: там что-то должно быть, но ничего нет. И никогда не будет. — Папа умер, — говорит Дин. Он не оборачивается с водительского сиденья. Потом, почти как запоздалая мысль: — Мы похоронили его в Лоуренсе. Мне жаль. Она не понимает, но в то же время понимает всё слишком хорошо. Внутри всё обрывается. Стоит ей только захотеть, и она увидит знаки повсюду: в том, как её сыновья ходят и говорят, в их быстрой, отрывистой манере речи, в том, как они одеваются — армейка и фланель. Ей не нужно видеть нож, заткнутый за пояс Сэма, или кобуру на боку Дина, чтобы связать всё воедино. Никто не позвал священника после того, как демон разорвал её на части. Никто не оправился. Никто не пошёл дальше. Джон научил их этому языку, этой манере держаться, этой жизни. Это всё от него. Мэри не сворачивается калачиком и не плачет на заднем сиденье машины своих сыновей, даже если она имеет на это полное право. Мэри не трясёт их за плечи и не требует рассказать, что случилось, что случилось, что случилось. Она ровесница Сэма и на четыре года младше Дина. С момента её смерти прошло более тридцати лет. Она говорит: — Жаль, что я не могла увидеть, как вы растёте. Говорит: — Я рада, что теперь могу быть частью вашей жизни. И в ответ Дин быстро улыбается ей в зеркало заднего вида, как и его отец. Сэм рассказывает про гараж, подтрунивает над Дином, извиняется за то, что поселил её в комнате для гостей, но настаивает, что комната хорошая, большая кровать, вид на лес. Она смотрит на его руки, когда он рисует в воздухе, замечает, что у него нет обручального кольца на пальце, как и у Дина. То, что она чувствует, не совсем разочарование, скорее:это то, чего вы хотели? Вы счастливы? Машина сворачивает на залитую солнцем грунтовую дорогу, по обеим сторонам которой растут дубы, обвитые густым подлеском и ежевичными лозами. Дин говорит что-то о продуктах, о том, что завтра он не пойдёт на работу. Мэри опускает стекло, чтобы вдохнуть сырой, землистый запах леса, почувствовать ветерок на лице. Ничто не сравнится с настоящим. Она улыбается всю дорогу до дома. Он именно такой, как описывал Сэм: небольшой, нуждающийся в ремонте, но крепкий, с отдельным гаражом. Она замечает ухоженный огород перед домом, крыльцо, обрамляющее входную дверь. Когда она выходит из машины, она наслаждается хрустом гравия под ногами, капустницей, играющей в траве, трелью певчего дрозда неподалёку. Всё кажется новым. Тошнота отступает, как волна. Дин показывает первые зелёные помидоры, растущие под чёрными сетчатыми навесами, шпалеру с вьющимися побегами гороха. Он ругается на гусеницу, потом виновато косится на неё и извиняется за выражения. Она смеётся. Он старше неё. Она велит ему следить за своим чёртовым языком, и Сэм тут же подхватывает, пока Дин, закатив глаза, едва сдерживает улыбку, открывая входную дверь. И вдруг там оказывается ещё один мальчик. Высокий, светловолосый, голубоглазый, лет двадцати с небольшим. Он спускается по лестнице громкими, тяжёлыми шагами, с каким-то компьютером в руках, не отрывая взгляда от экрана, и говорит: — Эй, ребята, я нашёл кое-что, что вам стоит посмотреть по тому делу с оборотнем. Потом он поднимает глаза и замирает, как вкопанный. Сэм мямлит, как будто ему очень неловко: — Я забыл… Я не подумал… — бормочет обрывки слов в пространство между ними. Дин нежно кладёт руку ей на спину, успокаивая и поддерживая, и говорит: — Адам, это Мэри, наша мама. Мам, это Адам. Он наш сводный брат. Она чувствует себя так, словно кто-то вылил ей на голову кувшин ледяной воды. Адам, кажется, так же потрясён, как и она. Она должна что-то сделать, поприветствовать его, обнять, как это делают матери, но всё, о чём она может думать: Когда? Он первым приходит в себя, закрывает свой компьютер, как книгу, затем подходит и с улыбкой протягивает руку, говоря: — Приятно познакомиться, миссис Винчестер, — говорит он так, как когда-то говорили учителя Дина на родительских собраниях. Она выходит из оцепенения, вспоминает, что нужно сделать: улыбнуться в ответ, пожать руку. — Привет, Адам. Мне тоже очень приятно познакомиться. И она хочет, чтобы это было искренне, но не может. Это звучит натянуто и неловко. Адам отступает назад, откашливается, переводя взгляд с Сэма на Дина и Мэри, прижимая к животу свой компьютер, как щит. — Дин, почему бы тебе не показать маме дом? А я сварю кофе и поболтаю с Адамом, — говорит Сэм, небрежно закидывая руку на плечо своего... младшего брата, и Мэри вдруг думает, что, может, она зря так испугалась, что теперь это всё уже не имеет значения, раз Джона больше нет. Чувствует себя немного глупо, потому что Адам выглядит вдвое моложе их, и, наверное, уже не важно, было ли это через пятнадцать или двадцать лет после её смерти. Её это больше не касается. Но всё это словно кричит ей: Ты умерла, ты умерла, ты умерла. У него были другие дети, целая жизнь без неё, и она никогда... не сможет утешить его, высказать ему всё, отругать. Он причинил боль её сыновьям. Она больше никогда не сможет обнять его. Дин показывает ей столовую, где всё завалено старыми пыльными фолиантами и тетрадями на спиралях, а маркерная доска опирается на два стула. В гостиной немного опрятнее. Ей интересно, кто настоял на диванных подушках и фотографиях в рамках на каминной полке. На одной из фотографий — Дин рядом с мужчиной в полосатом галстуке и с серьёзным выражением лица. На другой — мальчики с пожилым человеком в инвалидном кресле, блондинкой и её дочерью. Сэм помладше сгорбился над шахматной доской, а напротив него, зевая, полулежит парень с длинными волосами. На ещё одной фотографии азиатский мальчик в бейсболке, неуверенно держит небольшую форель, зажатый между Адамом и смуглой девушкой с длинными кудрявыми волосами, они ухмыляются и показывают на рыбу, будто поймали её вместе. Дин хвастается, хоть и немного застенчиво, терассой на заднем дворе, непокрашенной, но добротной. Его работа. Мэри подпрыгивает, проверяя доски, но они не прогибаются и не скрипят. Наверху: четыре спальни. Первая слева — комната Сэма, аккуратная и опрятная, на стене напротив кровати приколота карта города, на столе компьютер, папки с бумагами, кофейная кружка, полная ручек и коротких карандашей. Полосатое коричневое одеяло и подушки в тон. Два книжных шкафа, комод под окном, забытый стакан воды на тумбочке. Очки для чтения. Здесь царит книжная, тихая атмосфера. От чего-то её сердце сжимается. — У всех нас примерно одинаково, — уверяет Дин, но Мэри вскидывает брови, и он тут же сдается. Вторая дверь, самая большая комната. Это не тот хаос, который она ожидала увидеть: всё почти безупречно, хотя мусорное ведро заполнено, а на полках вместо книг по оккультизму — руководства по ремонту автомобилей. Рубашка накинута на стул, полосатый галстук. Гитара, футляр от скрипки. — Ты теперь играешь на скрипке? — спрашивает она. Он переводит взгляд на футляр, потом снова на неё и говорит: — Нет. Она присматривается и начинает замечать детали. Домашние тапочки, наполовину задвинутые под кровать — две пары. Второй стул у стола. Снова галстук, и на этот раз она узнаёт его по мужчине на фотографии внизу. На безымянном пальце её мальчика нет кольца. Может, мир и в этом не ушёл вперёд, а может — он сам этого не хочет. Если он охотник, он вряд ли видел много счастливых браков. Бог свидетель, она сама их не видела. Она прижимает ладонь к его щеке и спрашивает: — Ты счастлив, Дин? В уголках его глаз собираются морщинки — он улыбается, затем перестает. Улыбается снова. Будто, до конца не может поверить в происходящее. — Думаю, да. — Могу я с ним познакомиться? — Конечно, мам. Дин не из тех, кто выкладывает всю историю сразу, поэтому она не лезет с расспросами, лишь крепко обнимает его и спрашивает, когда он вернётся домой. Дин отвечает, что через день или два: Кас уехал навестить друзей, помогает им на охоте. Охота — всё ещё больно слышать это слово, острая боль, зарождается где-то в костях. Не сейчас. Позже, когда всё перестанет быть таким новым, когда разные части этого мира перестанут казаться такими оторванными друг от друга. Сэм ни с кем не встречается. Она думает спросить почему, но молчит. Дин всё равно объясняет, что лучше пусть Сэм расскажет сам, а значит, там кроется какая-то история — может, забавная, но, скорее всего, грустная. Мэри возвращается в коридор, заглядывает в ванную, которая находится в состоянии организованного хаоса, с настоящими войнами за территорию на полках. Дин тщетно пытается оправдать состояние ванной, но на этот раз более театрально. Он постепенно расслабляется в её присутствии. Она рада. Третья комната, как она предполагает, принадлежит Адаму. Её это не касается, поэтому она бросает лишь беглый взгляд. Он самый неряшливый из них, но это мало о чём говорит. Постель не заправлена, одежда вываливается из корзины перед шкафом. Она видела и похуже. Ряды стикеров выстроены за его столом, как солдаты. Много старых книг, как у Сэма. Два постера над кроватью: «Птицы Индианы» и анатомическая схема строения человека. Окно открыто. — Сейчас это просто гостевая, но мы можем переделать её, как тебе захочется, — говорит Дин, открывая последнюю дверь. Комната оказывается не такой уж и маленькой, как она думала. Гостевая, без сомнений: пустой стол без компьютера, у шкафа валены картонные коробки, пахнет затхлостью. Но светло-голубые стены напоминают ей яйца малиновки. Два окна выходят на восток, к солнцу. Когда наступит рассвет, она сможет увидеть его сквозь верхушки деревьев. Она пытается представить свою жизнь здесь. Где каждый день может приносить что-то новое, где она может причинять боль и снова её испытывать. Её мысли бегают по кругу. Больше никаких ссор с Джоном. Больше никаких долгих ночей, переходящих в раннее утро, когда она пыталась успокоить плачущего младенца. Больше никаких десятилетий обязательств — тех, что казались ей спасением от охоты лишь до тех пор, пока она не вышла замуж и не родила детей. Ни в одной из комнат этого дома нет дипломов об окончании колледжа, и она почему-то знает, что это не потому, что они пылятся на чердаке. — Это дом, — говорит она. Дин улыбается, обнимает её за плечи. Она пытается улыбнуться в ответ. *** Дни тянутся медленно, с трудом, словно едешь на велосипеде с ржавой цепью. В конце концов, с большой неохотой, Дин возвращается к работе — какому-то полулегальному делу, устроенному через брата кого-то знакомого, частное сыскное агентство — и большую часть времени по утрам и дням она остается одна. Наедине с Сэмом, чьё главное хобби, похоже, топтаться в дверных проёмах, и Адамом, который пока не совсем понимает, как к ней относиться. Та искренняя открытость, которую она увидела на его лице в первый день, с тех пор так и не вернулась. Никто из них не знает, как себя вести. По привычке Мэри варит кофе, готовит завтраки, собирает обеды. Она думает, что её сыновья позволяют ей этим заниматься, делать бутерброды и готовить пасту на ужин, потому что у них просто не хватает духу сказать, что такая забота им уже не нужна. Они встают в странные часы, и кофе уже обычно выпит к тому моменту, как она спускается вниз. Сэм — вегетарианец. Адам читает научные статьи о питании и, судя по всему, понимает их. Она режет яблоки на кухне и задаётся вопросом: делала бы она это для них сейчас, если бы они не потеряли друг друга столько лет назад? Сэм работает из дома с помощью своего компьютера, и именно это убеждает её в том, что она живёт в будущем. Теперь у них есть беспроводные телефоны и электронная почта. Они могут разговаривать с людьми на другом конце света одним нажатием кнопки. Она проводит несколько часов в комнате Сэма, изучая, как пользоваться мобильным телефоном, как отправлять сообщения, звонить и даже делать фотографии, просто нажимая на маленький стеклянный экран. Она чувствует себя так, словно попала в «Звёздный путь». Однажды Дин возвращается с работы с тем самым серьёзным мужчиной с фотографии. Кастиэль. Ангел, как и Гавриил. Он красив, исключительно вежлив, с острым взглядом, и приветствует её, словно она сенатор, сжимая обе её руки в своих. — Я рад видеть, вас в добром здравии, — абсолютно искренне говорит он. — Мой отец лишил вас долгой жизни. Надеюсь, эта принесет вам радость. В Кастиэле нет притязаний на родство, никаких ожиданий или даже знаний о том, кем она является или должна быть. Она для него — всего лишь ещё один человек, избежавший великой несправедливости. В этом доме полно таких людей. Кастиэль вливается обратно в семью с привычной лёгкостью, наработанной за долгие годы: как равный, как возлюбленный, как брат по оружию, как друг. Он хороший человек. Она не испытывает к нему неприязни — разве что иногда, несправедливо, она знает. Но ведь она думала, в бессонные ночи, когда не могла уснуть из-за беспокойного младенца в утробе, что именно она будет самым близким доверенным лицом своих сыновей, их самой надёжной опорой. Тем, кем её собственные родители даже не попытались стать. Тем, что её сыновья по крупицам нашли в других людях. Дин любит, и в том числе её, но она всё ещё учится узнавать его заново, замечает, как он изменился, как осторожен с ней, будто она может исчезнуть в любой момент, если он на секунду отвернётся. Она же боится обратного: что следующая охота убьёт их всех, и она снова останется одна. К этому моменту она уже понимает: нет таких слов, которые могли бы заставить их отказаться от такой жизни. Она могла бы попросить, они могли бы попытаться и тогда, неизбежно, всё закончилось бы трагедией. Она не собирается пытаться снова, особенно когда видит, что они ведут дела по-другому. Не в одиночку. Они умеют договариваться. Идут на компромиссы. Проявляют гибкость. У них есть обсуждение, диалог. Забота. Единственное, чему Мэри может их научить, — это как убивать лучше и быстрее. Знание, передаваемое из поколения в поколение. В такие вечера она сидит с ними за столом и вносит мягкие поправки. Сэм хвалит её жареную картошку, а затем просит подробнее рассказать о том, как его дед использовал коллоидные растворы серебра, чтобы выжигать оборотням глаза и лёгкие. Они шутят, вспоминают прошлые охоты, обсуждают другие дела, передают друг другу тарелки. Это не та нормальность, на которую она надеялась, но это и не тот кошмар, от которого она пыталась их защитить. Они входят в рутину. Днём все работают, за исключением Мэри, которая всё ещё учится жить в этом мире. Она не торопится, готовит, пропалывает огород, читает новости за последние тридцать лет. После обеда Сэм иногда появляется в её поле зрения с чаем или кофе, садится рядом, разговаривает. Иногда о новостях, о технологиях, о них самих. Сэм выдаёт массу информации на самые разные темы: Twitter, Amazon, Рональд Рейган, Facebook, фильмы восьмидесятых, местное ТСЖ. Он задаёт ей бесчисленные вопросы о ней самой: любит ли она кошек или собак, кофе или чай, дождь или солнце. А затем, неизбежно, с чем-то почти похожим на робость, он спрашивает, каким был Джон — тогда, раньше. Ей хочется сказать, что он был любящим, заботливым, поддерживающим, что он был сложным человеком из-за