Рождество

      Было даже удивительно, что эта девушка выбрала своим жилищем квартиру в обычном старом доме. Не какую-нибудь элитную, которую вполне могла себе позволить без оглядки на количество нулей. Это не смущало, нет, Маршалл и сам купил простую квартиру, но лёгкий и непонятный осадок оставался. Может, он ожидал увидеть жильё столь же странное, как и его хозяйка: пещеру в скалах, например, оборудованную не хуже бэтпещеры, или пентхаус на вершине небоскрёба, или… Хотя за время их знакомства Маршалл успел убедиться, что Алекто была обычным человеком, пусть и напоминала зачастую инфернальную сущность.       Задребезжал дверной звонок. Казалось, сейчас прибежит та старуха с первого этажа, которая сидела в плетёном кресле и разбирала почту. Консьержка внимательно оглядела его, когда Маршалл вошёл, потом, будто сделав мысленную заметку, протянула стопку писем, попросила или, скорее, приказала «передать этой», и потеряла к нему интерес.       Звонок всё разрывался, а внутри только-только начиналась тихая возня. Талия напряглась, навострив уши ещё раньше, но подчинилась взгляду и послушно села у ног. Следовало оставить собаку дома, доверив кому-нибудь на пару дней, но это было бы предательством по отношению к «маминой девочке». Той самой девочке, которая шкодила не потому, что ей нравилось портить вещи или не хватало времени побегать и поиграть, а потому что Талия не понимала, почему изменился привычный мир. Она грызла тапки, надеясь, что Маршалл начнёт её за это ругать и тут же, как по волшебству, появится «мама», которая вступится за «свою» девочку, почешет ей «славное пузико», даст собачье печенье, и всё будет хорошо.       Дверь открылась. За ней стояло нечто сонное, завернутое в плед и напоминавшее мелкую нахохлившуюся галку. Нечто пыталось сфокусировать взгляд, но то ли не хотело выходить из царства снов, то ли просто не сильно старалось. Маршалл прошёл мимо, а вслед за ним спокойно прошла и Талия, хотя он ожидал, что «мамина девочка» снесёт всё и вся на своём пути.       На кухне Маршалл начал разгружать пакеты. Как и ожидалось, в холодильнике стояли лишь бутылки пива и огрызок засохшего сыра. Маршалл разбирал покупки не спеша, даже излишне медленно: выкладывал овощи, мясо, масло, свежий сыр… набирал воду и ставил чайник. Делал всё, лишь бы успеть договориться с самим собой.       По-прежнему завёрнутая в плед Алекто сидела на стуле, поджав ноги. Сквозь сонливость постепенно проступала злость. Отчасти эти чувства были понятны Маршаллу: до поры он тоже не знал, как люди могут бесцеремонно вмешиваться в чужую жизнь, сваливаясь без предупреждения. Когда-то так вторглась к нему Алекто, и так же он сам вторгался в её жизнь сейчас.       Алекто не мигая смотрела, как Маршалл по-хозяйски вёл себя на её кухне и в её квартире. Нахохлившись подобно птице, она следила за ним, подозревая во всех смертных грехах и дожидаясь повода впиться в глотку.       С треском открыв окно, Маршалл отметил, что нужно как-нибудь проверить раму и створки. В комнате стало ощутимо прохладнее. Кокон из пледа зябко поёжился и спрятал ноги в складках ткани. Взгляд стал более осмысленным и вместе с тем более подозрительным. «И что тебе нужно?» — Маршалл прикидывал, что она могла бы сказать. Что она скажет. Но Аль молчала, продолжая сверлить его взглядом, которым можно было прожечь дыру.       Талия, сокращённо Таль — вторая «Аль» в его жизни, — уныло лежала под столом, положив морду на лапы. Она с непониманием смотрела на Маршалла и с плохо скрытым обожанием — на Аль, которая, в свою очередь, собаку игнорировала. Или правда не замечала, возвращаясь в реальность постепенно и не до конца понимая происходящее.       Подозрительность на грани паранойи, недоверие и злость — три главных чувства, которые отражались в глазах Аль и почти бежали неоновыми буквами на лбу. Всё как обычно, ничего нового, если не считать того, что Маршалл привык видеть не нахохлившееся зашуганное существо, а яркого монстра, который сам кого хочешь зашугает.       — Что думаешь насчёт душа?       Маршалл произнёс эти слова рефлекторно, когда среди слоёв ткани показалась растрёпанная голова с торчащими во все стороны каштановыми прядями волос. Невразумительное не то шипение, не то сипение, не то и вовсе фырчанье стало более чем красноречивым ответом. Из-под клетчатого пледа на пол опустились стройные ноги с узкими ступнями, скрытые старыми гольфами почему-то разного цвета. Правый гольф, собравшийся гармошкой на щиколотке, был ярко-розовым, а левый, едва-едва начавший сползать, был зелёным с не то рыжими, не то желтыми котятами.       Спроси Маршалл «Ты не хочешь в душ?», Аль вспыхнула бы. Ярко, словно фейерверк, и столь же феерично разразилась бы бранью на тему какого хрена он припёрся и решает, чего она хочет. Если бы Маршалл спросил «Ты хотела пойти в душ?», то Аль в лучших традициях послала бы его ко всем чертям. Возможно — кратко, а возможно — пространно поясняя, в каком месте она видела и его мысли, и попытки командовать ею. Оставалось классическое «Что ты думаешь насчёт душа?», которое, как ни странно, работало.       Работало в первую очередь с Марко, семилетним племянником Маршалла. Когда он упрямился и не хотел собирать разбросанные игрушки, Маршалл садился рядом и спрашивал, что тот думает насчёт них. Не ругал, не приказывал, не умолял — просто спрашивал. И Марко, немного замявшись, отвечал, что их нужно убрать, после чего покорно шёл собирать многочисленные машинки. С Алекто это тоже работало; она не думала, она делала. Оставалось лишь незаметно подтолкнуть её к тому, что она сделала бы и без напоминаний, но из ослиного упрямства не стала бы, скажи кто-то прямо. В этом она походила одновременно и на детей, и на собак. И те, и другие сами принимали решения, а в случае давления огрызались открыто или тайно.       