…

Я знал свою сущность с детства. Я был готов отдаться своим желаниям. Я пошёл по ложному пути и возненавидел себя прошлого, но не смог изменить эту разрушительную тягу к мёртвым. Но позже я понял, что нет смысла отрекаться от себя. *** Кто я?… И глядя на ток сумасшедших времён, Я плакал безмолвно от страха. Мне жить средь живых — как один горький сон, Как будто б горящая плаха. Я бледен, как снег, анорексиком худ, Очки на носу тонкой рамкой: Типичен для тех, кто лишь смертью живут, Черно моё сердце, как фрак мой. Недвижно моё ледяное лицо, Угрюм на века перед всеми. В свои тридцать семь я успел стать отцом, Но плох в семьеведенья теме. Несчастна жена, как несчастна и дочь, Не в силах любить их желанно. Не может народ мне с проблемой помочь, Она — моя страшная тайна. Однажды, бродя чрез ограды могил, Чертоги и пустоши кладбищ, Я понял внезапно, что я — некрофил, От трупов меня не отвадишь. Я вспомнил, как в детстве я был поражён Покойника «жуткого» видом. Меня восхищал поглощающий сон, Что вился в гробу том открытом. Учась на хирурга, ходил часто в морг, И холод недвижного тела Вводил меня в дрожь — я дышать там не мог, Восторгом объят был всецело. Тогда мне живое, скажите, зачем? Оно ведь — большая морока? Я встану напротив преград и проблем, Пойду по велению рока. Мне нравится холод больничных палат И сталь хирургических лезвий, Как станы людей предо мною лежат, Разрез аккуратный, но резвый. Мне нравится вид тонких нитей и игл, Дыхание в темечко смерти. Процесс операций не менее мил, Живу им я, верьте, не верьте… В нём правил не много — в нём правил не счесть, Там все — механизма детали. Там сразу про чувства, сомненья и честь Студенты на жизнь забывали. Машинно разрез наноси, зашивай, Машинно, машинно, машинно! Я б жил так всё время, ведь мой скромный Рай — — Механики чёрствой лепнина. Пускай нет друзей, и с семьёю беда — — Пред Смертью падём на колени. Вода утекает, проходят года, Погибель приходит за всеми! *** А как там семья?… Я бить кулаками готов по стене, С своей головой уже в ссоре, С собой тяжело совладать даже мне, Я сам для себя будто горе. Готов был по року идти хоть всю жизнь, Но только преступным обманом Женился, отцом стал и умер, кажись, Устал от судьбы слишком рано. Жену не могу через боль возжелать, И трудно ребёнка лелеять, Всю жизнь ненавидел распутную мать, Кого же любил я на деле?… Любил только трупы и древности лет, И холод металла в больницах, Любил архаизмы, гробы, слабый свет, Не думал, что так всё случится. Живые ребёнка родные глаза Не рушили льдины покоя. Не трогает также невесты слеза, Внутри лишь вопрос: всё же, кто я? Уже, как и я, обзавёлся семьёй, Хозяйством, детьми и женою В таких-то годах мой ровесник любой… Другой живёт волей простою. Моя же семья… я бездушен до них, И мне очень стыдно за это. Что, в резком различьи от всех молодых, Нутро моё жаром не грето. Мне хочется плакать, закрывшись вдали, Не видя себя в отраженьи. Почувствовать лишь бы, как резко зажгли Во мне эту тысячу жжений. Скажите, прошу, что и я, и они Нормальны на самом-то деле?… Иль я некрофил, что, оставшись в тени, Утонет в терзаний метели? *** Однажды лучшей осенью… Однажды под утро пришёл я домой, Но что-то беду предвещало, То что-то сказало: «Подумай, постой!», А я уже был внутри зала. Там дочь и жена бок о бóк на полу Лежали без вдоха и пульса, Навек погрузившись в зловонную мглу. Но, кажется, я там проснулся. Снотворного блистер огромный был пуст, Записка гласила: «Убила Её и себя, ты виновен!». Лёд уст Смотрелся на них очень мило. Для ней отравиться с ребёнком вдвоём — — Спасенье от боли несчастий. Но я в это время увидеть смог в том Начало моей бурной страсти. Ведь в тот самый миг, когда я их узрел, Дыханье моё сразу сбилось. От вида безмолвных двух девичьих тел Впервые почувствовал милость! Я дочь на протлевший диван посадил, Обнялся с женой, заключая В неведомый танец, что странен, но мил, И счастья не видел я края. Сквозь тьму отвращенья и истинный страх, Я встал на другую дорогу. Я буду собой сквозь угрозы всех плах, Сквозь жизнь укорительну, строгу. И так я жену наконец возжелал, Лелеять я начал ребёнка. Мрак смерти, агоний — мой дух, мой запал, И милая сердцу сторонка. И стала рутина нежданно живой, И стала семья родным домом. Погибель двух дев — мой полночный герой, Что вьётся во рвении добром. И лёд между бёдер невесты моей Меня возбудил с новой силой. Невежливый врач за преградой дверей Спит ласково с трупом любимой. Кусаю за плечи, дышу ей в уста, И двигаюсь в такт своей воли — — Пленит мои думы её красота, Забыться себе я позволил. Ребёнок чуть позже приляжет в кровать, Её уложу я с заботой. Она будет вечно в спокойствии спать, С улыбкой не видной и кроткой. Не дам им распасться, затухнуть и сгнить, Целую жену свою в губы, А дочь нежно в щёку. Связала нас нить Узлом охладевшим и грубым. ***Мольба трупам… К несчастью, о чувствах священных моих Услышали злобные люди! Мол лик мой ужасен, бесчестен и лих, Не знаю, что с ними-то будет! Мне жаль только их — и невесту, и дочь, Ведь их у меня отобрали! Никто им не сможет, бедняжкам, помочь, Забрали их в тёмные дали! И очи народа, раскрывшись, глядят На скромного тишью хирурга. Меня пожирает жестокий их взгляд, Обида, гневленье и мука! Любовь некрофила на чудо чиста, Бела, освящённа, безвинна. С годами растёт в ней сия красота, Становится лучше, как вина. Народу понять никогда не дано, Что девушкам тем было лучше! Они ненавидят, но я всё равно Закрою на люд свои уши. Семье никогда я не сделаю худ, Не трогал ни разу я дочу, Меня скоро люди, похоже, убьют,  Но разве ль кого-то порочу? Хотели всем сердцем, чтоб я их любил, Исполнил я то после смерти. Что ж сделать со мною, коль я — некрофил? Во всяком ведь омуте черти? Ведь это лишь раньше я был очень глуп, Сейчас же с своею судьбою Смирился покорно — коль радует труп, Его я с собою закрою! Пытался бежать, но вот всё же настиг «Кошмар» вопиющего рока. Случился отвратный, но радостный сдвиг — — И жизнь уж не так и жестока! Был бить кулаками готов по стене, С собою уже был я в ссоре, С собой было тяжко расправиться мне, Был сам для себя будто горе. Но бьётся набатом в грудине мольба — — Мольба охладевшим погибшим. Пусть фраза моя и отвратно груба, Но им посвящу свои вирши! Хоть я за решёткой, но, может, убить, Мне будет отнюдь и не лишним. Со смертью связала меня крепко нить, Я ей посвящу мои вирши!