времени, проведённого на войне, но никогда не был жестоким, что он был мягким и добродушным, но не бесхарактерным. Ей хочется сказать ему, как она радуется, когда слышит музыку, которую он любил, или шутки в его стиле, или когда они улыбаются, и в уголках их глаз собираются морщинки — такие же, как у него, что они унаследовали его уверенность, ведь тогда кажется, что он ушёл не насовсем. Но она думает: возможно, ему будет больно всё это слышать. Да и половина из этого — ложь, а вторая половина стремительно становится ложью, и от этого ей тоже больно. Она говорит: «Он был сложным человеком». Говорит: «Он любил меня, но он злился на весь мир». Говорит: «В то время люди женились молодыми, и я не знаю, были ли мы готовы». Говорит Сэму, что видит в них лучшие черты Джона, хотя вернулась в их жизнь всего пару недель назад. Он улыбается криво, и она переплетает свои пальцы с его. Он говорит: «Хотел бы я знать его тогда. Мне понадобилось много времени, чтобы понять». Говорит: «Думаю, я всё ещё злюсь на него. Не знаю». Говорит: «Прости». Мэри на каком-то уровне понимает, что Сэм её боится. Может быть, не Мэри Винчестер, а призрака, которого они создали за эти годы. Того, кто всё ещё может его отвергнуть, оказаться человеком, который его ненавидит, или тем, кого он сам не сможет вынести. Это не беспочвенный страх. Они едва знают друг друга. Но ей всё равно невыносимо грустно, потому что он взрослый, и никто не виноват в том, что дети взрослеют, что малыши, которые тянулись к своим матерям из безопасной кроватки, перестают это делать, когда её больше нет рядом. Разве ты не знаешь, что материнская любовь безусловна? — хочет спросить она. Но он не знает. У него никогда не было матери, да и она не уверена, что её собственная любовь настолько уж безусловна. — Тебе не за что извиняться, — говорит она ему самое искреннее, что только может сказать. — Я любила своего отца. Он был хорошим человеком и тоже любил меня. Но он хотел, чтобы я охотилась вместе с ним, и в его представлении для моей жизни не существовало иных путей. А ещё иногда он бывал настоящим тираном. — Она пожимает плечами. — Я была несчастна. Это была его вина. Но потом он умер, и это было ещё хуже. Десятки эмоций проносятся на лице Сэма так быстро, что она не успевает уловить их все. Вина, думает она. И облегчение тоже. Затем, потому что ей необходимо это знать, она мягко спрашивает: — Сэм, как умер ваш отец? Он отводит взгляд, и на его лице — вина, сплошная вина. — Мы попали в аварию. Он… заключил сделку. С демоном перекрестка, чтобы спасти жизнь Дину. Это было... не думаю, что он мучился. До того, как… Её рука в ладони Сэма холодеет и немеет. Джон Винчестер, погибший на охоте. Он бы принял это — он уже всё понимал, она знает. Эти кошмары, от которых он просыпался, из-за лишних выпитых рюмок, из-за непреодолимой пропасти. Он принёс войну с собой. Какая же она была дура, раз думала, что эта война когда-нибудь отпустит его. *** Они не рассказывают ей всего сразу. Она спрашивает, время от времени, будто расковыривает подсохшие края старой раны, и они искренне отвечают. Демон, убивший её, мёртв, он убил и многих других матерей, и молодых девушек. Девушку Сэма из колледжа. У него нет фотографий. Нет даже диплома. Ему пришлось отправиться в дорогу, чтобы найти Джона, он пропустил вступительные в юридический и так их и не пересдал. Со стороны, должно быть, казалось, что он просто исчез с лица земли. Каждая новая крупица информации, кажется, разветвляется на дюжину грустных историй. Сэм отдаёт ей дневник Джона, и когда она заставляет себя его открыть, очертания его жизни кажутся давними, знакомыми. Она вспоминает, как теряла друзей, теряла семью. Как её раз за разом затягивало обратно в вязкую смоляную яму отцовской жизни. Её мальчики смотрят на неё с такой тяжестью на плечах, с такой печалью в морщинках на лицах. Что ещё она должна чувствовать, кроме вины? Ты бросила их, пусть даже не желая этого. Особенно Дина, который был достаточно взрослым, чтобы помнить её, чтобы ощутить её потерю, будто погасло солнце. Так было, когда умерли её собственные родители. Теперь она представляет сухой участок земли в Гринвилле, отведённый для неё, где глубоко внизу лежат лишь армейские жетоны Джона. И ведь до событий двухнедельной давности это даже не было ложью. Как это типично для охотников — не оставить после себя даже могилы, которую можно навестить. Какое право она имела заводить семью, если всё, что она смогла им дать, — это горе? Но потом Дин выводит её на террасу, и ощущение его руки в её руке такое же, как и прежде, только теперь её ладонь — та, что поменьше. Он рассказывает о своих планах на дом, мягко говорит: — Мам, это и твой дом тоже, ты же знаешь, ты можешь делать с ним всё, что захочешь. Она не знает, чего хочет. Улыбается, тянется, чтобы приобнять его за плечи, и говорит: — Вы уже сделали этот дом таким красивым. Я даже не знаю, что сюда добавить. Что-то мелькает на его лице, но он обнимает её в ответ, укладывая руку на её плечо. — Всё в порядке. Просто пообещай мне, что подумаешь об этом. На самом деле, единственное, что в этом доме принадлежит ей, — это её одежда, ночная рубашка, висящая в шкафу, которую она никогда не сможет надеть, потому что… ну, потому что она была в ней, когда всё закончилось, или началось, или вроде того. Она как погребальный саван. Это единственная одежда, оставшаяся со времен её замужества, не считая обручального кольца. Так как же она должна сделать это место своим? *** Она пропалывает огород. Обычно по четвергам это делает Адам, но у него дела в городе с Дином, поэтому она вызывается сама, жаждая заняться хоть чем-то, кроме охоты, готовки и чтения о том, что последние пять президентов сделали с миром после её смерти. Когда-то она ухаживала за садом вокруг дома, так что у неё наметанный глаз на сорняки, и она осторожна, чтобы не вырвать из земли овощные ростки. Они посадили огурцы, стручковую фасоль, лук, два сорта помидоров, салат-латук, зелень - то, что Джон называл кроличьей едой. Сделали новую грядку под батат и шпалеру, на которой в этом году должен появиться виноград. Она медленно продвигается от грядки к грядке, собирая сорняки в кучу, которую бросает в компостную яму за гаражом. Приятно чувствовать солнце на спине, тёплую землю под пальцами, когда она снимает перчатки. Это напоминает ей, что она снова жива, а не является счастливым призраком. Закончив поливать сад, она садится на террасе со стаканом воды, и Сэм выходит составить ей компанию. — Выглядит неплохо, — говорит он. — Уж не знаю, как назвать полное отсутствие таланта к садоводству, но это точно про меня. Видимо, лёгкая рука мне от тебя не досталась. — Я проработала здесь всего один день. Сэм упрямится. — Выглядит отлично даже для одного дня. — Кому пришла в голову идея завести свой собственный огород? Или вы все вместе придумали? — О, ну… — Сэм выглядит немного смущенным. — Когда у нас появился дом, я захотел, чтобы мы начали питаться лучше. Ну, знаешь, всё это органическое, фермерское, без химии. А Дин ест всё, если это не валялось на полу слишком долго. Но где-то через месяц Адам посмотрел на счёт за продукты и спросил, почему мы сами не выращиваем половину всего этого. Тема младшего брата Сэма для неё всё ещё… чужда. — Он сделал всё это сам? — Нет, нет. Мы с Дином помогали со строительством, Кас попросил одного из своих друзей благословить участок, и мы по очереди поливаем его и всё такое, когда растения подрастают. Это будет наш третий урожай. В его голосе звучит гордость. Она не может удержаться и похлопывает его по спине. — Вы, мальчики, проделали чудесную работу. Я просто счастлива, что вы не… — Ей трудно подобрать слова. — Я не хотела, чтобы вы росли так же, как я. Мне жаль, что вам пришлось. — И добавляет: — Я рада, что вы не пошли в бабушку с дедушкой. Сэм одаривает её пытливым взглядом. — Какими они были? Это странно. Они сделали её той, кто она есть, а она может вспомнить их лишь как безжизненные тела. Единственная картина, которую она может нарисовать для сына, выцвела от времени, запятнана горечью и смертью. Сэмюэль был властным и грубым, не склонным к проявлению чувств даже наедине, даже к собственной жене, но он научил своего единственного ребёнка водить машину и пить, и никогда не делать этого одновременно. Диана была более заботливой, более любящей, какой и должна быть мать, но она принадлежала к тому поколению женщин, которые стояли рядом с мужьями, что бы те ни сделали и что бы с ними ни сделали. Её сын внимательно слушает всё, даже её оправдания — ей бесконечно грустно, что он так и не получил диплом, ради которого так усердно трудился, она знает, что он был бы великолепен во всём, за что бы ни взялся, — и задумчиво потирает подбородок, пока она допивает свою воду. В итоге он просто говорит: — Папа никогда нам о них не рассказывал. Я очень долго не знал, что ты была охотницей. Я… ну, я встречался с кое-кем из твоей родни много лет назад. Мы не поладили. Но я могу свести тебя с ними, если захочешь. Каждая клеточка её тела протестует против этой мысли, и Сэм видит это, поэтому он уже качает головой, когда она твёрдо говорит: — Нет, спасибо. Мне не нужно, чтобы кто-то из них знал, что я жива. — Тогда не буду, — успокаивает он её, затем кусает губу и щурится, глядя куда-то в сторону. — Он… вернулся на какое-то время. Мы охотились вместе. Это было давно. Помимо своей воли она встаёт, и по её коже пробегают мурашки. Сэмюэль Кэмпбелл — жив, Диана Кэмпбелл — мертва, Джон Винчестер — мёртв. Её отец ходит по земле, как ни в чём не бывало. Её отец, с его вспыльчивостью, его паранойей, рядом с её сыновьями. Но Джон добрался до них первым. Это несправедливо. Сэм встревоженно встаёт, его руки нерешительно зависают в воздухе между ними, и только тогда она понимает, что её щеки мокрые от слёз. Такое чувство, будто её распороли, и всё выплёскивается наружу. — Прости. Я не должен был тебе говорить. Он… не жив. Больше нет. И это ещё один удар. Она не знает, что сказать, и горло так сжало, что она не смогла бы вымолвить ни слова, даже если бы захотела. Она не тянется к нему, чтобы обнять, утешить, сказать, что защитит его от его же семьи, что всё это неважно, пока он сейчас в безопасности. Всё это кажется бессмысленным. Она не защитила. Не смогла. Она была мертва. Её зрение затуманивается. Не мертва, нет, но жива в последствиях того самого кошмара, который она пыталась предотвратить всю свою короткую взрослую жизнь. Апокалипсис для детей. Когда голова перестаёт кружиться, она остаётся одна. Сэма нигде нет. Она совсем не похожа на мать. *** Всё, что она узнает о них, лишь сильнее отдаляет их друг от друга. Она жалеет, что Джона нет рядом. Тоскует по тем временам, когда они медленно танцевали на кухне, и она прижималась головой к его груди, слушая ровное биение сердца. Ей не хватает его в их постели. Люблю тебя. У неё нет якоря. Всё вокруг словно в невесомости. Она листает страницы его дневника, читает сухие рабочие заметки, проводит пальцами по его потускневшим медалям и в порыве чувств прижимается лицом к обложке. Ей чудится, что она чувствует его ладонь на своей щеке — загрубевшую кожу, мозоли, его успокаивающую тяжесть. То, как его большой палец благоговейно скользил по её коже. Нежность его любви. Но в его записях она не может найти саму себя — разве что намёком, между строк. Ему всегда было трудно, особенно после возвращения с войны, говорить о том, что творится у него в голове. Он бы никогда не доверил бумаге слова, которые мог увидеть кто-то другой. Однажды он сказал, что своим молчанием пытается её защитить, а она в гневе бросила в ответ: От чего? От двух убитых родителей? От жизни на волосок от смерти? Что такое маленький ужас перед лицом великой любви? Он не знал, насколько глубока её собственная тьма, даже после того, как нашёл её разорванной на части, на потолке над кроваткой Сэма. Но он не рассказал ей о том времени, что провёл в Дананге, даже когда напивался до беспамятства и плакал, а она не рассказала ему о мире, который убил Диану и Сэмюэля Кэмпбеллов, так что она считает, что в конце концов они оба помогли друг другу развалиться на части. На самом деле, между ними всеми стоит призрак Джона. Тот Джон, которого она знала, не продержался и дня после её смерти. А тот Джон, который воспитал её сыновей, умер около десяти лет назад. Она не понимает, как это может быть один и тот же человек, хотя знает без тени сомнения — это он. Воспоминания Дина о мужчине, который был её мужем, тусклые и стёртые. Мэри скорбит в одиночестве среди кустов помидоров. В четыре часа утра, измученная ворочаньем с боку на бок, она признаёт поражение и спускается вниз в пижаме, чтобы сварить кофе. К её удивлению, Адам уже там, засыпает молотые зёрна в фильтр. Он смотрит на неё, затем засыпает ещё одну порцию, наливает воду в резервуар и нажимает пару кнопок. Машина оживает с негромким гулом. — Не спится? — спрашивает она, скрещивая руки на груди и прислоняясь спиной к столешнице. — Типа того, — он выглядит уставшим и немного угрюмым. — Рановато, конечно, но я собиралась сварить овсянку. Будешь? — Да, давай. Они едят овсянку и пьют кофе на кухне. Пахнет кофе, корицей, мускатным орехом. Она режет клубнику им в тарелки. Почти как в нормальной семье. Адам старается не коснуться её руки, когда она протягивает ему овсянку, бормочет «спасибо» в свою кружку и больше ничего не говорит, пока не съедает всю тарелку и не моет её в раковине. Она всё ещё не знает, что о нём думать. Он не очень-то похож на Джона. Сразу видно, что его мать была блондинкой с открытым лицом. Он напоминает Мэри её саму больше, чем её собственные сыновья. Её это раздражает. — Как долго вы все живете вместе? Он слегка вздрагивает и смотрит на неё через плечо. — Думаю, около трёх лет. А что? — Вы похожи, — говорит она. —- Должно быть, странно расти с братьями, которые вдвое старше тебя. Адам очень быстро поправляет её. — Я не рос с этими неудачниками. Без обид, — добавляет он. — Мы познакомились, когда мне было, наверное, девятнадцать. Они подобрали меня после некоторых неприятностей. — Неприятностей, связанных с охотой? — Ну да. Она хмурится, обдумывая это. — Значит, ты когда-то встречался с Джоном? Должно быть, ты познакомился с Сэмом и Дином после его смерти. По тому, как он напрягается, она понимает, что он не хочет об этом говорить, по крайней мере с ней, но, должно быть, он чувствует какое-то обязательство ответить на её вопрос, потому что он пожимает плечами и говорит: — Пару раз. Ему было наплевать, кто я. Просто хотел, чтобы хотя бы одного ребёнка он не испортил. Его слова режут её грудь, как щепки, одна за другой, аккуратным рядом. Она не знает, чего ожидала от него услышать. Неужели Джон стал неспособен на доброту после её ухода? Она хочет быть добрее, чем он, но ей просто хочется вернуться наверх и спрятаться в своей постели. Она просто хочет, чтобы Адам, который знал его хуже всех, понял, что в её муже было что-то, что можно любить. Что она вышла замуж не за монстра. Но она не