Талия выбралась из-под стола, внимательно обнюхала стул, на котором сидела Алекто, легла рядом и вновь положила голову на лапы, печально опустив уши. Маршалл поражался выдержке собаки, которая, по его расчётам, должна была ещё в самом начале радостно свалить Аль с ног, а потом прыгать вокруг в дичайшем восторге.       Руки работали на автомате, помешивая фарш, нарезая перец чили и натирая сыр. Обычно работа руками помогала отвлечься, но сейчас было непонятно: то ли руки отвлекали от мыслей, то ли мысли — от рук.       Талия заинтересованно повела носом, когда Маршалл протянул ей ломтик моцареллы, и чуть слышно проскулила. Она смотрела в сторону ванной, откуда доносился шум воды, будто сомневалась, можно ли ей на мгновение отвернуться, или произойдёт непоправимое, и Аль вновь исчезнет, как уже сделала однажды. Маршалл позволил слизать сыр с ладони, не отвлекая собаку от разглядывания заветной двери.       Алекто вернулась на кухню бесшумно. Когда Маршалл повернулся, она сидела, как прежде, на стуле, уже не укутанная в плед. Скрестив ноги на этот раз в одинаковых серых гольфах с чёрными и белыми звёздочками, Алекто зарылась стопами в густую собачью шерсть.       — Паста, серьёзно?.. — произнесла она, когда он поставил перед ней тарелку.       После горячего душа взгляд Аль стал мягче, в нём появилась привычная уверенность, что какой бы ни была проблема, её всегда можно решить с помощью силы, денег или алкоголя. Сомнительная позиция, но приходилось работать с тем, что имелось, а имелась сидевшая напротив Маршалла Аль, которая с аппетитом уплетала пасту.       Тёмные влажные волосы не торчали, как это бывало обычно, хотя уже намечались подсыхающие пряди, готовые взвиться вихрами. Распаренная кожа не казалась такой бледной и будто припорошенной пылью, на щеках появился румянец. Белые шорты и чёрная футболка — скорее всего, мужская — обрисовывали более приятную картину, чем огромный клетчатый плед.       — Какой сегодня день, Аль?       Маршалл разливал по кружкам горячий чай. Куда больше к пасте подошло бы хорошее вино, но, судя по количеству сваленных под столом бутылок, вина в последние дни Алекто выпила достаточно.       — Десятое декабря?.. — она чесала за ухом Таль, разомлевшую от наконец-то полученного внимания.       — Двадцать четвёртое, Аль.       Лицо девушки ни на мгновение не изменилось. Потрясающее умение реагировать на всё ледяным спокойствием, ну или, что более вероятно, полным равнодушием.       Разговор совершенно не клеился, причём не из-за нежелания Аль говорить. В первую очередь он не клеился из-за Маршалла, который сам не знал, что именно хотел сказать и что хотел услышать. Аль окончательно проснулась, оживилась после горячего душа и еды и теперь пребывала в благодушном настроении, хоть и смотрела на Маршалла с изрядной долей скепсиса. Правда, это совершенно не помешало ей вытянуть ноги под столом и положить на колени Маршаллу. Было в этом жесте что-то доверительное и даже домашнее. Как если бы Цербер приходил к Аиду, складывал три лобастые головы ему на колени и всем своим видом говорил: «Ну вот он я, почеши меня за ушком, тебе жалко, что ли».       И всё та же подозрительность во взгляде. Она больше не граничила с паранойей, но оставалась такой же весомой. Зверя можно вытащить из чащи — невозможно вытащить чащу из зверя. «Только дай мне повод, и я перегрызу тебе глотку», — говорил этот взгляд.       Пока они молчали, Таль уверилась, что её мир не трещит по швам: никто не собирается никуда исчезать, растворяться в воздухе и прыгать в окно. Она, радостно виляя хвостом, сначала тыкалась мордой Аль в бедро, затем лезла под руку, а потом, видя, что её усилия не приносят результата, поставила лапы на колени с намерением залезть на них.       «Почти половина веса Аль», — думал Маршалл, наблюдая за ними. Аль ударила кружкой с недопитым горячим чаем по столу и сгребла лучащуюся от восторга мохнатую овчарку себе на колени.       Разговор определённо не клеился.       Маршалл коснулся ноги Аль там, где разношенные гольфы уже сползли, обнажив кожу. Гладкая и тёплая, в отличие от скрытого кельтским узором ожога под коленом.       «Мамина девочка» вовсю демонстрировала, как она скучала. Таль утыкалась мокрым носом в щёки Алекто, пыталась прикусывать за нос и уши, восторженно хрюкала и фыркала. Та смеялась и тискала собаку, только сильнее её раззадоривая. В общем-то, ни Аль, ни Таль не заметили, как Маршалл убрал ноги Алекто с колен. Как встал к окну, поглядывая со стороны на возню зверя и человека, в котором человека было меньше, чем животного. Хотя можно было подметить нереальность или даже демоничность натуры Аль, которую часто видели другие. Многим казалось, что они видят перед собой демона, который смотрит будто сквозь них, представляя, как будет снимать кожу и отрезать тонкими пластами плоть. Маршалл почему-то упорно видел перед собой лишь вздорную девчонку, которая с головой бросалась в любой омут, прекрасно зная, что распугает всех чертей, а на досуге глушилась алкоголем, будто в отсутствие омутов не знала, куда себя приткнуть.       — И всё же, Дамиан… — его имя, сорвавшееся с её губ, обжигало. — Так и будешь делать вид, что ничего не происходит?       Маршалл приподнял бровь, как бы говоря: продолжай, мне максимально интересно узнать, что ты хочешь сказать, маленькое вредное чудовище.       — С утра пораньше у меня на кухне стоит мужик, готовит мне жрать, заваривает чай, будто я принцесса Диана, — Алекто спустила собаку на пол. Таль всячески протестовала и, едва оказавшись на полу, тут же прижалась к стулу. — Ты ж не из армии спасения, чтобы помогать бедным, а?..       