может подобрать слов, которые не звучали бы как мольба. Адам настороженно изучает её. Затем что-то меняется в выражении его лица, он приподнимает бровь, почти небрежно. — Тебе стоит поговорить с Сэмом. В последнее время он в каком-то странном настроении. Затем он наливает себе ещё одну чашку кофе и уходит в свою комнату, оставляя её одну с недоеденной тарелкой овсянки, окрашенной в розовый цвет клубничным соком. *** Мэри чувствует себя камнем, скачущим по поверхности жизней своих детей. Дин показывает ей образцы краски, помогает приклеить понравившиеся ей на стену в её комнате, чтобы посмотреть, как они будут выглядеть, когда день сменится ночью. Она вспоминает, как делала это для его комнаты, когда была беременна им. Она выбирает цвета наугад: приглушённые зелёные и жёлтые, персиково-розовые, небесно-голубые. В конце концов она выбирает один, просто чтобы чем-то заняться. — У меня не было своей комнаты с тех пор, как родился Сэм, — говорит Дин, проводя валиком по «Пляжному отдыху». — Думаю, это и комната Каса, но в основном моя. Кастиэль то появляется, то исчезает. По-видимому, сейчас у него много дел. Но Дин всегда смотрит на него так, будто видит что-то новое, завораживающее, независимо от того, был ли он в отъезде неделю или час. Она водит валиком по загрунтованной стене, а её обувь шуршит по брезенту, расстеленному на ковре. — Когда я была маленькой, я мечтала делить комнату с сестрой. Думала, это будет как вечная ночёвка. — Сэм теперь терпимый сосед. Раньше он слишком долго занимал ванную. Всю горячую воду использовал, — он приподнимает бровь. — Говорил, что ухаживает за волосами. — Забавно, он говорит то же самое про тебя. Он морщится. — Фу, мам. — Это ты начал! — Она взмахивает кистью в его сторону, и капля краски «Пляжный отдых» падает на брезент между ними. — Давай поговорим о чем-нибудь другом, пожалуйста, — умоляет Дин. Она хочет спросить его о многом — о его отношениях с Кастиэлем, с Джоном, с его братом. Или братьями. Что Адам имел в виду, говоря о ребёнке, которого он не испортил. Но она сама складывает картину из обрывков фраз и странных умолчаний и думает, что слишком много расспрашивать о некоторых вещах может быть жестоко. Трудно понять, сколько боли ей позволено причинять им, если вся суть ангела, даровавшего ей эту вторую жизнь, заключалась в том, чтобы наградить её сыновей за... за то, что они спасли мир или что-то в этом роде. Если теперь её жизнь больше не принадлежит ей самой. Дин любит свет, и она тоже, и перед заходом солнца стены светятся нежным песочно-жёлтым цветом, как в её детской спальне. *** Одна из сложностей её воскрешения заключается в том, что гостевая комната больше не является гостевой, а у мальчиков часто бывают гости. Кевин и Линда приходят без предупреждения в четверг после захода солнца, их ботинки хрустят по гравию, когда они идут к входной двери. Она слышит приглушённый смех, затем громкий стук, топот Сэма, спускающегося по лестнице, и хор приветствий, когда они входят. У неё словно камень с души сваливается, когда она понимает, что это ещё охотники, но смутные чувства вины и разочарования смешиваются, когда она видит их. Кевин молод и неопытен, но при этом спокоен и рассудителен. Он пожимает Сэму руку, и на его лице мелькает удивление, прежде чем он пожимает руку Мэри. Он держится рядом с матерью, пока они идут по дому и оставляют свои вещи в гостиной, где, по словам Кевина, он обычно спит, но на этот раз Линда займет диван, а её сын отправится на надувной матрас. Мэри с минуту наблюдает, как мальчики возятся с простынями, а затем закатывает глаза и говорит: — Дайте сюда. — Может, теперь, когда ваша мама вернулась, вы перестанете быть стайкой волков, — говорит Линда, складывая руки на груди и улыбаясь. — Было бы здорово, правда? Линда — это всё, чем Мэри хотела бы быть: харизматичная, опытная в вопросах материнства-одиночества, находчивая, охотница, которая не позволила этой жизни испортить отношения, которые она решила сохранить. Близкая со своим сыном. С сыновьями Мэри. И, может быть, ей не стоит ревновать, потому что технически они знают Линду дольше, чем её саму, но она всё равно ревнует. Эта ревность смягчается тем, что Линда обладает мрачным чувством юмора, которое Мэри раньше замечала только у хорошо адаптировавшихся военных ветеранов. А это делает её отличной компаньонкой на кухне. Они ладят как кошка с собакой, отпускают шутки, от которых их сыновья бледнеют и в замешательстве жмутся в угол. Это очень весело, и впервые с тех пор, как она вернулась из мёртвых, она чувствует себя собой, а не призраком, который не может решить, остаться ему или уйти. Они сидят вместе на обустроенной террасе с бутылками пива в руках, делятся историями о своих сыновьях в детстве, об отсутствующих мужьях, обсуждают охотничью жизнь мрачным тоном, говоря: — Я рада, что встретила тебя. Это делает всё немного менее странным. —На что это было похоже? — спрашивает Мэри. — Вы с Кевином с самого начала были только вдвоём? — Не с самого начала. Но… почти. Мы с мужем планировали всю эту жизнь вместе, а жить её выпало только мне одной. — Линда поджимает губы. — Было не совсем справедливо с его стороны оставить меня со всеми этими мечтами, которые я должна исполнять в одиночку, но всякое дерьмо случается, понимаешь? — Какого рода мечты? — Самые обычные. Свой дом, дети. Отправили бы детей в Лигу плюща. Путешествовали бы по миру, вышли бы на пенсию, ходили бы на концерты наших любимых групп. Ничего недостижимого. Мы были реалистами. Я была реалисткой, пока всё это нереальное дерьмо не свалилось на нас. А ты? Мне сказали, что ты умерла, когда они были совсем маленькими. Сочувствие в голосе Линды немного ранит. — Да. Сэму ещё не было и года. Я… не очень хочу об этом говорить. Если ты не против. — Конечно, — говорит она, кивая. —Мы можем поговорить о чём-нибудь другом. — Эй… а как ты, ну, адаптируешься? Об этом сложно даже думать. —- Я не знаю. Очень медленно. Я здесь уже два, три месяца? А на Небесах я была около тридцати лет. Трудно привыкнуть к тому, что всё меняется каждый день. — А твои сыновья поддерживают тебя? — Да, определенно. — Волна не поддающихся определению эмоций поднимается и разбивается о ее грудь. — Я просто… Я не видела, как они растут, — шепчет она. — Я не знаю, кто эти люди. Мы незнакомы. А я дерьмовая мать, я знаю. У меня должны были быть все эти годы, чтобы научиться быть хорошей. Как мне это сделать сейчас? Линда похлопывает её по руке. — Я не знаю. Это зависит от тебя. Ты хочешь быть их мамой? Они хотят, чтобы ты была их мамой? Что это значит для них? Ты должна задавать вопросы, иначе ты просто застрянешь в подвешенном состоянии. Мэри сжимает руку Линды. — Я всегда думала, что мамы волшебным образом знают, что делать. Это прошло после того, как Дин впервые попал в больницу. — О, как я тебя понимаю. Кевин болел каждые два месяца в течение двух лет. Ему повезло, что мы могли оплачивать его больничные счета и ипотеку. Она сочувственно морщится, и они чокаются бутылками с пивом, выпивая за страх в полночь. — По крайней мере, я снова могу пить. Я думала, что у меня не будет времени на это. — Это ещё один плюс. Слушай, может, ты и не мама в том смысле, в каком ты хотела быть. Ну и ладно. Чего ещё ты хочешь, Мэри? — Линда указывает на неё с одобрением. — Неужели у тебя не было мечт помимо белого заборчика и двух с половиной детей? — Создание нормальной семьи было моим побегом от охоты. Я никогда не думала ни о чем другом. Я имею в виду, это были семидесятые, знаешь ли, в маленьком городке в Канзасе. Если ты не замужем с детьми к двадцати пяти, можешь считать, что продала душу дьяволу. Либо дети, либо проклятие. — Может быть, это и есть дар. Теперь ты должна понять, как быть собой, а не просто живым человеком. Эта мысль зарождается в её сердце, странная и хрупкая. — Я не думала, что в моём возрасте мне придётся начинать всё сначала. Линда берет её за руку. — Мэри, — говорит она, глядя ей прямо в глаза. — Тебе двадцать девять. Я знаю, что в те года ты должна была уже рожать детей и печь яблочные пироги, я знаю, что ты мама, но ты не старая. В вашем возрасте вы должны заниматься, не знаю, ужасным грубым сексом с незнакомцами или тратить неприличную сумму денег на отпуск в Испании. Тридцать лет — это не смертный приговор. Для многих людей это начало жизни. — Это должно быть утешением? — Я не говорю, что тебе обязательно надо раскрыть свою дикую сторону, подруга, но ты можешь делать всё, что угодно. Вот, например, что-то, чего твоя мама никогда бы не позволила тебе сделать в детстве? Она смеётся в своё пиво. — Я не знаю. Она научила меня стрелять из пистолета, когда мне было двенадцать. — Да, но я думаю, она бы не хотела, чтобы ты забеременела в подростковом возрасте. Должно быть что-то ещё. Мэри очень, очень долго не думала о том, чего бы хотела Диана Кэмпбелл. Ссоры, ругань, грустные разговоры — всё это со временем поблекло. Когда она перелистывает их в памяти, как старые открытки, ей трудно вспомнить, о чём именно они были, кроме того, что их всех объединяет: она хотела уйти от смерти, страданий и насилия, а её мать знала, что ничего не выйдет. Но она трогает свои волосы, которые почти никогда не менялись, и говорит: — Ей очень нравились мои длинные волосы. Пока их сыновья смотрят «Звёздные войны» в соседней комнате, она наблюдает, как светлые пряди падают на пол, пока Линда орудует ножницами. Когда они заканчивают, она встряхивает головой, и та кажется неестественно лёгкой. Сэм видит её первым, замерев по дороге в кладовую за чипсами. — Как тебе? — Линда вынимает последний зажим и взъерошивает волосы Мэри. — Я стригу себя и Кевина последние два года. Слегка неловко, когда твой взрослый сын застаёт тебя за подростковым бунтарством, но Сэм только пожимает плечами. — Выглядит здорово. Отличная работа, Линда. — Ты это слышала? Отличная работа. Я такая крутая. — Она прихорашивается, а затем отправляет Мэри в ванную, чтобы та посмотрела на себя со стороны. В последний раз она стриглась так коротко, как ей кажется, в первом классе, после того как другой ребёнок принёс в школу вшей. Мама цокала языком и хмурилась, как будто стрижка была чем-то похуже вшей. Она поворачивает голову то в одну сторону, то в другую, то обратно, наслаждаясь тем, как они подпрыгивают, как они ложаться. Немного неровно, но это её. То, что она выбрала. Она думает, заметит ли Дин, если она перекрасит спальню во второй раз. // Через несколько дней Кевин и Линда уезжают, и в доме снова становится тихо. Поиск информации для охоты, работа, учёба, сад, готовка, уборка — всё это ритмично, помогает скоротать дни. Волосы теперь сохнут так быстро после душа, что она весь день трогает их, думая, что это какая-то ошибка. Мальчики берутся за её «просвещение» по части поп-культуры восьмидесятых, ведь её опыт резко оборвался в 1983 году. Вечера кино превращаются в просмотры Клуба «Завтрак», «Балбесов», «Назад в будущее», оригинальной трилогии «Звёздных войн». Ей нравится "Принцесса-невеста", "Шестнадцать свечей», «Грязные танцы»; не слишком впечатляют «Цельнометаллическая оболочка», «Конан-варвар». В какой-то момент она пересаживается с кресла на диван, рядом с Сэмом и Дином. Это странно, но приятно, думает она. Будто она снова разделяет с ними их детство, как должно было быть, в подобии теневой пьесы, где их силуэты мерцают в свете мигающего экрана телевизора. *** Адам очень тщательно ухаживает за садом. Он внимательно изучает листья, лозы, плоды, делает заметки о тле и божьих коровках, поливает грядки на рассвете, держа в одной руке шланг, а в другой кружку кофе, его волосы ещё растрепаны после сна. Он даже разговаривает с каждым растением. Мэри иногда наблюдает за ним издали, с любопытством, как он ходит взад-вперёд между грядками с растущими овощами. Из разговоров, которые она подслушала между Сэмом и Кастиэлем, у неё сложилось впечатление, что это был его способ справляться с чем-то, но она не знает с чем. Она не хочет лезть в чужие дела, но мысль о том, что они будут хранить от неё секреты, — ну, они взрослые мужчины, но это не то, как она представляла себе отношения с детьми. Иногда — нечасто, но иногда — она просыпается посреди ночи от того, что открывается дверь, слышны шаги в коридоре, открывается ещё одна дверь. Это почти всегда Сэм или Адам. Сегодня это Адам, и она слышит, как он будит своего сводного брата, которому снится кошмар. — Просыпайся, придурок, ты больше не в аду. Неясные, сбивчивые звуки, затем извиняющиеся. — Всё в порядке, чувак. — Затем голос Адама тоже становится тише, и их разговор переходит в приглушённое бормотание. Мэри снова закрывает глаза. Её гложет вопрос: через что же они прошли, раз так точно чувствуют, когда другому снится кошмар? Со временем она тоже начинает это замечать: внезапные крики, вскрик за стеной. Отстранённый взгляд, лёгкое прикосновение к локтю. Как, бывало, у Джона. Так же когда-то вел себя Джон, так же она возвращала его обратно. В какую войну они ввязались? — Ты можешь быть ещё более раздражающим? — Говори тише, сопляк. — Да ладно тебе. Мэри спит как младенец. Она приподнимает брови, находясь в уединении своей комнаты. На мгновение воцарилась тишина. — А что у тебя с ней за проблема, вообще? — Никакой проблемы. Это у неё проблема со мной. Голос Сэма становится на полтона ниже от отчаяния. — Что? Почему ты так думаешь? — Чувак, я ей не нравлюсь. Ей даже смотреть на меня противно. — Раздражённая пауза. — Ты серьёзно не видишь? Она слышит молчание Сэма, наполненное тревогой. — Но... Я не знал, что вы не ладите. — Ну, Сэм, её никудышный муж заделал ублюдка другой женщине. Что она должна делать, усыновить его? — Господи, Адам. — Что? Я не прав? — Ты — член семьи, — твердо говорит Сэм. — Она тоже член семьи. Это нелегко — ничего из этого не дается легко. Ни мне, ни тебе. И ей тоже. Просто дай ей время. Хорошо? Она не слышит ответа Адама, если он вообще ответил. Что она должна делать? Она знает, что Адам её тоже недолюбливает. Ему абсолютно неинтересно быть её сыном или что-либо о ней узнавать, и это даже немного облегчает ей жизнь, потому что, хотя она ненавидит это в себе, она уже оплакивает того Джона, которого знала. Она не хочет думать о том, как он её оплакивал, как горе превращало его во что-то неузнаваемое — и если блондинистые волосы Адама что-то значат, не мог перестать о ней думать. Это бы означало, что именно её смерть, её отсутствие сделали их такими. И она не хочет думать… о той другой женщине. О том, что он говорил ей, возвращаясь поздно ночью, шатаясь на пороге, с дыханием, пахнущим пшеницей и растворителем: Мэри, детка, как ты могла так подумать, ты же знаешь, что мы с тобой навсегда. Легко сказать: «Ой, это гипербола», или что навсегда вообще никому не подходит, но он говорил: мы с тобой навсегда и потом, когда они будут в колледже, и я никогда не допущу, чтобы с нашими сыновьями что-то случилось. Сколько лжи способен вместить один человек? Но в конце концов, это её вина. Она не рассказала ему потом о мире, что прячется во тьме. Если бы рассказала, они бы всё ещё были… А Адама бы не было. Она зарывается лицом в подушку и вспоминает, как когда-то могла бы почувствовать запах его одеколона. *** Мэри иногда ощущает, что Кастиэль смотрит на неё и видит потерянную девочку, но он почти никогда ничего не говорит. И за это она, в большинстве случаев, благодарна. Он хороший человек, заботится о Дине, улаживает ссоры, становясь посредником. В другие дни она думает, что он, возможно, просто не знает, что с ней делать - с душой, возвращённой из его дома, со свекровью, с женщиной, которая во многом остаётся призраком. Она не хочет ничего требовать от него, не уверена, что получила бы что-то, даже если бы попросила. Осторожно, ближе к полудню, когда мальчики работают, занимаются садом или ездят по делам, она задаёт вопросы. Сначала простые: те, которые можно задать, знакомясь с парнем своего сына. Его ответы всегда удивляют. Еда на вкус как молекулы. Он встретил Дина в амбаре. Он появился вскоре после сотворения Вселенной. Он носит тело человека по имени Джимми Новак. Ему не нужно бриться, он просто оставляет щетину. У него превосходное чувство юмора, спрятанное за внешней серьёзностью. Их робкая дружба начинается с вопросов и становится чем-то вроде… ну, она не уверена. Она застаёт его за тем, что он ходит по саду, и жалуется на современную растительность, а после его следующего визита обнаруживает свежие папоротники в воде на кухонном столе. Она неуклюже расставляет их с помощью тонкой сосновой ветки и длинных стеблей мятлика. — В Раю растения не растут, — говорит она. Он качает головой, без осуждения. Поднимает смычок к скрипке. — Ничего не растёт. *** Когда они возвращаются к охоте, она старается не показывать опустошения, ощущения полного провала: даёт советы, дополняет их коллекцию знаний целой энциклопедией проверенных временем стратегий, накопленных поколениями Кэмпбеллов. Она рассуждает, что так оберегает их, но они возвращаются раненые чаще, чем нет, и она проводит слишком много времени с йодом и солевыми растворами в руках. Все их друзья тоже связаны с охотой, что, по сути, стоило ожидать. Гарт и Джек, Джоди и Джеймс, Кайя и Пейшенс, Алекс и Клэр, Чарли, Эйлин. Чаще всего кто-то из мальчиков идёт с ними, и они всегда возвращаются живыми, вместе, в хорошем настроении. Её должно бы это утешать. Но всё, что она на самом деле чувствует, — это тёмное, глухое беспокойство, подталкивающее её в спину, шепчущее: а вдруг в следующий раз будет последний. С Адамом всё странно. Он сам о себе заботится. Ей кажется, пусть и смутно, что она тоже должна о нём заботиться, но он нетерпелив, ненавидит, когда его опекают Она гадает, сколько в этом — реакция на излишнюю заботу со стороны братьев в первые месяцы их знакомства, а сколько — просто нежелание находиться рядом с ней. Она старается уважать это, что бы это ни было — даже если не вполне понимает, хочет ли он, чтобы его оставили в покое, или просто хочет быть подальше от неё. И всё же она ощущает его взгляд на себе из другого конца комнаты, когда она аккуратно, осторожно обрабатывает порез на предплечье Дина йодом. *** Есть идеальные моменты, идеальные дни — с книгами, с чашкой горячего чая, без монстров даже в глубине её сознания, с запахом еды, со звуками смеха. Всё время в мире, медленно текущее, как полноводные реки, с неизменной регулярностью, по утрам и вечерам. Дни, которых она не помнит, которые новы, раскинувшиеся над тем, что растёт, умирает и вновь оживает. Несправедливо, что она повидала меньше, чем её сыновья, что она готовилась к работе только для того, чтобы обнаружить, что она уже выполнена. Линда предположила, что, возможно, она выбрала этот путь не по правильным причинам, что побег и чистый лист работают только для тех, чьё прошлое не обретает собственный разум и намерения. Что она будет искать идеальные дни, а 1983 год появится на пороге — лишь как шёпот, мысль, внезапный запах, вспышка на периферии. Конец. Если это был его призрак, дети бы знали. Но она ничего не может с собой поделать: вспышка надежды, искра страха и злости, любовь. Может, она всё ещё сможет его найти, встряхнуть, «что ты сделал? зачем?», потому что тот четырёхлетний мальчик, что тянулся к ней и смеялся, теперь стал мужчиной, чистящим оружие на кухонном столе. А ребёнок в колыбели — взрослый, и чужой. Зачем она здесь? Для ностальгии? Но потом она ловит себя на смехе — потому что её дети всё те же забавные маленькие засранцы, умные, сильные, добрые. И так трогательно заботятся о ней. И она думает: даже если бы они не были её детьми, даже если бы она никогда их не знала — она бы гордилась, что познакомилась с ними. И любила бы всё равно. Они нашли дорогу в своё будущее. И в этом есть горькая сладость — что это случилось без неё. Что они сделали это раньше, чем она сама нашла своё. Что теперь ей придётся идти туда без Джона. Но у них есть время. Может быть, это и есть дар Гавриила: это несправедливо, но это её, эта жизнь. Не Кэмпбеллов, не её детей, не её мужа, не мира, а её собственная, полная стрижек, странных растений и книг, которые она ещё не читала, мечт, которые ей ещё предстоит осуществить. Нужно освоить смартфоны, разобраться с интернетом. И всё же раны должны заживать. И всё же время должно идти своим чередом. Прокладывать путь в новом мире — тяжёлая и мучительная работа. Поэтому она читает, учится, ухаживает за садом, просматривает объявления о работе в городе и тщательно выстраивает свою историю. — Теперь ты официально наша кузина, по документам, — говорит Сэм, кладя на стол её новенькие водительские права и карточку социального страхования. Они хорошо постарались — она не может сказать, что это подделки, и, вероятно, не смогла бы без увеличительного стекла и специального оборудования. — Мы тебе и дату рождения новую придумали… Мэри недоверчиво смотрит на свои права. — 1996? — И новую фамилию. Хотел взять Кэмпбелл, но подумал, тебе, наверное, лучше держаться подальше от нашей дальней родни. Она берёт в руки права, смотрит на них, изучает их. Её неулыбчивое лицо смотрит в камеру, её подпись скопирована в миниатюре. К её имени добавлена девичья фамилия матери. Мэри Сандра Джонс. Дата рождения: 05.12.1996. Голубые глаза, светлые волосы, без очков. И несколько лестных цифр о её росте и весе. — Спасибо, — выдавливает она. —Простите, просто это… странно. — Родиться после своих детей, стать кузиной вместо матери. Её жизнь сдвинулась назад, на один шаг вниз по лестнице. — Если тебе от этого станет легче, его новый день рождения в 2002 году, так что ты всё равно не самая младшая, -— говорит Сэм, наклоняя голову в сторону Адама, который отмахивается от него, не отрываясь от журнала о садоводстве. — «Дети 90-х помнят», — нараспев произносит Адам, и, видимо, это что-то значит, потому что Сэм закатывает глаза. — В любом случае. Ты можешь взять мою машину, э-э… купить пива, найти работу, если хочешь… — Сходить в аптеку, — добавляет она, просто чтобы увидеть выражение его лица. —Эм, — произносит Сэм, явно растерянный. — На самом деле, я и правда хочу найти работу. Думаю, мне пора войти в рутину. — Это… это здорово, мам. Скажи, если помощь понадобится — с резюме или чем-то ещё. И, эм, иногда они проводят тесты на наркотики. Так что… — Милый, твоему отцу и мне было по пятнадцать во время Вудстока. Я не настолько наивная. И это легально здесь. — Мама. — Расслабься, Сэм, — она похлопывает его по руке. — Со мной всё будет в порядке. — Слова слетают с её губ, и она понимает, что половина домочадцев всё ещё не дышит, ожидая наступления ночи, когда они обнаружат её пригвождённой к потолку, охваченной огнём и кровью. Может быть, именно поэтому Сэм не до конца верит ей, даже если доверяет ей полностью. Сколько времени им понадобится, чтобы поверить, что она здесь навсегда? *** Хотя она ощущает себя старше всех вокруг, выглядит Мэри всё ещё как двадцатидевятилетняя женщина, и в местной библиотеке это вызывает разные реакции. — Тебе стоит записаться на курсы работы с компьютером, — говорит Дин. Таким тоном, который означает: «Ты запишешься на курсы работы с компьютером, чтобы больше не спрашивать меня, как открыть свою электронную почту». Пожилые люди, бабушки и дедушки, одинокие вдовцы, осторожно набирающие текст одним пальцем, поначалу принимают её за одну из библиотекарей, а затем с облегчением узнают, что она такая же «молодёжь», которая тоже не умеет пользоваться техникой. Библиотекари, кажется, немного обеспокоены, что она только что сбежала из какого-то культа, но это лишь делает их мягче и подчеркнуто ненавязчивыми. Она заводит друзей — миссис Галлоуэй, семидесяти шестилетняя вдова, которая каким-то образом чувствует её боль, даже если не знает точно, что произошло, мистер Браун, который приносит ей черенок сирени из своего сада, когда она на первом знакомстве говорит, что любит заниматься садоводством, Рита, библиотекарша с короткой стрижкой, на свитере которой всегда множество ярких значков, и которая оживлённо жестикулирует, объясняя что-то на экране проектора. По воскресеньям они собираются вокруг компьютеров и по очереди кликают мышкой, печатают текст, пока Google, Wikipedia, электронная почта и текстовые редакторы не перестают казаться такими сложными. Это почти её любимое время недели, потому что её одноклассники такие же «выпавшие из времени», как и она сама, всё ещё догоняющие, всё ещё задающиеся вопросом, куда делось всё это время. И то, что она знает все фильмы и песни из их детства, тоже не повредит, «Завтрак у Тиффани» и «Смешная девчонка», «Роллинг Стоунз», «Кинкс». Ей приходится прилагать огромные усилия, чтобы не вспоминать о переменах шестидесятых и семидесятых, как будто она была там вместе с остальными. Она просит их рассказать ей истории об Элвисе, о дискотеках, о временах, когда у всех были длинные волосы, и о том, как они дали миру шанс, и получает это и многое другое: маленькие радости и печали, которые перекликаются с большими, марши и похороны, лекарства и свадьбы. Мэри знает, что мир шире, чем это, жестче, чем это, что он включает в себя гораздо больше всего, чем она может представить, но ей начинает казаться, что, узнав то, что знает она, эти люди сказали бы ей одно и то же: мир больше, чем твоя жизнь. И это то, на что она надеялась всё это время, но ощущается это иначе. Мягче, менее ярко и остро. Меньше похоже на то, как смотришь прямо на солнце, и больше похоже на то, как смотришь вниз на внезапно открывшуюся перед тобой зелёную долину. — Это просто по-другому, понимаешь? —говорит она однажды, раздражённая бесконечными кнопками и неуклюжестью своих пальцев. — Я думала, всё будет по-другому, и я рада, что это не так, но… это всё новое, и я не думала, что это будет так сложно. Рита кивает, глядя на меня большими понимающими карими глазами, и говорит: — Я знаю. Это тяжело, но оно того стоит, тебе не кажется? —А потом: — Можно я тебя обниму? В ту ночь, в уединении душевой, она выплакивает своё сердце, но на этот раз это не поток слёз от горя, это странная, бурлящая смесь счастья, облегчения, растерянности и любви. Джон, — думает она. — Кажется, я готова. Но к чему — она всё ещё не знает. *** Со временем Рита вербует Мэри на работу в библиотеку — в основном расставлять книги по полкам и направлять людей в нужные залы для занятий и мероприятий. Это работа с частичной занятостью и платят там не особенно много, но зато есть, что добавить в резюме, и она может видеться со своими коллегами. По воскресеньям она ездит с работы к миссис Галлоуэй на ужин, где собираются все, кто посещает курсы по базовым компьютерным навыкам, чтобы обменяться последними техническими советами и новостями из жизни. Жизнь приобретает более текучий ритм, переливаясь и отступая вокруг клумб, библиотечных карточек и лампочек. Денег у них немного — Мэри вносит посильную долю, но этого всё равно недостаточно, чтобы разбогатеть, особенно, потому что, если взглянуть под определённым углом, всё, чем они по-настоящему занимаются, — это охота. Всё, что они зарабатывают, так или иначе возвращается обратно в неё. И чем дальше они продвигаются в расследовании дела с оборотнем, тем больше Мэри думает, что, возможно, ей придётся присоединиться к ним. Не полностью, не в каждой вылазке — скорее всего, они не захотят этого, даже если она предложит, потому что они уже теряли её однажды — но, по крайней мере, она может подсказать им, как снизить риск заражения ликантропией и, ну, смерти. Так что между сменами, между совместными домашними обязанностями, она показывает им освящённый коллоидный серебряный спрей, как ставить ловушки с туманом, как распознать более тонкие признаки ликантропии. Читает журнал Джона, делает мысленные заметки о том, чего он, похоже, не знал, проводит пальцами по лёгким вмятинам на странице, где его ручка оставила следы, ощущая подступающую тошноту. Когда она говорит, что собирается присоединиться к ним, это происходит за ужином: сладкий картофель, цуккини, паста, жареная курица. Почему-то никто не возражает, наступает короткая пауза, и затем Дин говорит: — Хорошо, мам, —кивнув серьёзно. А Сэм кидает ей быстрый полуулыбку, как будто не знает, стоит ли ему это принимать всерьёз, но хочет, чтобы она знала, что он не собирается спорить. А Адам просто просит Сэма передать соль. Она невольно выдыхает, не зная, что сдерживала дыхание, когда они начинают спорить о том, как Дин разрезает тёмное мясо («Сэм, ты вегетарианец, твоё мнение не учитывается!»). Пугает, как легко ей всё ещё даётся подготовка. Раньше она бегала, отжималась, но теперь — после двух детей и после того, как душа её будто выгорела дотла — она не делает всего этого. Вместо этого выставляет пустые пивные банки во дворе, включает на колонке Twisted Sister, стреляет по банкам в сторону леса, вспоминая, как правильно держать запястье и плечо. Это требует практики, но всё приходит само собой, как езда на велосипеде. Однако изготовление взрывчатки она полностью оставляет на Сэма и Дина. У них было больше времени для практики в этом, чем у неё, и она не собирается явиться на работу, покрытая серебряной пылью, если что-то пойдёт не так. Ночь полнолуния наступает слишком быстро. Не успевает она опомниться, как они набивают багажник «Шевроле» оружием и разными устройствами, и она сидит на заднем сиденье рядом с Адамом, направляясь через штат в заброшенный дом, когда наступает сумерки. Перед выходом они снова обсудили план: осмотреть дом, при необходимости устроить отвлекающий манёвр неподалёку, чтобы выманить оборотня из дома, расставить ловушки, дождаться его возвращения, а затем устроить ему весёлую погоню через смертельный туман, чтобы они могли выстрелить. Это не идеальный план, но с монстрами, которые ближе к людям, чем к животным, идеальных планов не бывает. Оборотня нет дома, и Сэм вздыхает с облегчением, прежде чем они начинают устанавливать свои бомбы-растяжки. Адам сказал, что бомбы с фрикционным приводом, а затем, что это, по сути, мощные хлопушки для вечеринок, и максимум, что они могут сделать, — это сильно обжечь руку. Что