Мыслительный процесс шёл, шестерёнки, накануне обильно смазанные алкоголем, скрипели и анализировали ситуацию, подбирая наиболее правдоподобные варианты объяснений. Люди всегда всех меряют по себе, это неизбежно. Лжец будет ожидать от людей лжи, вор будет подозревать других в желании обокрасть. Маршалл скрестил руки на груди и полуобернулся к окну. Так и быть, он не станет говорить о том, что два часа дня — это немного не «с утра пораньше».       — Статистика суицидов в праздничные дни ведь зашкаливает, верно? — на губах Аль заиграла шакалья улыбка. Голос стал глуше, как у хищника, который знает, что следующим ударом добьёт жертву.       — Думаешь, что я считаю тебя маленькой, ни на что не способной девочкой, которая, посмотрев салют, тут же кинется резать себе вены в ванной под грустные песенки?       Если так подумать, она была права. Не из-за статистики, хотя множество людей предпочитали сводить счёты с жизнью именно в период праздников. Маршалл действительно переживал за неё. Он знал её год, и их знакомство нельзя было назвать приятным. Чего уж таить — в самом начале ему хотелось её задушить. Своими собственными руками. Вырвать острый и язвительный язык, а потом задушить. Или сначала для верности задушить, а потом вырвать язык.       Сейчас, спустя год, Маршалл смотрел на Алекто и видел за постоянной показательной беспечностью и желанием попробовать в жизни всё откровенное желание умереть. Как там любят говорить? Острое чувство? Чем больше он думал, чем больше вспоминал, что и как эта девчонка могла вытворять, с какой лёгкостью ныряла в опасные омуты… Люди, которые хотят жить, так себя не ведут.       Глаза Алекто горели от восторга, когда он был вынужден неофициально просить её помощи в расследовании. Когда она осматривала жертв и места преступлений, когда бегала как самая настоящая волчица, когда застывала на месте, просчитывая что-то в голове. Она была восхитительной, действительно восхитительной. Маршалл готов был простить ей и отвратительный характер, и постоянные издёвки, и откровенные провокации. В то время он мог прямо сказать, что на свете нет ни одной женщины, которая была бы красивее и желаннее. Маршаллу нравилась Алекто, казавшаяся не просто живой, а самим воплощением жизни. Кипящим и неудержимым. Но после, когда всё закончилось, Аль будто выключили. Четыре пули вытащили из тела, а само тело зашили и подлатали. Казалось, когда не нужно ничего узнавать, куда-либо проникать, кого-то выслеживать, анализировать информацию долгими бессонными ночами, глядя на фотографии, результаты экспертиз, Алекто будто переставала жить. Как собака, которая чувствовала подступающее безумие и уходила спать.       Если в работе Аль напоминала волка, в обычной жизни она была неотличима от собаки, которая точно также могла маяться и томиться, если не знала, чем себя занять. И если не дать достаточную нагрузку, она будет скандалить. Будет тыкаться во всё, рвать и грызть вещи, выть и искать себе интересное занятие, пока ты не опомнишься и не предложишь игру.       — Собирайся. Пройдёмся немного.       — Это предложение или приказ? — Алекто оказалась рядом буквально за пару мгновений.       Отвратительная и вместе с тем восхитительная игра. Она стояла близко. От влажных волос пахло не то хвоей, не то апельсинами, от кожи — яблоком и корицей. Аль была настолько тёплой и домашней, непривычно мягкой, что слов не оставалось, да и мысли сами собой начинали бежать совершенно не в том направлении. Желание покидать квартиру стремительно таяло, с ним исчезало и желание настаивать на своём. Это было бы жестоко по отношению к такой замечательной, нежной и хрупкой девушке. Пальцы Алекто скользили по ткани его рубашки. Нежно, мягко, даже немного робко. Выпускница академии благородных девиц во всей красе.       — Что ты задумал, Маршалл? — и голос тоже мягкий-мягкий, нежный-нежный. Вылитая заботливая жёнушка из фильмов. — Нам же не нужно куда-то идти в этот промозглый день, правда?       Алекто невинно хлопала ресницами, согревала своим дыханием шею, преданно и наивно глядя в глаза.       — Слишком прямо, Аль, ты можешь лучше, — Маршалл отвечал доверительным полушепотом, поддерживая её игру.       — О чём ты? — Аль мурлыкала. Сложно оставаться беспристрастным, когда рядом стоит женщина, которую ты до безумия хочешь.       — Собирайся, считаю до трёх.       Маршалл с улыбкой глядел на то, как от благородной девицы ничего не остаётся. Вместо неё миру вновь явилась всклоченная полу-галка, полу-сова, которую раздражало вмешательство в её личное пространство. Ещё больше Аль была недовольна тем, что он не хотел играть по её правилам. Она едва различимо зашипела себе под нос и ушла собираться. Таль снова забилась под стол и смотрела оттуда с плохо скрываемым подозрением. Всё-таки у «маминой девочки» было с «мамой» куда больше общего, чем хотелось Маршаллу.       — Остаёшься здесь, хорошо? — градус собачьей подозрительности после этих слов достиг той отметки, которая вызывала досаду у хозяина. Было, конечно, глупо, но Маршалл почувствовал, будто оказался в анекдоте, где женщины обижаются на тебя по любому поводу, хотя Талия больше походила на ребёнка, чем на женщину.       Собака приняла сыр из его руки и, пару раз оглянувшись, бодро потопала в комнату, где в следующую минуту раздалось сдавленное:       — Ну и куда ты полезла, приблядь ушастая?..       Мысленно попросив у высших сил терпения, Маршалл тоже прошёл в комнату. Аль сидела на кровати, прижавшись лицом к собачьей морде и, глядя Таль прямо в глаза, спрашивала:       — Ты, чудовище мохнатое, вообще представляешь, что ты делаешь?..       