не самый большой риск, которому она когда-либо подвергалась. Как только они закончат расставлять ловушки, им останется только ждать, и они займут стратегические позиции, чтобы провести монстра через как можно больше растяжек, прежде чем заманить его к входной двери. Сэм считает, что запах концентрированной человеческой крови рано или поздно приманит монстра обратно в его логово, поэтому он уходит на свой пост, а остальные ждут. И даже Адам уже опытный в этом деле, так что она в итоге слушает, как он с Дином обсуждают серии своего научно-фантастического шоу, которое они смотрели накануне, должна ли женщина с татуировками рассказать главному герою о своём загадочном прошлом в насильственном космическом сопротивлении, что они бы сделали с тем странным синим инопланетным оружием. Оборотень появляется почти без предупреждения. Они постарались установить датчики приближения, Сэм снаружи на рации, следит за территорией из-за дерева, задачу, которую изначально они пытались поручить ей, но потом передумали, когда она переплюнула всех, кроме Дина, в меткости. В рации в руке Дина — резкий треск, отчаянный голос Сэма, и затем сзади с грохотом распахивается дверь, и доносится звериный рёв. Она первой слышит оборотня. Дин ближе всех к задней двери, поэтому она слышит, как он кричит и стреляет два раза, прежде чем топот шагов чего-то гораздо большего и тяжёлого прерывается серией громких выстрелов. Оборотень воет от боли, когда ловушки распыляют на него серебристый туман, который попадает ему в глаза, нос и рот, и она почти чувствует себя виноватой за то, что они используют ловушки, но потом она вспоминает о двух мёртвых детях в соседнем городке. Дин кричит: «Вперед, вперед, вперед!», и она слышит, как Адам выкрикивает что-то оскорбительное и едва разборчивое в адрес оборотня, прежде чем нырнуть за угол, где она прячется. БУМ-БУМ-БУМ, и зверь снова воет. Когда она наклоняется вперёд, чтобы посмотреть, её глаза расширяются. В нём семь футов роста и полтонны мышечной массы, он брызжет кровью и слюной, извиваясь и царапая собственное лицо в облаке серебра. Она видит, как его мягкие ткани пузырятся и плавятся, и чувствует запах горелой шерсти. Но это длится всего мгновение, прежде чем он снова улавливает их запах и с рёвом выскакивает из коридора с такой силой, что отбрасывает полусгнивший диван к стене. Мэри встаёт, пока он пытается прийти в себя, и Адам прикрывает её от двери в фойе, когда она прицеливается и стреляет. Серебряная пуля вонзается в бок оборотня. Она попыталась попасть в сердце через грудную клетку, но оборотень корчится от боли и непредсказуемо двигается, поэтому она просто перепрыгивает через растяжки и кричит: — Давай сюда, ублюдок! Оборотень мчится прямо через оставшиеся четыре ловушки, которые срабатывают, выпуская серебро, вонзаются в запутанную шерсть и прожигают десны, глаза и открытые раны, как кислота. Но он уже научился, и вместо того, чтобы остановиться и залечить раны, существо слепо качается вперед, его конечности с силой размахивают по ширине коридора, способные сломать ей позвоночник, если попадут. Дин появляется у него за спиной, уворачиваясь от хвоста, выпуская две пули в потолок и одну в плечо, пытаясь попасть в голову. Зверь разворачивается и бросается на него, сбивая с ног. Позади них она слышит, как Сэм вбегает в фойе. В промежутке между ударами сердца, прежде чем она успевает прицелиться, Адам исчезает рядом с ней и появляется перед оборотнем, отбивая смертоносный взмах его когтей прикладом своей винтовки. Дин откатывается в сторону, пока зверь отвлекается. Ещё удар — промах. Ещё — Адам уклоняется, миллиметры решают всё. Но удача кончается: оборотень разворачивается, бросается, Адам ловит удар на ствол, но сила такая, что винтовку выбивает, и он летит в стену. К тому времени Дин уже на ногах, а Адам свободен, и когда зверь снова поворачивается, одна серебряная пуля пробивает ему сердце, а другая рвет его пасть и проходит через заднюю часть черепа. Черная кровь брызжет на потолок. Зверь рухнул на пол огромной кучей клочковатого меха. Дин пинает его раз, другой, чтобы убедиться, и бросается к Адаму. — Эй. Ты в порядке? Можешь встать? Адам поднимается, держится за руку, бледный как мел. —Я в порядке. Думаю, рука сломана. Дин смотрит на него, затем морщится. — Чёрт. Сэм, можешь позвонить доктору Чейни? — Всё настолько плохо? — Да, — кричит Адам напряжённым голосом. — Не хорошо. Очень плохо. Можешь процитировать меня. — Ладно, мелкий. Вставай. — Он выводит Адама из дома и усаживает в машину. Мэри следует за ними по пятам, поднимает брошенную Адамом винтовку и закрывает за ними дверь. Проходя мимо, она внимательно осматривает рану. Рука слегка искривлена. Он придерживает её, прижимая к животу, сосредоточенно дыша через нос. Он прижимает её к животу и целенаправленно дышит через нос. Мэри открывает багажник, несколькими быстрыми движениями разряжает винтовку и укладывает её в потайное отделение, ссыпая патроны обратно в коробку. Она достаёт аспирин из аптечки, захлопывает багажник, высыпает четыре таблетки и протягивает открытую ладонь через окно. Адам не спорит, глотает их все сухими, его лицо становится бледным, как мел. Сэм заканчивает разговор по телефону и устраивается на заднем сиденье рядом с Мэри, а затем Дин сворачивает в глубь леса. Доктор Чейни не врач, узнаёт она. Доктор Чейни — ветеринар. — Ветеринар, — устало говорит Сэм. — Лечит в основном сельскохозяйственных животных, не только лошадей. — Он когда-нибудь раньше лечил человека от переломов костей, Сэм? — Я не знаю, мам. Но у него большой опыт в наложении швов. — Ты позволяешь человеку, который сует руку в коровьи задницы, зашивать тебя? Он беспомощно пожимает плечами. — Лучше, чем то, что я делал раньше: зубная нить, виски и позитивные мысли. — Ты сам себе накладывал швы зубной нитью? — Она была без воска! — Заткнитесь там! — раздаётся голос Чейни из так называемой операционной. — Я не могу творить свою чёрную магию в таких условиях. Сэм, невероятно, но понижает голос. — Хочешь сказать, ты с дедом никогда не занимались всякими мутными кустарными методами? — Мутные кустарные методы — это то, чем бабки занимаются на сельской ярмарке. Мой отец договаривался с бывшими военными врачами с дипломами по человеческой медицине, Сэм. А аптечку мы набивали настоящими наборами для швов, которые мама стащила из клиники. — То есть украсть из клиники — это, по-твоему, лучше, чем обратиться к проверенному ветеринару? Наверное, именно в этом и заключается материнство, думает она в полном смятении. Они ведь ни черта не знали о семейном деле, пока не нырнули в него с головой. И кто знает, чему их научил Джон, какой безумной фронтовой медицине. Адам выходит из «операционной», полностью упоротый, со шиной на руке, с бумажкой с дозами и с вымотанным Дином за спиной. Чейни идёт следом, снимает латексные перчатки и бросает их в контейнер для биоотходов. — Всё оооокей, — говорит Адам с самодовольным видом, размахивая рукой так, как явно не должен. — Коневод починил мне руку. Йо-хо! — Приведите его через два дня, наложим гипс, — говорит Чейни. — И… ну, через час-другой он будет в порядке. У него там мой рецепт на обезболивающие. — Спасибо, док, — говорит Сэм, передавая ему пачку денег, которой, похоже, не хватит даже на рентген, но Чейни только улыбается и суёт их в карман халата. — Адам, не трогай это. Адам перестаёт крутить фигурку лошадки на стойке и выпрямляется, возмущённо: — Я и не трогал. Дин свистит: — Господи. Что ты ему вколол, и можно мне тоже? — Не притворяйся, будто не знаешь, где достать закись азота. А теперь убирайтесь. Мне через три часа нужно осматривать овец. — Спасибо, — громко говорит Адам, пока Сэм вытаскивает его за дверь. Дорога домой оказывается адом. Оказывается, младший брат ужасно переносит наркоз и пользуется случаем, чтобы вести себя как полный идиот. — Прекрати. — Дин шлёпает его по рукам, убирая их от панели. Тут зона, закрытая для упоротых дебилов. — А ты никогда не думал заменить кассетник на CD-плеер? — Он всё ещё тянет слова. — Твои кассеты все убитые. Из-за них Эксл Роуз звучит ещё хуже, чем обычно. Дин указывает на него пальцем, не отрывая взгляда от дороги. — Возьми свои слова обратно прямо сейчас. Адам закатывает глаза. — Эй, я же не просил тебя ставить блютуз, да? — Это кощунство. — Дин выглядит так, будто его сейчас вырвет. — Ты извращённый человек с извращёнными мыслями. Она пытается не рассмеяться и прикрывает рот рукой. Сэм перехватывает её взгляд, ухмыляется и беззвучно говорит: «Обдолбанный в хлам». Потом Адам говорит: — Сэм, когда мы вернемся, ты должен попросить его вернуть тебе глаза. Улыбка сползает с его лица. — Всё в порядке, чувак. У меня есть глаза. — Я просто говорю, потому что иногда у тебя их нет. — Я знаю, — Сэм наклоняется вперёд и кладёт руку на плечо Адама. — Эй. Мы вернулись, хорошо? Мы больше не там. Адам отмахивается: — Я знаю. — Да. Помни про помидоры. Он качает головой: — Знаю, знаю… Просто… чёрт, наркоз сделал меня тупым. — Нет, ты всегда был тупым, — радостно говорит Дин. Мэри смотрит на него с укором: — Будь добрее. — Есть, мам. Адам очень долго смеётся, опускает стекло и подставляет лицо ветру. Сэм подыгрывает ему. — Что тут смешного? В зеркале она видит его лицо — широкая улыбка, глаза блестят, когда отражают свет фар. — Я счастливый ребёнок, — объясняет он. — Мне больше никогда не придётся слушать свою маму. *** Позже она берёт Сэма за руку, усаживает его, заставляет рассказать всё, даже несмотря на то, что он не хочет. Он не смотрит ей в глаза, всё время косится в сторону лестницы, к комнате Адама. Эта история ни добрая, ни справедливая. В ней нет счастливого конца. Она просто затухает в самом конце, утекая в ад, как ручей, который медленно превращается в струйку и уходит в землю, чтобы снова появиться где-то далеко. Сэм винит себя, хотя не говорит этого, она не знает, прав ли он, но понимает, что это ничем не поможет, только причинит ему ещё больше боли, поэтому держит его руки в своих, большим пальцем гладит запястье. Он боится, что она подумает о нём после всего. Боль есть, и всегда будет, и она не знает, почему думала, что её не будет. Может быть, это была просто фантазия. Она вытирает слезы Сэма с его лица, жалея, что не смогла увести Джона подальше от войны до своей смерти. Что не любила его больше, не была лучше. Думает о том, как её возвращение стало сюрпризом несколько месяцев назад, как её сыновья были так рады любить её и быть любимыми в ответ. А теперь они — всего лишь груда осколков, которые пытаются найти те, что подходят друг к другу. А потом есть Адам, которому ангел пообещал мать, который перестал ждать её, который чуть не перестал ждать братьев. И теперь она понимает, почему он всегда наблюдает, но отстраняется. Она — живое напоминание о предательстве, о падениях, о том аду, который он пронёс без причины. И она не знает, может ли сделать что-то, чтобы помочь ему, кроме как уйти. Она любит Сэма, Дина и даже Кастиэля, потому что они позволяют ей это. Она может помочь им исцелиться, они залечивают её старые раны, о которых она даже не подозревала. Но раны Адама —это всё, что у него осталось от его матери, и теперь, когда он больше не «один из трёх» со своими братьями, он, должно быть, чувствует... ну, она не знает. Просто всё это должно было произойти в другом месте, и все они должны были быть… Поздно вечером, под стрекот сверчков, Мэри молится Гавриилу в саду, рядом с кустами помидоров. Спрашивает его, почему это была она, чему он хотел их научить, думал ли он вообще об этом. Думал ли о том, как это будет для неё, когда он вёл её обратно. Ублюдок. Он ничего не отвечает. *** В ту же ночь, после случая с оборотнем, Сэм уезжает, сжигает тело и полуразрушенный дом. Дин обсуждает детали с Касом, прежде чем тот снова уходит разбираться с делами на Небесах. Он садится за обеденный стол с материалами их исследований, пытается собрать кусочки информации, которые не складывались в единую картину до того, как они убили эту тварь. Адам в основном бродит по дому, глотает обезболивающее и жалуется на свою повязку. Когда они все собираются вместе для обсуждения, Адам уже в гипсе, а Дин явно не в духе, так что в итоге Мэри говорит за всех. Через несколько минут она понимает, что упускает что-то важное, и во время паузы оценивает ситуацию. Дин сложил руки на груди, Адам выглядит равнодушным, а Сэм словно застрял в нейтральной зоне рядом с ней. — Я думаю, нам стоит ещё раз пересмотреть стратегию, — говорит Дин с уже явно принятым решением. — Протокол. Потому что, похоже, мы не продумали последствия отклонения от плана, и эти последствия включают в себя больничные счета. — Ветеринарные счета, - бормочет Адам себе под нос. — Да, я понял. Мы можем двигаться дальше? — Мы сможем двигаться дальше, когда я буду уверен, что ты снова не окажешься в гипсе или ещё где-нибудь. Он усмехается. — Это больше не повторится. Избавь меня от лекции. Дин в ярости перебивает его. — Тогда, когда ты начнёшь быть внимательным? Я захожу первым и выхожу последним. После зачистки здания ты остаёшься снаружи. Ты знаешь это. Что, чёрт возьми, с тобой происходит в последнее время? Адам стискивает зубы и смотрит прямо в глаза Дину. — Ничего. — Чушь собачья. — Ничего, — повторяет он, пожимая плечами с видом обороняющегося. — Я допустил ошибку. Ну, струхнул, наверное. — Тогда ты не будешь участвовать в делах, пока не поправишься. Здесь достаточно работы по дому. И так с этой рукой ты выбыл на шесть недель. Адам выглядит так, будто хочет сказать что-то ужасное, но он прикусывает язык, делает глубокий вдох. Говорит: — Да пошёл ты. Отлично. — Он встаёт и выходит из комнаты, стараясь казаться невозмутимым, но его выдают ссутуленные плечи. Сэм вздыхает с другого конца комнаты и закрывает свой блокнот. — Не нужно наезжать на него за то, что он пытался тебе помочь, Дин. Дин поворачивается к нему: — Это могло привести к его гибели без всякой причины. У меня всё было под контролем. — Ты понимаешь, что сейчас делаешь точно то, что делал с нами отец? Он уже знает, что поступил рискованно и глупо. Он будет принимать осознанные решения, которые тебе не понравятся. Если ты хочешь остановить его в следующий раз, тебе нужно понять, почему он считает, что это того стоило. — О, а ты понял? Рот Сэма сжимается в тонкую линию. — Просто дикое предположение, но когда нас было четверо, он был четвёртым по приоритету. Теперь, когда нас пятеро, он пятый. Может быть, он не ожидал, что до конца своих дней будет постоянно занимать последнее место. — Это неправда, - говорит Дин, но даже Мэри видит, что он не верит своим словам. Он опускает руки. — Чёрт. Она размышляет, должна ли она вмешиваться в их споры, может ли она в них участвовать. Заработала ли она это право? — Я просто не хочу, чтобы он пострадал из-за меня. Снова. Но что она могла бы сказать? У неё с Джоном были куда более жестокие ссоры, чуть не разрушившие их брак. Братья десятилетиями учились понимать друг друга без своих родителей, учились идти на компромиссы. Они могут говорить так, как её поколение не могло себе позволить. — Он вернулся, потому что любит тебя, Дин. Ты его не заставлял. Это не твоя вина. Её сыновья гораздо добрее, чем она. Без неё и без Джона они были свободны. — Просто это было… слишком близко. Очень близко. Я… я подумал, ты знаешь… это не в первый раз, когда он пострадал из-за меня. Он имеет в виду Ад, конечно же, думает она. И она знает, что Дин не будет говорить о некоторых вещах, что он хранит тайны, как и его родители, но Сэм помогает ему хранить их. Кастиэль помогает ему хранить их. Она вспоминает, сколько раз просыпалась посреди ночи и слышала тихое гудение телевизора, видела свет из-под двери. Те случаи, когда она и Адам неловко расходились на кухне в синеватой предрассветной темноте, когда ни один из них не мог спать. Она думала, что у них одна и та же проблема — кошмары. А всё это время он воспринимал её как конкуренцию за место на диване рядом с братьями. Абсурдно, думает она. Это она здесь лишняя. Мэри оставляет сыновей в их всеобщем горе, поднимается на второй этаж, рука тяжёлая на перилах. Дверь Адама закрыта, поэтому она дважды стучит, тихо зовёт. — Адам? Это Мэри. Можно войти? Молчание, такое долгое, что она уже решает, что он её игнорирует. Она почти разворачивается, когда слышит шаги, раз, два, три, и дверь открывается. Он смотрит на неё сверху вниз, лицо непроницаемое, затем трет лоб и отходит в сторону. Впервые с тех пор, как она появилась в этом доме, она входит в комнату Адама. Она почти не изменилась, только на тумбочке теперь лежат другие книги, а корзина для белья почти пустая после дня стирки. «Птицы Индианы». Потрёпанная старая бейсболка с логотипом TC. Справочник овощевода. Она закрывает дверь за собой и садится на стул у стола боком, обхватив спинку руками. Смотрит, как он садится на кровать, матрас скрипит под ним. — Обезболивающее помогает? — Да. Уже не так плохо, как было. — Он поводит рукой, вероятно, хотел бы согнуть её, если бы мог. — На самом деле, самая большая проблема в том, что она чертовски чешется. — У меня был гипс, когда мне было тринадцать. Мне сказали, что если начинает чесаться, можно почесать другую руку. Это немного помогало. Он пробует. — Хм. Спасибо за совет. Они сидят молча, пока Мэри не спрашивает: — Он всегда так с тобой строг? — Нет. Я имею в виду, что иногда он ведёт себя как придурок, но Сэм тоже. У меня тоже было много моментов, когда я вёл себя как придурок. Думаю, просто у нас неблагополучная семья. Уголок её рта поднимается. — Хорошо сказано. — Эй, э-э… тебе не нужно за мной присматривать. Я в порядке. Всё уляжется через день-два. — Вот опять он за своё. Закрывается. Не то чтобы ей раньше было всё равно, просто она никогда не знала, что делать. Поэтому она не мешала ему, потому что кто она такая, чтобы указывать ему, что делать? Не его мать, не его семья. Не его друг. Но на этот раз она не собирается уходить так просто. — Ты, наверное, прав. Но это не значит, что я не могу проверить, как ты после того, как поругался с братьями. Может, я не твоя мама, но я всё равно мать. Это то, что я должна делать. Вернее, должна была делать. Он смотрит на неё пронзительным взглядом, не совсем злым, но близким к этому. — Может, для своих детей. Половину времени ты смотришь на меня, как на какого-то соседского сопляка, которого оставили у вас на день, и вдруг я перестаю быть их братом. Как обычно, чёрт возьми. — Адам… Он качает головой. — Слушай, ты их мать, не моя. Меня это устраивает. Наверное, странно делить своё пространство с внебрачным ребёнком покойного мужа. Для меня странно делить своё пространство с кем-то, кто похож на мою покойную маму. — Его плечи сжимаются. — Не пойми меня неправильно, это круто, что ты здесь. Мне жаль, что я не знал Джона лучше или что-то в этом роде. Наверное, неприятно слышать, как я говорю о нём, будто он был просто никчёмным алкоголиком, который никогда не заботился ни об одном из своих детей. Но, с другой стороны, мы с ним не были семьёй. Я провел с ним один день. Моя мама провела с ним целую неделю. Он любил тебя, Сэма и Дина. Вы были его семьёй. Так и должно быть, верно? Так что… обязательств нет. Тебе не нужно вести себя так, будто они есть. Он знает, на какие кнопки нажимать. Возможно, это знак того, что её материнские инстинкты всё ещё живы, когда она чувствует, как его слова жалят, а потом уносятся, как капли дождя на порывистом ветру. — Я должна быть на двадцать пять лет старше Дина, — говорит она, положив подбородок на руки. — Всё идёт не так, как должно. Но это не обязательно плохо. Может, я бы всё ещё больше испортила, если бы была здесь всё это время. На самом деле, я думаю, что уже разочаровала этих двоих. И тебя. Не как мать, а как друг. Адам пожимает плечами, опускает глаза и теребит здоровой рукой шнурок на капюшоне толстовки. Просто ребёнок. Ей всегда приходится напоминать себе: просто ребёнок. — Всё в порядке. Тебе не нужно это делать. Я взрослый. Иногда люди просто не ладят. И он, возможно, говорит это искренне, но она видела, как его глаза следят за каждым её движением, когда она с сыновьями. Видела тщательно скрываемую потребность в его взгляде, когда она убирает волосы Сэма за ухо или щипает Дина за щёку, дразня его. Адам никогда не обращался к ней за советом, за поддержкой или за утешением, и она никогда не предлагала, потому что было ясно, что он чувствует, будто позволить ей быть рядом — это предать его собственную мать. Но она знает, что он возвёл эти стены из-за её нерешительности и осторожности по отношению к нему в те первые дни. Он чувствовал дистанцию, которая сохранялась между ними, и интерпретировал её как отвращение. Наверное, решил для себя уже много месяцев назад: "Она меня ненавидит." Она не может этого выносить. Он не её сын — он ясно дал это понять неоднократно, но это не значит, что она должна позволить призраку Джона стоять между ними. Мэри встаёт, подходит к кровати и садится рядом с ним. — Адам, посмотри на меня. Он поднимает глаза. В них легкая настороженность. Он что-то ожидает, готовится к какому-то удару. Она осторожно кладёт руку ему на плечо, словно перышко. Нежно она говорит: — Я не ненавижу тебя, Адам. Я всё ещё пытаюсь во всём разобраться. Я не знаю, остаюсь ли я чьей-то матерью. Я люблю своего мужа и ненавижу его за то, что он сделал со своими детьми. Всё это… ново. И мне жаль, что я оттолкнула тебя. Я была напугана и растеряна и думала, что если дам нам время, то пойму, кем мы должны быть друг для друга. Наверное, мне стоило просто спросить. Адам смотрит на неё оценивающе, размышляя. В конце он снова опускает взгляд. — Да. Прости. Мы почти ровесники, а я веду себя так, будто я менее взрослый, чем ты. Я тоже мог бы спросить. — Мы можем начать всё сначала? Познакомиться поближе, попробовать стать друзьями? Уголки его губ приподнимаются, хоть он и старается это скрыть. — Да. Думаю, это было бы круто. Мэри улыбается ему в ответ, сжимает его плечо и отпускает. — Спасибо, что выслушал меня. — Без проблем. — На этот раз он по-настоящему улыбается. Затем: — Эй, — и он вскакивает с кровати, хватая со стола перманентный маркер. Он протягивает его ей, снимая повязку, чтобы предложить ей свою руку. — Подпишешь мой гипс? Она пишет свои инициалы М.В. рядом с его локтем, а затем рисует рядом с ними маленький символ мира с лепестками цветов вокруг круга, как они делали в детстве. Сила цветов. Адам переворачивает руку, чтобы посмотреть, и снова улыбается, совсем чуть-чуть. Может быть, впервые она стала причиной его счастья. — Круто. *** В течение следующих шести недель на его гипсе появляется всё больше подписей. Д. В., С.В. конечно же, с молнией AC/DC между ними. Кастиэль настаивает на том, чтобы нарисовать на гипсе защитный сигил вместо того, чтобы писать свои имена. Мэри тихо удивляется количеству гостей, которые теперь к ним приходят, на руке Адама появляется целая коллекция имен. Кайя пишет своё имя внутри мысленного облачка над человечком, нарисованным в виде палочек, а Пейшенс тайком подписывается под рисунком Кайи. Её отец неподалеку выводит свои угловатые буквы. Гарт оставляет свою подпись на большом пальце Адама рядом с грубой кляксой, которая, по его словам, является носком. Джоди рисует смайлик на тыльной стороне его запястья. Адам даже позволяет некоторым участникам компьютерных курсов оставить свои пожелания. Мистер Браун дарит ему телескопическую указку, которой он тут же начинает чесать свою обездвиженную руку. И появляется ещё множество других надписей и рисунков покрывающих его гипс, пока не начинает казаться, что весь его класс в старшей школе сошёл с ума с маркерами в руках. Это именно то, что она была бы счастлива видеть у своего сына, когда он рос, — доказательство дружбы, того, что он был принят в мире с радостью. Если бы она могла дотянуться до Небес и передать Кейт Миллиган всего одно изображение, это была бы эта рука в гипсе — неоспоримое доказательство добра в жизни её сына, любви. Почти трагедия, когда Чейни снимает гипс. Но всё, что говорит Адам: — Ну, это было чертовски ужасно, — а потом: — Посмотрите на мою руку, боже, мне придется заниматься физиотерапией миллион лет. Они везут его домой, и всю дорогу он размахивает своей слегка атрофированной рукой, словно хочет убедиться, что она всё ещё на месте. В последующие недели, когда он говорит, что хочет что-то сделать, Дин требует, чтобы они поборолись за это, зная, что он не сможет победить, а Адам ходит по дому и пассивно-агрессивно тренирует руку, как будто запрет поднимать пакеты с продуктами — это отказ в поездке в Диснейленд. — Ты хочешь поехать в Диснейленд? Потому что мы, чёрт возьми, поедем, если ты заткнёшься, — говорит Дин после очередной порции ворчания. — Я куплю тебе мышиные ушки и всё остальное. Запихну тебе в глотку гигантскую ножку индейки. В итоге они не едут в Диснейленд - Мэри бросает один взгляд на цены билетов и чуть не выплевывает свой кофе (“Раньше это стоило тридцать долларов!”), и Адам заверяет её, что он всё равно не любитель тематических парков, — но дурацкие мышиные ушки появляются у него на день рождение, и они настаивают на том, чтобы он надел их к ужину. Что-то в нём расслабляется, словно мышца, которая больше не напряжена, или дверь, которая перестала заедать. Его улыбка становится шире, а реплики — острее. Наблюдая за тем, как они с братьями спорят на диване о новых фильмах «Звёздных войн», она понимает, что в чём-то он больше похож на Дина, в чём-то — на Сэма, а в чём-то — ни на одного из них. Раньше она не замечала, но теперь они действительно братья, или, может быть, стали ими снова. И тогда она осознаёт: это, наверное, значит, что и она сама начинает быть собой — новой Мэри, или самой старой версией себя. И именно так они все в конце концов найдут, как им вместе существовать. *** Когда от урожая остаётся только девять огромных банок с пастой и маринованными огурцами, а кухонные полки завалены пучками сушёных трав, наступает конец ноября, в доме начинают говорить о Рождестве. Мэри больше всего интересует, что скажет Кастиэль, и она спрашивает его, реальна ли история возникновения Рождества. — Да, это правда, — говорит он, — но последствия оказались не такими, как хотел наш Отец. Она обдумывает это, а затем спрашивает: — А эльфы и мишура тебе нравятся? — Заимствованные языческие символы обладают своим очарованием. — Он сдаётся, когда она хмурится. — Многие из вас воспринимают это как передышку перед Новым годом. Я могу это оценить. Я понимаю, что нужно отдыхать. Он всё время выглядит усталым, поэтому она верит его словам. Оказывается, главным сторонником праздника в их доме является Сэм. Дин немного ворчит по этому поводу, но настаивает на том, чтобы готовить рождественский ужин («Что, чёрт возьми, за рождественский бургер, Дин?» — стонет Адам) и никому не раскрывает деталей своих планов. Сэм же только закатывает глаза и отталкивает всех локтями, когда приходят посылки, чтобы первым добежать и унести секретные покупки к себе в комнату. Мэри помогает детям и пожилым людям в библиотеке делать рождественские поделки, а свои работы с помощью синей изоленты прикрепляет к стенам столовой и гостиной: нарисованные ангелочки из макарон с крыльями-бантиками, бумажные гирлянды, снежинки из кофейных фильтров, снеговики из яичных коробок, витражи из папиросной бумаги красного, зелёного и золотого цветов. — Можно подумать, что у нас в доме ребёнок, — шутит Сэм, приклеивая к окну ещё одну снежинку. — Я помню, как делал такие в первом классе. Мэри не говорит ему, что она тоже их делала. В первый школьный год Дина. Она решает, что хотя бы раз у них должна быть настоящая ёлка, потому что та, что они с Джоном когда-то купили в Sears, была складной металлической, с иголками из крепированной бумаги — и вот от этой традиции она готова отказаться. Она также устанавливает правило, что каждый должен купить себе по игрушке для ёлки. («Не могу поверить, что вам за тридцать, а у вас нет коробки с праздничным барахлом», — говорит она, а Сэм смущённо пожимает плечами: «Мы ещё не привыкли жить на одном месте», — и она вздыхает и обнимает его.) У неё самой не было нормального Рождества в детстве, но она всегда представляла себе, что её детям достанется лучшее. Похоже, её роль в этой немного странной, но функциональной семье заключается в том, чтобы научить их оставлять после себя знаки жизни, постоянства, что-то, что говорит: «Я здесь уже давно», а не просто: «Я здесь». На этот раз, однако, ёлка настоящая, срубленная Сэмом, который теперь увековечен в своей лесорубской экипировке на Polaroid. Они оба покрыты мишурой, пока Сэм пытается как можно ровнее развесить купленные в секонд-хенде украшения среди гирлянд. — Думаю, это наше первое настоящее Рождество, — говорит он после того, как разбивает стеклянный шар об пол. — Ты, наверное, сразу догадалась, да? — Это другое, но рождественские праздники в семье Кэмпбеллов вовсе не были похожи на то, что показывают в фильмах. — Она приседает с щёткой, совочком и ручным пылесосом, подметая осколки с бархатной юбки под ёлкой. — Семья часто работала на Рождество. — Ну, значит, это профессиональная традиция. — Да. — Закончив с пылесосом, она начинает помогать ему с игрушками, вставляя проволочные крючки в петли ледяных сосулек и шаров. — Значит, ваш отец часто отсутствовал на Рождество? Он выглядит удивлённым её прямотой. — Обычно да. Я не думаю — ну, я только предполагаю, Дин знает лучше... но, похоже, он не считал, что есть что праздновать без тебя. — Он пожимает плечами, поднимая поднос с игрушками, чтобы украсить верхушку ёлки. — Я часто оставался с Дином. Он умел придумывать оправдания, почему папы нет. Мы прекратили только тогда, когда я накричал на него в один год — может, мне было четырнадцать? Пятнадцать? Но притворяться стало слишком больно. Особенно для мрачного подростка. Она обдумывает это. Думает о своих сыновьях, запертых в мотеле 24 декабря, обменивающихся подарками, украденными из заправок и магазинов за доллар («Золотое время», — сказал Дин без