Таль уже успела зарыться в плед и смотрела на Алекто с чарующей смесью обожания и наивности. В перерывах между гневными тирадами Таль успевала лизнуть свою главную воспитательницу то в нос, то в щёку. Они определённо стоили друг друга.       Оставив в покое собаку, тут же свернувшуюся клубочком, Алекто вернулась к прерванному процессу одевания.       У женщин должна быть чистая нежная кожа, единственным «несовершенством» которой могут стать аккуратные маленькие родинки, да и те не должны портить впечатление; у Алекто на коже были и шрамы, и яркие татуировки, и синяки с порезами, появлявшиеся, казалось, без всякого вмешательства. У женщин должны быть длинные ухоженные волосы, спадающие на плечи и спину красивыми локонами; волосы Аль, высыхая, торчали во все стороны, а самые длинные пряди едва касались плеч. У женщин должно быть красивое, будто кукольное лицо с большими глазами, длинными ресницами и аккуратными губами под красной помадой; у Аль и глаза, и губы, и нос — всё казалось вроде красивым, «правильно» красивым, но вместе с тем почему-то не очень сочетаемым. Как бывало у известных актрис, которые соответствовали мировым стандартам красоты, но в то же время попадали в топы «не самых красивых женщин». Именно несоответствие канонам приковывало к себе взгляды. Возможно, это было эгоистично, но Маршалл мог поклясться, что театр с нарочито медленным раздеванием, долгим выбором одежды и ещё более медленным одеванием был рассчитан исключительно на него.       «Давай, Маршалл, тебе же хочется. Я же знаю, что тебе хочется, — та же игра, только без слов. — Давай, Маршалл, не будь букой. Подойди, возьми то, что тебе хочется, а потом я выкину тебя нахер».       Алекто ждала от него именно этого, секса. Впрочем, если человек с детства привык, что им только пользуются, глупо надеяться на иное. Когда тебя только ненавидят, хотят и презирают, чего ещё ждать от людей? То, что сейчас делал Маршалл, не укладывалось в привычную схему и потому бесило Аль.       Однако игра продолжалась, особенно когда она натягивала фиолетовое бельё. («Лавандовое, Маршалл, лавандовое», — поправила бы Аль, если бы прозвучало хоть слово.) Особенно когда выбирала между юбкой, платьем и брюками. Маршалл почти поверил в муки выбора, если бы не знал, что Аль всегда выбирала джинсы.       Они красиво обрисовывали ноги, скрыв от чужих глаз татуировки на лодыжках, плоский живот с ещё одной яркой татуировкой и кристаллом пирсинга. Когда Аль элегантно потянулась, мелькнул длинный тонкий шрам под грудью.       «Ну же, коснись его, проведи по нему пальцами. Задайся вопросом, кто и зачем оставил его на прекрасном теле, ну же…»       Маршалл знал, что кожа под грудью Аль нежная и на ощупь бархатистая, а шрам ощущается гладкой нитью. Незачем об этом напоминать. Хотя маленький лисёнок на рёбрах под грудью был определённо чем-то новым.       Бледно-голубой свитер с высоким воротом скрыл и шрамы, и татуировки, и кружевное бельё. И кажется уже всё, но Аль с видом заговорщика вытащила из тумбочки деревянную шкатулку, доверху наполненную всевозможными кулонами. Представление затянулось.       — Мне идёт этот свитер?.. — она проснулась и приготовилась к войне.       — Безумно, — почему бы не вбросить ещё один крючок? — У Честера определённо есть вкус.       — Ревнуете, офицер? — наивные и то же время кокетливые взгляд и голос, от которых в груди разливалось болезненное тепло.       Маршалл проигнорировал ответный укол. Честер был единственным адекватным человеком в окружении Аль, и делать дебильные подарки вроде свитера обычно живущей на Сицилии Алекто у них было в порядке вещей. Она нахохлилась и начала копаться в шкатулке, щёткой в свободной руке пытаясь придать волосам приличный вид.       — Идеально сочетается, — кулон из необработанного аметиста финальным штрихом опустился на грудь.       — Идеально сочетается с чем?       — С бельём, офицер, — Аль многообещающе посмотрела из-под чёлки. — Он отлично сочетается с бельём.       — О котором никто, кроме тебя, не знает?       — О нём знаете вы, — Аль накрутила непослушную прядь на палец и прошла мимо. — Этого более чем достаточно.       Уязвленное эго полностью восстановилось, вместо сонной и злой галки появилась привычная Алекто, готовая нырять в любой омут и сносить любые преграды на своём пути.       Ботинки, куртка и прихорашивание перед зеркалом заняли не так много времени. Маршалл даже не успел подумать, что неплохо было бы выпить кофе, когда Аль оказалась перед ним.       — Как я выгляжу?       — Неотразимо.       Ненакрашенные губы обижено поджались, серые глаза потемнели. Алекто точно вознамерилась играть классическую девушку, только-только сошедшую со страниц глянцевого журнала.       — Неубедительно, офицер.       Сам собой вырвался вздох, Маршалл коснулся её щеки рукой. До безумия хотелось прижать Аль — его Аль — к стене и помочь избавиться от всех этих тряпок. Прикоснуться губами к пульсирующей на шее жилке и сорвать столько стонов, чтобы голос внутри наконец-то замолчал.       — Маршалл, я не слышу, — голос самой избалованной и капризной девочки на свете раздался слишком близко. В глазах застыло ожидание. Скандальная принцесса, достойная дочка, пусть и приёмная, Тимотео Гвидиче.       В глубине души Маршалл довольно заурчал, когда притянул Алекто к себе, зарылся пальцами в её мягкие волосы и выдохнул прямо в губы:       — Ты выглядишь неотразимо.       Если Алекто надеялась на быструю победу, этого не будет. Маршалл отпустил её и натянул куртку. Он не сдастся так просто, даже если его подстёгивало желание.       — Ты кое-что забыла, — произнёс он, когда Аль уже была готова протиснуться мимо.       — Да-да?       Маршалл кивнул на тумбочку, где среди всякого хлама лежали шапка, перчатки и собачий поводок. Аль недоверчиво посмотрела на него, усмехнулась и хотела пройти мимо, но Маршалл легко преградил ей путь. Ещё медленнее, чем утром, до Алекто дошло, что он говорит всерьёз.       — Нет. Нет, нет. Ты шутишь...       Вместо гордой и сильной волчицы перед Маршаллом сидел униженный щенок. Доставляло ли ему удовольствие видеть, как в её глазах мысль проносится за мыслью, и мелькают те самые пять стадий принятия? Определённо. Хотя вряд ли предложение надеть шапку и перчатки стоило таких душевных терзаний.       — Да, папочка, — произнесла Аль; яда в слове «папочка» хватило бы на всех змей и скорпионов мира, но это Маршалл, пожалуй, как-нибудь переживёт.       Если она рассчитывала быстро пробежаться по ближайшим улочкам и вернуться в уютный полумрак квартиры, то сильно ошибалась. Маршалл планировал основательно пройтись по городу, докупить кое-какие мелочи и хорошенько проветрить голову.       — Все копы — мерзкие кайфоломщики, — едва слышно шипела Алекто, не забывая лучезарно улыбаться, стоило кому-нибудь оказаться на достаточно близком расстоянии. — И ты, Маршалл, хуже всех.       — Это лучший комплимент, — Маршалл улыбался. В отличие от Аль он любил предпраздничную суету и сами праздники, особенно если удавалось разгрести на работе завалы и освободить пару дней. Рождество, встреченное не на работе, было идеальным подарком.       Город сиял тысячами огней. Тот самый день в году, когда каждый начинал верить в чудо. Извечные туристы не раздражали, потому что тоже были влюблены в праздничный город. Они бродили по улочкам, искренне, как дети, оглядывая всё и вся, скупали сувениры, подарки и сладости, будто это был последний и самый волшебный день в их жизни.       Маленькое чудовище чинно вышагивало рядом, держа Маршалла под руку и привлекая к себе взгляды как заинтересованные, так и недоброжелательные. На неё оглядывались и мужчины, и женщины. Улыбки, мимолётные движения… Маршаллу казалось, что Аль таким изощрённым способом наказывала его. Она умела быть эффектной в той же мере, что и незаметной. Глупая и мелочная игра, которая могла испортить всё настроение, но Маршалл был рад, что Аль понемногу оживала.       Пока Аль вдохновенно обсуждала надоедливых туристов с румяной продавщицей, её разглядывал какой-то паренёк, старавшийся выглядеть более значимым, чем есть на деле. Оценивающий и… сальный взгляд Маршаллу крайне не нравился. Он опустил ладонь на талию Алекто, переключив внимание паренька на себя. Всего один взгляд, холодная улыбка — и незадачливого ценителя след простыл.       Если Алекто что-то и заметила, то не подала виду, но Маршаллу нравилось тешить себя мыслью, что она не видит мелких проявлений ревности. В чём-то отец Ральф был прав. Аль действительно плохо на него влияла; иногда Маршаллу хотелось зарычать на неё, одёрнуть или встряхнуть за шкирку.       Это было даже забавно. То, как её разглядывали, как на неё заглядывались, словно на яркую диковинку, но внутренний голос упрямо нашёптывал, что это его диковинка, на которую мимо проходящим лучше не рассчитывать. Маршалл не помнил за собой такого собственничества. С Софией всё было по-другому.       «София превращала твою жизнь в ад иначе. Она ушла — и ты с лёгкостью забыл о ней. Ушла Аль — и ты поплёлся за ней в другой город».       Это чудовище стояло рядом и улыбалось, жуя яблочные дольки в карамели, пока Маршалл представлял, как Аль сидит на столе и болтает ногами. Как из принципа укладывается спать на холодном полу, потому что Маршалл отказался брать мелкого щенка овчарки на кровать. Как вытирает кровь из разбитого в драке носа. Как… тысячи маленьких «как», из которых и складывался личный ад, лишённый самой эринии .       — Габриэль всё равно готовит лучше, — впервые за день Маршаллу показалось, что в голосе Аль звучали радость и интерес.       — Почему? — он взял из бумажного пакета одну дольку. Сносное угощение.       — В тех яблоках, которые готовит он, остро ощущается кислинка, — Аль хрустела яблочными дольками и тянула Маршалла в сторону магазинов. — В этих кислинка тоже есть, но в сравнении не то.       Всё складывалось лучше, чем могло бы. Аль так же играла в мелочах, дразнила его, но в целом напоминала зверя. У Маршалла был друг детства, который занимался спасением диких животных, жемчужиной на ферме Антонио была именно волчица. Красивая, сильная, она ничем не отличалась от собак, катаясь по земле, прыгая и играя. Могла даже идти на голос, если Антонио её звал, только всё равно оставалась волком. Когда на ферму влез воришка, в темноте он столкнулся с диким хищником; итогом встречи стало разорванное горло. Гильда, которая днём была весёлой, игривой и почти ручной, ночью подрыла вольер и выбралась на волю. Воришка просто оказался не в том месте не в то время, но столкнулся уже не с ручной собачкой, а с хищником, защищавшим свою территорию.       Вот и Аль была такой же. Сейчас она шла рядом, ослепительно улыбалась, смеялась, но кто знает, когда улыбка превратится в оскал, а зубы вопьются в мягкую плоть? Волк всегда остаётся волком, даже если позволяет чесать себя за ухом.       — Маршалл!       Маршалл обернулся и увидел машущего парня, в котором с трудом угадывался одноклассник. Только его для полного счастья не хватало.       Аль послушно притормозила, на её лице застыло задумчивое выражение. Шестерёнки в голове завращались. Когда одноклассник Маршалла со своей пассией подошёл к ним, Аль, высчитывая, как получить побольше выгоды, изобразила куколку, не обезображенную интеллектом.       — Маршалл, давно не виделись, — Карлос расплылся в фирменной высокомерной улыбке, рассчитанной на Алекто. Маршалл с удовольствием не виделся бы с ним ещё столько же и даже больше.       — Карлос, — если бы интонациями можно было убивать, он давно лежал бы на обочине.       Пока мужчины обменивались приветствиями, спутница Карлоса смерила Аль оценивающим взглядом и решение вынесла неутешительное: улыбчивая сероглазая брюнетка ей категорически не нравилась и заочно подозревалась во всех грехах. Это чуть ли не бегущей строкой читалось по глазам.       — Не представишь свою подружку?       — Алекто Герра, — в тон прощебетала Аль. Ну вылитая пустоголовая модель с телеэкрана.       Разговоры о погоде, о футболе, о наступающем Рождестве. Неприятно, плохо, отвратительно. Мари прожигала Алекто взглядом, последняя же невинно хлопала ресницами и с таким обожанием смотрела на Маршалла, что сводило зубы. Только Карлос не замечал, что всем присутствующим и встреча, и разговор в тягость.       — Любовница? — Карлос кивнул в сторону Аль, заинтересованно разглядывающей собственные ногти, покрытые сине-зелёным лаком; все прочие темы, видимо, были исчерпаны.       — Карлос… — начал было Маршалл, но его прервала Аль.       Она недоверчиво отпрянула, серые глаза широко распахнулись от изумления.       — Милый, ты женат? — всё те же взмахи ресниц; казалось, ещё миг — и на них заблестят слёзы.       — Я разведусь, дорогая, — произнёс Маршалл, целуя капризно подставленные губы.       Карлос захохотал. Мари уже не скрывала неприязни к паре в целом и к Аль в частности. Она не менее капризно надула губки и поставила Карлоса перед выбором: продолжение встречи одноклассников или приятный вечер. Маршалл был уверен, что после такой постановки вопроса вечер не сложится приятно ни для кого. Как вариант, не обойдётся без рукоприкладства. Всё же Карлос потащил подружку дальше по улице, напоследок отметив шутку Маршалла.       — Кусок дерьма, — Аль перестала изображать дурочку, теперь в её глазах читалось презрение. — Стрёмные у тебя одноклассники.       — Какие были.       Они гуляли по улицам, изредка заходя в магазины. Алекто пребывала в удивительно благодушном настроении. Может, конечно, свою роль сыграла и карточка Маршалла, без вопросов появлявшаяся на свет, когда у Аль загорались глаза при виде той или иной безделицы или угощения. Прежнее напряжение исчезло. Аль смеялась над его шутками, рассказывала о своей жизни и внимательно слушала, когда говорил он. Она была здесь, с ним. Рассуждала об архитектуре, совершенно непонятным образом перескакивая с темы еды или надоедливых туристов.       Дежа вю.       — Маршалл, — такими темпами он мог возненавидеть свою фамилию. — Маршалл!       Сухой голос, в котором при желании могла звучать ощутимая сила.       — Отец Ральф, — в любое другое время Маршалл безумно обрадовался бы старому другу семьи. В любое другое время и в любом другом месте, и желательно, чтобы с ним не было Алекто. Отец Ральф и Алекто Герра питали друг к другу стойкую неприязнь.       — Ты не будешь против, если я на минуточку зайду вон в тот магазин? — никаких ужимок и томных хлопаний ресницами.       Алекто приподнялась на цыпочки и коснулась щеки Маршалла губами, после чего двинулась в сторону украшенной гирляндой витрины. Сотой по счёту.       — Дамиан, я думал, ты будешь справлять Рождество с семьёй…       Всё тот же добрый взгляд, всё та же едва заметная улыбка; всё те же понимание и всепрощение, которых с избытком хватало в душе отца Ральфа для всех. Кроме Алекто. И меньше всего Маршаллу хотелось выслушивать сейчас очередную проповедь, облечённую в искреннюю заботу.       Маршалл чувствовал, что отец Ральф относится к Аль несправедливо и предвзято по его вине. Кто знает, какие отношения сложились бы между ними, будь Алекто представлена иначе? Правда, сложись всё иначе, всё сложилось бы… иначе. И, кто знает, сложилось бы вообще?       — Эта девица плохо на тебя влияет, Дамиан, — голос Ральфа звучал с отеческой теплотой, но вызывал лишь раздражение. Не сейчас. Не здесь.       — При всём уважении, Ральф, — Маршалл не хотел снова поднимать эту тему. В идеале никогда, но где идеал, а где реальный мир. — Я ценю твою дружбу и то, что ты делал для моей семьи, но не хочу обсуждать с тобой это снова.       Священник покачал головой, и Маршалл почти ощутил себя мальчишкой, который разбил окно или подрался, теперь выслушивая нотацию. Почти, потому что мальчик-Маршалл остался в прошлом; нынешний был способен решить сам, нужен ему совет или нет.       — Волк…       — Да, Ральф, волк остаётся волком, знаю, — ещё минута разговора и Маршаллу точно потребуется сигарета или кружка крепкого кофе.       — Сейчас эта девочка улыбается и тратит твои деньги, а что будет, когда карточка опустеет?.. — видимо, Ральф собирался припоминать Маршаллу первые полгода общения с Аль до самого страшного суда.       — Я просто достану из бумажника ещё одну, — Маршалл считал этот вопрос закрытым, но, видимо, у каждого было своё мнение. — Когда то же самое делала София, тебя это не сильно волновало.       Ни пощёчина, ни укол — простая констатация фактов с присущей полицейским твёрдостью.       — София была глупой девочкой.       — Глупой девочкой, которая прекрасно знала себе цену и не стеснялась приписывать к сумме новые цифры. А в финале предпочла упорхнуть за своей мечтой, не удостоив меня даже разговором, — Маршалл продолжал говорить, хоть и понимал, что, скорее всего, обижает отца Ральфа. — Но никого это не волновало, верно? Ведь София была хорошей девочкой из хорошей семьи. Не маленьким чудовищем из приюта, которое любит дорогой алкоголь, секс и может попасть в полицейский участок за драку.       