иронии). — Извини, — говорит Сэм, замирая с сосулькой в руке. — Это было… мрачно. — Нет, — автоматически отвечает она. (Дин только покачал головой. “После всех этих лет он все еще винит в первую очередь себя.) — Нет, я хочу знать такие вещи. Они — часть тебя. — Я не знаю. Это звучит так, будто мы из какого-то чёртового романа Диккенса. Слова тяжёлые, но необходимые, и в последнее время она чувствует себя более смелой, чтобы выдержать немного боли. — Тебе нечего стыдиться. Джон оказался из тех, кто оставил половину себя во Вьетнаме. Я бы хотела, чтобы он этого не делал, и чтобы у тебя были мы оба, потому что я думаю, что нам было бы лучше вместе. Но я много думала, Сэм, и, может быть, ты мог бы позволить мне взять это на себя, чтобы это стало моей проблемой? Всё, что я знаю, — что это не должно быть твоей проблемой, или проблемой Дина, или Адама. Она открывает коробку с керамическими леденцами. — Думаю, нам это не нужно. Я тоже много думал, за последние, не знаю, десять-двенадцать лет с тех пор, как он умер, и я, наверное, последний человек на Земле, который должен это говорить, но… дерьмо случается, знаешь? Если судьба существует, мы ничего с этим не можем сделать, а если у нас и правда есть свобода воли, то мы тоже не можем всё контролировать. Есть Рай и Ад, Бог и Дьявол, и нам чертовски повезло, что мы вообще смогли что-то с этим сделать. Она обходит на другую сторону ёлки, держа четыре леденца на пальцах. — Выходит, наши выборы на самом деле не имеют значения? — Думаю, что имеют. Но это как бросить камень в реку. Есть эффект, который ты видишь, и миллион тех, которых не видишь, и все они одинаково важны. Всё, что мы можем — смотреть на рябь и догадываться, что будет дальше. Мэри, закончив со своими игрушками, встает, потягивается и становится рядом с ним. Он поднимает взгляд к потолку, затем вниз на неё, его глаза влажные, и он дарит ей ту улыбку, которая говорит «всё в порядке», а не «я в порядке». — Ну, это довольно мудро, — говорит она, мягко похлопывая его по спине. Рука остаётся у него между лопатками. — Похоже, ты и правда взрослее меня. — Нет. Я думаю, ты повзрослела гораздо раньше нас. Мы не слишком хорошо учимся на своих ошибках. Особенно когда дело касается семьи. — Он кладёт руку ей на плечо. Они некоторое время смотрят на ёлку. Она выглядит так, будто её взяли со страниц из какого-то каталога универмага, вплоть до светящейся верхушки в форме звезды. — Это странно, правда? — Что ты имеешь в виду? —Я имею в виду, что я на десять лет младше тебя, и я твоя мама, и я живу здесь почти год, но я до сих пор не знаю, что должна здесь делать. — Я тоже. Она поворачивается и обнимает его. — Я очень горжусь вами обоими. Надеюсь, вы это знаете. Он делает глубокий вдох, задерживает дыхание на мгновение и выдыхает, словно пытаясь не заплакать. — Да, мам. — Ты счастлив, Сэм? Он снова улыбается и говорит: — Я думаю, что да. *** Дин и Адам - странная пара, когда дело доходит до праздников. Они вроде бы помнят, как было в детстве, но это было так давно, что они многое забыли и склонны просто придумывать, чтобы заполнить пробелы. Результат напоминает Рождество из другого измерения: рождественский бургер Дина, крепкий сидр и сигарета для Санты («Парню, наверное, нужно взбодриться после того, как его преследовали все собаки мира», — говорит Адам), «Рок-носки» (она до сих пор не понимает, что это такое), бесконечный саундтрек из ужасных диско-новинок. И всё же она думает, что это один из её идеальных дней: свернувшись на диване, ёлка мерцает в углу, слушая, как двое почти дерутся из-за видеоигры. Сэм на кухне, ищущий рецепт эгг-нога в интернете. Кастиэль обещающий сыграть для них на скрипке в Рождество, произведение, которое он сочиняет уже несколько месяцев. И всё это всё равно остаётся нечестным — столько несправедливости, столько боли, и никакого рая в конце, на самом деле. Но они ведь всё равно создают свет, правда? Весь день она то и дело касается лица, снова и снова ловя себя на улыбке. Она не помнит, когда в последний раз так улыбалась — разве что там, в Раю. К этому моменту они уже повесили свои украшения на ёлку. Освежитель воздуха от Сэма, из-за которого Дин никогда не признается, что чуть не расплакался, хотя Сэм клянется, что это была шутка, злобная голова Крампуса от Дина, чтобы отпугнуть «анти-Санту» и он настаивает, что это совсем не шутка. Морская раковина от Адама, с проделанным в створке отверстием для нитки. Он ничего не объяснил, и именно поэтому она поняла: значит, это что-то, что любила его мать. При помощи некоторых более мастеровитых сотрудников библиотеки Мэри смастерила своё украшение: вырезанное из бальзы, раскрашенную красками, украшенную стразами и цветной бумагой. Это ёлка, с попытками сделать трёхмерные ветви, крошечные украшения и подарки. В центре, словно она вырезала сердцевину формочкой для печенья, — фотография их пятерых, снятая Айлин. Они сидят за столом на веранде, улыбаются, машут фотографу. Внизу крошечными буквами напечатано: «Семья Миллиган-Винчестер-Джонс». И, может быть, это просто принятие желаемого за действительное, но когда она видит, как они проходят через гостиную и останавливаются, чтобы посмотреть на ёлку и новые украшения, ей кажется, что они тоже начинают видеть в этом всём семью. — Я не могу себе представить, чтобы кто-то подал это своей собственной семье, - говорит Адам, получив свой рождественский бургер. — Ты просто ужасный человек, и я надеюсь, ты это знаешь. — Тогда сам готовь свой чёртов праздничный обед. — Дин откусывает от своего блюда и издаёт громкий довольный звук. — Боже, как вкусно. На самом деле, это не то чтобы невкусно, просто странно и слишком много для неё: потому что в бургере три котлеты, и, по-видимому, кусочки оливок должны быть украшением, выступающие рёбра салата покрыты полосками горчицы и кетчупа, и, ну, она не совсем понимает, почему из верхней части торчит вертикально кусочек маринованного огурца. А в луковые кольца завёрнут какой-то сладко-острый джем. В итоге она разбирает его на части и съедает те, которые ей нравятся. Котлеты Сэма — это жареные грибы портобелло. Похоже, его ингредиенты совсем не смущают. Что является чудом, потому что, когда она была беременна им, она стала привередливой в еде настолько, что Джону пришлось выбросить все побитые фрукты в доме, потому что даже вид на них вызывал у неё тошноту. Это странный, растянутый остаток материнства: она автоматически запоминает новые предпочтения в еде, любимые передачи, хобби, привычки. Они тоже подстроились под её привычки — ранние подъёмы, крепкий кофе, романтические комедии, ритмы работы и отдыха, сна и пробуждения. Не спрашивая, Сэм ест её оливки. Позже вечером Дину звонят с работы, и Мэри едет с ним. Они просто забирают что-то из офиса Джеральда и доставляют это клиенту («Он сидит на пляже во Флориде благодаря моему усердию», — проворчал Дин, надевая куртку), двадцатиминутная поездка по замёрзшим дорогам через город. Дин, на удивление, не включает кассеты и просто оставляет радио тихо играть, пока они проезжают мимо скромных праздничных витрин магазинов и украшенных огнями дворов Снега пока нет, так что никакого белого Рождества, о котором она мечтала, только запотевшее лобовое стекло, когда включается обогреватель. Дин держался непринужденно, оставил машину заведенной и зашёл в крошечное кирпичное здание, где находился офис Джеральда. Вернулся он с толстым конвертом подмышкой. Мэри держала его, пока он ехал к огороженной территории, где им пришлось воспользоваться домофоном, а Дину пришлось показать свое удостоверение крошечной камере, прежде чем они смогли подъехать к дому и завершить доставку. Получатель — поседевший мужчина, может, лет семидесяти, определённо в халате, который что-то бормочет о том, что жена уехала отдыхать. Дин кивает с таким напускным сочувствием, что мужчину это, кажется, окончательно убеждает, что он найдёт все доказательства, чтобы предъявить жене — что бы она там ни делала с его деньгами. Честно говоря, Мэри слушает вполуха, больше разглядывая холл, пытаясь понять, что богатые люди ставят у себя на Рождество. — Боже, какая чушь, — вздохнул Дин, выезжая с длинной подъездной дороги. — Хотя он заплатил хорошие деньги за срочную доставку. Видимо, она здорово поковырялась в его кредитной истории. — Я думала, твои дела больше связаны с охотой. А не, ну знаешь, супружескими интрижками. — О, я обычно не занимаюсь такой фигнёй. Джеральд зарабатывает на Бермудских островах на таких делах. Он настоящий чудак с камерой. Меня вызывают на поиски призраков и расхитителей могил. Ну, знаешь, семейный бизнес. — Он для выразительности пошевелил пальцами правой руки. Некоторое время она молчит, размышляя. Вот как ей удается до сих пор ничего не испортить. Затем, осторожно: — Я всё ещё пытаюсь понять, что именно я должна делать. Или кем хочу быть. Поэтому я просто спрашиваю, потому что тебе пришлось подумать об этом дольше, — ты всегда хотел этим заниматься? Есть что-то ещё, или… важно ли тебе вообще, что именно ты делаешь? Дин, в отличие от Джона, говорил о своих чувствах, но годы, проведенные с человеком, который этого не делал, явно наложили отпечаток. Она наблюдала, как он постукивал большими пальцами по рулю, нервно покусывал губу, мельком посмотрел на неё один раз, потом ещё раз. — Конечно, это важно. Мы с Сэмом пытались оставить всё это позади, пытались остепениться и всё такое. Но у нас просто… ничего не вышло. С нами слишком часто случается всякое дерьмо. И работа в «Охотниках за привидениями», я думаю, это самая стабильная работа, которая у нас когда-либо была. И с Адамом, это то, что нам нужно. В его голосе слышится нотка защиты. Она просачивается во всех них, и со временем Мэри научилась распознавать этот сигнал: они думают о ней как о маме, о призраке, за которого Джон так цеплялся, а не как о женщине, которую не видели больше тридцати лет. Она всё ещё не знает, как отделить это от матери, какой она себя чувствует: неопытной, опоздавшей, настолько отставшей, что не уверена, догонит ли когда-нибудь ту мать, какой хотела быть. — Если ты считаешь, что это правильно, - говорит она. — Это всё, что меня волнует. — А как насчет тебя? Ты чувствуешь, что всё это правильно? Она думает о библиотеке, о друзьях, об ужинах, о вечерах с фильмами, о счетах, о домашних делах. Стиральная машина в подвале, звук откачивающего воду насоса, медленное стрекотание сверчков. Запах розмарина, сушащегося пучками и висящего на нитке под кухонными шкафами. — Я думаю, что да. Дин прикусывает губу, кивает. — Хорошо. — Постукивает по рулю. — Не знаю. Я просто… Я устал. Приятно, что рядом есть кто-то ещё. Из прошлого. Между словами она слышит его мысль. Благодарность за то, что бремя снято или, по крайней мере, разделено. Она видит это в том, как Сэм смотрит на своего брата: внимательно, оценивающе, взвешивая, а затем расслабляясь, когда не находит того, что искал. Как будто они наконец-то могут опустить головы. — Он многое взвалил на тебя. — Они оба знают, что она говорит о Джоне. — Я бы хотела взять это на себя. Ответственность. За то, чтобы быть хорошим, «взрослеть». — Я знаю. — Я горжусь тобой, Дин. За всё. Я всегда гордилась бы тобой, несмотря ни на что, с самого твоего рождения. — Я знаю. Затем тихо добавил: — Я тоже горжусь тобой. Что это такое в праздниках, что всех вдруг пробивает на сентиментальность? Он не смотрит на неё, когда это говорит, всё ещё немного неуютно от своей откровенности. Но он спокоен, уверен. Он говорит это всем сердцем, и даже больше. Её взгляд затуманивается слезами. Когда они оба успели так повзрослеть? Когда они подъезжают к дому, она обнимает его, целует в лоб. Хочет остаться здесь навсегда, где она сможет оберегать его, любить, держать в своих объятиях. Знает, что они должны вернуться, что Сэм, Адам и завтра Кастиэль, будут ждать её, такие же любимые, но Дин был ее первенцем, и в те ранние годы она все ещё верила в свой грандиозный побег. Спустя, казалось бы, целую вечность они отпускают друг друга. Она замечает влагу в его глазах, прежде чем он смахивает её. — Пошли. А то Адам нам устроит, за то, что мы заставили его ждать, чтобы начать смотреть «Крепкий орешек». Несмотря на свои жалобы, Адам заснул в середине фильма, подогретый ромом в своем эгг-ноге. Сэм делает около миллиона фотографий, на которых он лежит, растянувшись на подлокотнике дивана с открытым ртом, и они стараются не хихикать слишком громко. Всё это очень похоже на «Холлмарк» в лучшем смысле этого слова: мерцание рождественских огней, свет телевизора, запотевшие окна, тёплые одеяла, запах корицы. Вид её семьи, их раскрасневшиеся от выпитого и сдерживаемого смеха лица. Она засыпает, сама того не замечая, и просыпается, только когда Сэм слегка трясёт её за плечо. По телевизору идут титры. — Вставай, — говорит он. — Пора спать. А подарки получишь завтра утром. — Ты никогда не думаешь о том, сколько будут пить твои дети, когда вырастут, — бормочет она, завидуя его абсолютной трезвости. — Ты это точно не от меня унаследовал. Дин говорит откуда-то из другой части комнаты: — Зато дерзость точно от тебя. Ладно, счастливого Рождества, грязные животные. Увидимся утром. *** Когда Кастиэль возвращается, это всегда заметно. Как холодный ветер, врывающийся в открытую дверь зимой, меняющий воздух, бесцельно перелистывающий страницы открытых книг. Они с Дином не особенно нежничают при других, но, когда она спускается утром на Рождество, они стоят, держась за лица, улыбаются друг другу. Потом руки опускаются на плечи, Дин кивает ей: — Привет, мам. С добрым утром. — Доброе утро, Мэри, — почти одновременно с ним говорит Кастиэль. — Доброе утро, — отвечает она, тоже улыбаясь. Потом, заметив футляр от скрипки на диване: — Ты сегодня сыграешь для нас? — Конечно. Возможно, после того как вы закончите с подарками. С… коммерческим элементом. — Вот именно, Кларенс, — хлопает его по плечу Дин. — Сэм уже готовит завтрак на кухне. Ни бекона, ни яиц, но я сегодня смелый. На завтрак — банановые панкейки, хэшбрауны, кофе, подогретый эгг-ног. Сэм тщетно пытается делать из теста рождественские фигурки. — Моё любимое праздничное блюдо, — говорит Адам за столом, уже вооружившись вилкой и ножом. — Не ёлка, и не леденец. А кровал . Сэм бросает в него кухонное полотенце. — Заткнись нахрен и ешь свои фигурки. — Фу, тут тесто на полотенце. Блинчики получаются отличные; она не понимает, как они вообще могут смотреть на эгг-ног после вчерашнего пьянства, но у неё есть подозрение, что Адам лечит похмелье. Дин плескает немного в кофе, прежде чем вернуться в гостиную к обряду вскрытия подарков. Она до сих пор не понимает, зачем нужны те самые «Рок-носки». К её удивлению, подарки — наименее сентиментальная часть Рождества. Семейная традиция, которую они создали без неё: тратить сбережения в основном на практичные вещи, чтобы следующий год прошёл немного легче. Учебники, бытовая техника, наборы инструментов, дурацкие футболки, бумажный пакет от Дина Сэму, на что он бросает уничтожающий взгляд и говорит: — При маме? Серьёзно? — Она догадывается, что там журналы, и делает вид, что увлечена своим новым садовым фартуком — тем самым, который она давно хотела в хозяйственном, с миллионом карманов и петель для инструментов. Кастиэль, получивший в подарок новую смычковую канифоль, исчезает наверху, чтобы подготовиться к выступлению. Они всё равно слышат его, хотя и приглушённо, когда отрывки музыки доносятся до них через лестницу. — Он таскает эту штуку повсюду, — говорит Дин не без нежности. — Думаю, он хочет произвести на тебя впечатление. — Он ангел. Зачем ему нужно производить на меня впечатление? —Ну, ты знаешь. — Я правда не знаю. Сэм решает вмешаться. — Ну, ты его, эм… Дин грозит ему пальцем. — Не говори этого, Сэм. — …тёща. Вроде как. — Ну, да, — кивает она, всё ещё не понимая. — Царица Небесная, звезда морская, распутывающая узлы… — Подожди, он что — правда так думает? — Не буквально, — успокаивает её Сэм. — Но, ну… ты важна для него. Очень. Она всё ещё пытается осмыслить это, когда Кастиэль возвращается и объявляет, что готов. Все усаживаются на диван с напитками, а он зажимает скрипку между подбородком и плечом, кладёт смычок на струны и закрывает глаза, сосредотачиваясь. Дин однажды сказал ей, что Кастиэль был создан чтобы быть солдатом, что он служил в гарнизоне десятки, если не сотни тысяч лет. Ей трудно представить его таким древним, но ведь Гавриил тоже был того возраста — а выглядел как обычный мужчина лет тридцати-сорока. Однако, когда он начинает играть, сбросив тренч и закатав рукава рубашки, он кажется моложе, просто студентом, человеком которого в юности призвали бы в армию. Она почти вздрагивает от внезапного образа Джона, наложившегося на него: тогда ещё мягкого, открытого, с округлыми чертами юности. Но всё это смывается яркой, переливающейся мелодией, льющейся в гостиную из его скрипки. Музыка то уходит в тень, то возвращается на свет, пальцы бегают по грифу, один взмах смычка меняет движение, как изгиб реки. Его лицо выражает абсолютную концентрацию. И может быть, дело в том, что играет ангел, или в том, что последний раз она слышала скрипку на школьном конкурсе талантов, но в этой музыке она чувствует, как проходит что-то огромное — миллионы лет жизни, которые ему пришлось прожить, или просто десятилетия их маленьких человеческих жизней, как порыв ветра, как костёр на одну ночь. Как же ей повезло, думает она, что она может вернуться к ним, ускользнуть в ночь, а потом вернуться, пока не погас огонь. Даже после всех этих месяцев она всё ещё чувствует любовь, ту самую безусловную любовь, что наполнила её, когда она впервые взяла Дина на руки. Но благодарности она не чувствует. Когда последний звук затихает, как последняя искра в умирающем костре, они аплодируют — но прежде, чем она успевает сказать, как прекрасно он сыграл, воздух меняется, как перед ударом молнии, и к хлопкам присоединяются ещё одни руки. Они принадлежат низкому мужчине с взлохмаченными волосами, с озорным блеском в глазах и «Сникерсом», торчащим из кармана куртки. — Браво, Кастиэль. Я, конечно, больше по трубе, но если бы я тебя не знал, сказал бы: давай сыграем дуэтом как-нибудь. — Гавриил, — сухо говорит Кастиэль, опуская смычок и скрипку. — С Рождеством. Гавриил пожимает плечами, уголки глаз морщатся в лукавой улыбке. — Просто зашёл проведать. Как вы тут? Держитесь? Сэм, Дин? — Привет, Гавриил, — говорит Сэм с натянутой учтивостью. — Мы, кажется, не ждали гостей. Гавриил обходит диван с энергией старшего брата, дразнящего младшего. — Ну, это же мой праздник, верно? И кто мне запретит навестить свою любимую банду травмированных поколениями придурков во время отпуска? Сэм прищуривается, подаваясь вперёд. — Напомни, а кто наносил эти травмы? — Ну, Сэм, ты же делал важное дело! Люди должны знать, что им не обязательно страдать! Герпес прекрасно лечится при своевременном вмешательстве! — Прекратите. Вы портите Рождество, — лениво бормочет Адам с другого конца дивана. — Ах да, кто же это, никак самый младший из придурков? — Он быстро взъерошивает волосы Адама и отстраняется, прежде чем его жертва успевает нанести ответный удар. — О, неудачный выбор слов. Прости. — Отвали. — Это то, что мне нравится в этой семье. Вы все такие остроумные. Затем он поворачивается к Мэри, готовя очередную остроту на губах. Но она ничего не слышит, потому что уже выходит из комнаты. Вид из её окна сильно изменился с весны. Дерево за окном сбросило листья, и через голые ветви теперь виден лес — неподвижный, укрытый снегом, сверкающий под полуденным солнцем. Прошло столько времени — и совсем не прошло, и вот сейчас — сейчас её молитвы услышаны, после стольких месяцев молчания, после жизни и смерти и снова жизни. После того как она начала строить здесь дом, прямо в кровавых развалинах. Нечестно, получить то, чего жаждала, когда это уже не нужно. Кастиэль, может, и обращает внимание на двери, но Гавриил точно нет. Он возникает у неё в комнате, облокачивается на стол, осматривается. — Я почти уверен, что в первый раз не было такой убивающей атмосферы, — вяло подшучивает он. — Я молилась тебе, — холодно говорит она. — Снова и снова. К его чести, Гавриилу удаётся выглядеть слегка виноватым, и он достаёт «Сникерс» и предлагает его ей. Когда она недоверчиво смотрит на него, он пожимает плечами, открывает его и откусывает. — Да, я знаю. Обычно я никому не отвечаю на звонки. Все мои братья и сёстры, знаешь ли, говорят, что у меня нет чувства ответственности. Наверное, так и есть. — Разве ты не должен быть… вестником? Ты объясняешь. Ты сам сказал: это твой праздник, значит, можешь нести свою весть. Так что — объясни. Он пожимает плечами, бросает в неё сочувственный взгляд, сминает обёртку и швыряет в мусор. — Ну, вообще-то меня выбрали для младенца Иисуса потому, что я люблю неожиданности. Ваши лица! Ох… В общем, да, я больше плут, чем вестник. Извини. — Так что, я просто одна из твоих шуток? Преподашь мне урок, а потом снова заберешь? — Ладно, не горячись. — Гавриил в защитном жесте взмахивает руками. — Нет, это была не шутка. И не розыгрыш. Я тогда и правда хотел сделать что-то хорошее. Иногда я так делаю. Я не только мистер Говнюк и Хохмач, что бы там тебе ни наговорили эти придурки. Эй, только не плачь… Восемь месяцев сдержанных слёз вырываются наружу. Она не смогла бы их остановить даже если бы захотела. Горе, злость, горькая печаль бушуют в теле, и ни одна мысль не складывается в цельное «почему я?». Почему она родилась у охотников? Почему они умерли? Почему она влюбилась в Джона? Почему его теперь нет? Почему только её вернули, чтобы увидеть, как сильно они все навредили своим детям? Это чудо, благословение. Она должна быть благодарна. Но в этом есть и кара. — Я просто хочу знать — почему я? Гавриил неловко мнётся, потом берёт её за руку, опускается на одно колено перед ней, как отец, утешающий испуганного ребёнка. Ангел, который когда-то спустил её по ступеням из Рая в мир, где она больше никому не нужна. — Послушай, — начинает он неуверенно. — Я ведь правду говорил. Это должно было быть хорошей штукой. Я хотел исправить одну из ошибок Отца — ту самую, что обрекла тебя на смерть, чтобы те придурки внизу втянулись в его идиотскую мыльную оперу о победе добра над злом и всё такое. Ты не была плохим человеком. Ты заслуживала долгую, счастливую жизнь. Может, всё вышло не так, как ты представляла. Но я, как никто в Творении, знаю, что сомнения в своём предназначении, попытки убежать, сопротивляться — это часть пути. Так уж устроено. Мэри всхлипывает. — Да… но ты вернул меня одну. Совсем одну. Как я могу сражаться без… мы ведь говорили, что будем сражаться вместе, а теперь… я одна. И знаешь, все вокруг твердят, что я могу быть кем-то большим, чем просто матерью, но я даже не знаю, как быть собой снова. Я не могу вернуться. Гавриил сначала молчит, давая ей вытереть глаза. Потом мягко спрашивает: — А ты хочешь? Вернуться? — Нет. — Она вытирает лицо, тянется за салфетками на тумбочке, громко высмаркивается. — Нет, не хочу. — И ты хочешь всё помнить? Даже ту ночь, когда демон с жёлтыми глазами пригвоздил её к потолку и выпустил кровь в колыбель Сэма? Даже своих родителей, остывших на полу? Даже Джона, кидающего бутылки на кухне? Она качает головой. — Кто ещё будет помнить? — Ну, вот и всё. — Он кладёт сверху вторую руку. — Ты поплакала, я дал тебе выбор, и, похоже, ты его сделала. Тут я уже ничего не могу поделать. Она снова высмаркивается. — Ты — козёл. — А ты — та, кто не восприняла меня всерьёз. — Что? — Не бойся, — говорит Гавриил, подмигивает — и исчезает. *** Неожиданно, вопреки всем ожиданиям, становится будто легче. Дышать, двигаться вперёд вместо того, чтобы бороться с желанием оставаться на месте. Рита говорит, что она выглядит счастливее в первые недели после Нового года, и она согласна. Каким-то образом, хотя ничего не изменилось, Мэри находит опору в тех же шагах, которые она делала месяцами: библиотека, заснеженный сад, семейные ужины, исследования, работа и курсы. Кастиэль возвращается домой на месяц или два, и их быстро завязавшаяся дружба перерастает в то, что она представляла себе в качестве отношений с будущим зятем, хотя тогда она представляла его партнером для будущей дочери. Он разрешает ей попробовать поиграть на скрипке, и к тому времени, как тает снег, она уже может выцарапать «Греби, греби, греби на лодке своей» не причиняя никому боли. Прерывания из-за охоты становятся своего рода ритмом её жизни. Иногда она ездит с ними, иногда остаётся дома. Она верит, что они вернутся, и всё равно боится. Иногда она сама нажимает на курок, иногда просто оставляет включённый свет на крыльце. Может быть, это не то, чего она хотела, но теперь она может любить то, что у неё есть. И сам факт того, что у неё это есть, даже если это «оно» не нуждается в ней, — достаточно. Когда в саду начинают проклёвываться ростки, а Сэм с Дином начинают новый проект по улучшению дома, она говорит с Адамом о поездке к его отцу, к её мужу — к могиле Джона, к своей могиле. Они выбирают дату, потом едут на машине Сэма — стареньком Escort с бамперами, заклеенными изолентой, — пересекают равнины и долины, направляясь в Гринвилл, Иллинойс. Адам подключает телефон к магнитоле через кассетный адаптер, и они слушают Sonic Youth, Stone Temple Pilots, Green Day, The Black Keys. Далеко от бесконечной петли Kansas, Black Sabbath, Led Zeppelin и Iron Maiden у Дина и миксов Bon Jovi — Van Halen — Motörhead у Сэма, и всё же не так уж далеко. Прямо как когда она слушала Rolling Stones и Deep Purple, пока родителей не было дома. Трава на кладбище всё ещё высохшая, но деревья начинают распускаться, обещая новые листья. Она упорно отказывается видеть какой-либо символизм в наступлении весны, Адам зевает, когда они заезжают на парковку, и выпрыгивает из машины, как нетерпеливый пёс, тряся руками и ногами. Чтобы найти её надгробие, нужно немного побродить. И вот оно, маленькое и скромное, без места для имени Джона. Мэри Винчестер, 1951-1983, с любовью. Оплачено каким-то дядюшкой с линии Джонсов, с которым она никогда не встречалась и не говорила. Впрочем, наверное, оно так и должно было быть. — Странно, — говорит Адам, сунув руки в карманы. — Да, — отвечает она. — Очень странно. — Сэм говорил, что они закопали тут жетоны Джона. Может, откопаем их или типа того? Она отмахивается от этого предложения, хотя он и не серьезен. — Он бы хотел, чтобы всё было так. Мы никогда особенно не заморачивались со смертью. Её слишком много, понимаешь? Она перестаёт быть чем-то грандиозным, что нужно вспоминать, и… просто становится чем-то, что случается. — Аминь, сестра. — Потом, после паузы: — Прости. Мэри смеётся и кладёт руку ему на плечо. — Знаешь, я думала, что это будет какое-то большое эмоциональное событие для меня, но нет. А у тебя есть какие-то большие чувства по этому поводу? Адам пожимает плечами. — Нет. — Ты хочешь что-нибудь сказать своему… Джону? — Всё, что хотел, я сказал маме пару лет назад. — Он, правда, не отворачивается и добавляет: — Ничего, если я выругаюсь? — Давай. Он смотрит на надгробие, думает пару секунд, а потом, будто не зная, что ещё сказать, произносит: — Жаль, что ты ушёл, тупой ублюдок. Потом он обнимает её и возвращается к машине, не говоря больше ни слова. — Ну что ж, — произносит она в наступившей тишине, откидывая волосы с лица, — теперь мы наконец-то одни, да? Чего она ожидала? Завершения? Его призрака? Здесь только ветер, могилы, машина, деревья, сторожка, железная ограда, а за ними — далёкий мир с его шоссе, монстрами, матерями и детьми. Здесь, в самом тихом уголке города, в кармане Смерти, она садится перед своей собственной могилой, и сухая трава щекочет ей ноги. Раньше она думала, что ей есть что сказать Джону. Она злилась на него, скучала по нему во многих смыслах, чувствовала себя неполноценной без него. Его отсутствие казалось наказанием, но его присутствие — то, что он оставил своим сыновьям, — было намного хуже. Она думала, что захочет спросить его, зачем он всё это сделал, но она знала его — знает его так хорошо, что понимает всё, прощает почти всё, даже когда это соседствует с её гневом и сожалением. По правде говоря, больше нечего сказать. Они всё сказали в своей первой жизни: «Я люблю тебя, я ненавижу тебя, я не понимаю тебя, всё в порядке». Она хотела этого, их безумной любви, до самой смерти. И она получила это, и это всё ещё живёт. Его любовь к ней, её любовь к нему. Всё остальное было просто декорацией. Поэтому она прижимает руки к земле, надеясь, что он почувствует это там, где он сейчас, и говорит: — Просто подожди ещё немного, хорошо? Ты не поверишь в те истории, которые я тебе расскажу. А потом она встаёт, отряхивает руки и возвращается к машине. Адам ведёт машину, поэтому она медленно листает свой телефон, и после того, как они покупают бургеры сделав остановку для отдыха, она переключается с радио на «The Rolling Stones», и они подпевают «Wild Horses» с опущенными стёклами. Они возвращаются домой к закату и заезжают на подъездную дорожку. На крыльце горит свет, а из кухонного окна доносятся голоса, ведущие непринуждённую беседу. Адам нажимает на тормоз, выключает зажигание и ждёт, пока она выйдет с пассажирского сиденья, прежде чем запереть дверь и направиться в дом, насвистывая незнакомую ей мелодию. Знакомые ступеньки, знакомый запах мульчи, компоста, суглинка и ветра, гуляющего среди деревьев. Она столько раз проходила по этому участку, что делает это почти автоматически, и, вытирая ботинки о потрёпанный коврик у входа, она думает о приближающихся весенних дождях, уборке, водосточных трубах, которые придётся прочищать, сорняках, которые придётся выпалывать. Когда будущее перестало быть таким бременем? Когда оно стало таким ярким? Она снимает туфли и идёт на кухню, откуда доносится слишком серьёзный разговор. Четыре лица поворачиваются к ней, и каждое по-своему озаряется озорством или простым детским счастьем. В их лицах она видит отражение любви: сияющее обещание рая на земле. Она широко улыбается и говорит: — Я дома.