Отец Ральф слушал, но не слышал, а Маршалл не хотел терпеть несправедливые упрёки в адрес Алекто, и даже не из-за увиденного утром. Это просто несправедливо. Не во всём, но во многом.       Его ладони вдруг коснулись тёплые пальцы: руки Аль дарили тепло и поддержку. Она не знала, о чём шёл разговор, но понимала, что не больно-то приятный. При всех недостатках Алекто не была дурой, и сейчас Маршалл был ей безмерно благодарен за всё, даже если именно она стала яблоком раздора.       С отцом Ральфом они прощались холодно, пожелали друг другу счастливого Рождества и разошлись в разные стороны. На душе остался неприятный осадок, но совсем не такой, как после встречи с Карлосом.       Аль не отпускала руку Маршалла, хоть они и шли молча. Не объясняться же сейчас, напрочь убивая настроение. Что Маршалл мог сказать Алекто? «Извини, ты ворвалась в мою жизнь как стихийное бедствие. Мне хотелось тебя придушить, потому что ты бесила каждым своим движением, словом и взглядом». Или, быть может: «Извини, когда ты спустя первый месяц совместного проживания взбесила меня так, что я был готов свернуть тебе шею, я отправился к единственному разумному человеку и рассказал, как ты меня доводишь».       Неприязнь, возникшая между Маршаллом и Алекто год назад, далеко не сразу сменилась на довольно… близкое общение. Только отец Ральф уже сложил своё впечатление о ней и совсем не положительное. Сама Аль, имевшая в прошлом специфический опыт общения со служителями церкви, не горела желанием это впечатление исправлять. Каждый их разговор превращался в маленькую войну.       Пошёл снег, и на улицах стало чуть свободнее. Алекто довольно мурлыкала себе под нос незамысловатый мотив. Теперь прогулка доставляла ей удовольствие, и она не торопилась домой, когда почти все пакеты нёс Маршалл. Даже больше — теперь уже она, а не Маршалл, вела их по улицам, находя всё новые и новые места.       Спустя ещё полчаса Маршалл без лишних слов свернул к знакомому ресторанчику. Он до ужаса хотел выпить кофе, а заодно заставить Аль погреться. Снежинки, лежавшие на ресницах и торчащих из-под шапки волосах, конечно, выглядели красиво, но покрасневшие нос и щёки тонко намекали, что хозяйке лучше побыть в тепле.       Звякнул колокольчик над дверью. Они не успели войти, как их окутало облако ароматов. Маленький уютный ресторанчик производил впечатление большой кухни, где собралась огромная семья.       — Маршалл, дорогой! — Аль настороженно смотрела на женщину пышных форм, которая едва-едва дотягивала Маршаллу до груди. — Почему не позвонил, не сказал, что приедешь?       — Тётушка Барбара, — Маршалл улыбался, пытаясь одновременно и пережить ураган семейных объятий, и помочь Аль снять куртку.       — Ну какая же я тебе тётушка? — Барбара скрестила на груды пухлые руки.       — Бабушка? — хмыкнул Маршалл, за что тут же получил полотенцем по плечу; Аль подавила смешок.       — Нет, ну ты посмотри, Паоло, каков наглец, а! — голос Барбары, казалось, разносился не только по ресторану, но и далеко за его пределами. — Джеремия, Гаспаре! Посмотрите, кто наконец-то соизволил почтить нас своим визитом!       Из кухни, как из волшебной табакерки, появились трое. Пожилой сгорбленный мужчина, в чьих волосах почти не осталось чёрного цвета, и двое молодых парней, чьё сходство с Барбарой не решился бы оспаривать и слепой.       Краем глаза Маршалл заметил, что Аль села за стол, явно ощутив себя лишней в мире тесных итальянских связей, где даже при отсутствии кровного родства крепли узы многопоколенной дружбы. Едва было покончено с рукопожатиями и объятиями, Маршалл присоединился к Алекто, благо кто-то уже надрывался и во весь голос требовал всем вернуться на кухню.       — У тебя обширный круг знакомств, — Аль поигрывала цепочкой с кулоном. — Полезная вещь, особенно если работаешь копом. Верно ведь, офицер?       — Да, более чем.       У стола вновь возникла Барбара, как будто никуда не уходила. Эта дородная женщина смерила внимательным взглядом зелёных глаз Алекто, но прежде чем что-то сказала, Маршалл её опередил:       — Барбара, мы с Алекто безумно устали и замёрзли.       Огорошенная Барбара несколько раз открыла и закрыла рот. До слов Маршалла она хотела вполне себе невинно поинтересоваться состоянием здоровья спутницы Маршалла, ведь девочка такая худенькая, такая бледненькая…       — Нет, ну вы посмотрите на этого наглеца, а, — судя по всему, Барбара оседлала любимую лошадку. — Не так давно ещё пешком под стол ходил, а сейчас уже позволяет себе девчонок по морозу таскать, а ведь на улице такой ветрище. Как тебя, милочка, только угораздило связаться с этим паршивцем?..       По широкой и истинно лисьей улыбке Аль было понятно, что Барбара уже ей нравится. Маршалл внутренне приготовился ко всему. Он не стал говорить, что на улице нет никакого мороза, и что если бы они не гуляли несколько часов, то и дело натыкаясь на знакомых, не замёрзли бы.       — Ну, он может быть невероятно обворожительным, когда захочет, — Аль погладила руку Маршалла, лежащую на столе. Мгновение — и её пальцы оказались под его ладонью. — А это правда, Барбара, что вы готовите лучшую в мире лазанью?       Было очевидно, что Аль била наугад, потому что Маршалл ни разу за всё время не упоминал Паоло, Барбару и их семью. Но, как и множество раз до этого, Алекто угодила прямо в цель. Барбара зарумянилась и прониклась вполне обоснованной симпатией.       — Мам, можно мы выйдем? — Джеремия, младший из сыновей Барбары, посмотрел на Маршалла и выразительно похлопал по карману, где лежала пачка сигарет.       — Маршалл, ты куришь? — Барбара всплеснула руками. — Ну куда катится этот мир. Маршалл, ты же взрослый парень, должна же быть голова на плечах. И не только для того, чтобы в неё есть и красивым девушкам комплименты отвешивать. Ты же должен думать о будущем, о семье, о детях…       Поток причитаний не мешал Барбаре управлять рестораном и обсуждать с Алекто меню. Маршалл понадеялся, что к его возвращению все будут живы. В конце концов, с Джеремией и Гаспаре он действительно давно не виделся. Они стояли у чёрного входа и курили, делясь событиями из жизни, словно обмениваясь картами за столом. Маршалл был рад этому простому, ни к чему не обязывающему общению, которое впервые за день оказалось приятным. Никто не говорил о Софии, потому что все всё знали, и никто не говорил об Алекто, потому что никто ничего не знал о ней. Хотя, разумеется, Джеремия поспешил исправить это, засыпав Маршалла вопросами.       В то же самое время Алекто избавилась от удушающего внимания Барбары; стоя в туалетной комнате, она мыла руки и пыталась понять, как её угораздило вляпаться во всё это. Почему она утром вообще проснулась и открыла дверь? Почему не послала Маршалла с его идеями на хер?.. Аль злилась и на Маршалла, и на себя. Нужно было найти крайнего в том, что она не лежала дома под тёплым пледом, а сидела в непонятном ресторанчике, где все друг друга знали и уделяли ей слишком много внимания, принимая не то за девушку, не то за невесту Маршалла. Кто их разберёт?..       — Ты с Маршаллом… — раздался тихий голос, и Аль увидела девчонку, стоящую в дверях.       Серая, невзрачная, но отчаянно пытающаяся быть яркой за счёт модных безвкусных тряпок. Теона, сводная сестра Алекто, никогда не любила подобных и называла их мышами, извозившимися в пыльце. В чём-то она казалась права, хотя на внешность девушки Аль было плевать. Куда больше её задело опять прозвучавшее имя Маршалла.       Маршалл, Маршалл, Маршалл. Весь день один только Маршалл, как будто на нём свет клином сошёлся. Маршалл замечательный, Маршалл светлый, Маршалл умный, Маршалл сильный. Даже в ругани Барбары чувствовалось, что Маршалла она любит наравне со своими сыновьями, потому и отчитывает как мальчишку.       — Мы с ним друзья, — бросила Аль и вытерла руки бумажным полотенцем.       Щёки девушки предательски порозовели. Аль глядела на неё и чувствовала, как внутри начинает возмущённо пищать чудовище, про которое любил говорить Маршалл. Маленькое чудовище было крайне недовольно, что его сегодня подняли с постели, заставили одеться, вытащили на улицу, принудили гулять по городу, а теперь ещё и какая-то соплячка раскатала губу, едва Аль сказала о друзьях. Чего-чего, а больше шумных скоплений Алекто не любила только моменты, когда её списывали со счетов.       Маршалл вернулся в зал одновременно с ней. До столика оставалось немного, всего пара-тройка шагов, но Аль потянула его за руку, вынудив остановиться.       — Что-то случилось?       Она посмотрела ему в глаза и встала на носочки, коснулась губ. Без усмешек, без едких фразочек Аль просто прильнула к нему с обезоруживающей нежностью. Маршалл ответил на поцелуй; в его руках Аль казалась хрупкой, и он наслаждался этим чувством, забыв о том, что они здесь не одни.       Зато Аль, полная довольства, поглядывала одним глазом на замершую в дверях девицу; как вытянулось её напоминающее лошадиную морду лицо. Тот унылый священник — отец Ральф — наверняка позеленел бы и, возведя глаза к небу, начал вещать о грехе. Алекто не видела что грешного в маленькой компенсации за сегодняшние неприятности. К тому же её устраивало, как Маршалл целовался. Она бы с удовольствием повторила раз или два этот фокус.       «Да, мы друзья. Только друзей не обнимают так, будто не хотят отпускать. Друзей не целуют так горячо и не выглядят настолько разочарованными, что поцелуй прерван. На друзей не смотрят с таким голодом», — могла бы сказать Аль словами, но предпочла сказать языком тела, который вызывал у людей куда меньше проблем с пониманием.       Аль подняла глаза к потолку, указывая на букет из веточек омелы. Душевное равновесие было восстановлено, а на столе уже стоял горячий обед, который Маршалл, разумеется, оплатит из своего кармана, поэтому Алекто пребывала в удивительно благодушном настроении. Всё складывалось просто замечательно; и ей опять нравилась эта странная, устроенная Маршаллом игра.       Маршал ощутил адский голод. Его разочаровало, что у внезапного приступа нежности было такое простое объяснение. Букет омелы! Даже не верилось, что кто-то в Италии мог любить эту странную, но определённо приятную традицию. И в то же время Маршалл понимал, что если дело касалось Алекто, то ничего не будет просто. Она сидела рядом и выглядела… как обычно. Во взгляде ни наивности, ни невинности, не было даже намёка на желание выглядеть белой и пушистой.       «Маленькое чудовище», — думал Маршалл, помешивая кофе. Несмотря на все недостатки, отвратительный характер и предполагаемый послужной список, он видел в Аль человека, который чуть что начинал кусаться, лишь бы его не укусили первым. Злобный маленький волчонок, которому нравилось играть, но который не доверял никому, потому что когда-то получил с десяток ударов палкой.       — Давно не виделись, — произнёс Томас, ещё один старый знакомый, который неожиданно нарисовался и без спроса подсел за стол.       «Сходи на хер, ублюдок», — засквозило во взгляде Аль.       «Почему они не оставят нас в покое?.. Я же хорошо себя веду, да?» — звучало во взгляде, адресованном уже Маршаллу.       Маршалл накрыл ладонь Аль своей. Ещё немного и он первым признает, что мысль выйти в город была плохой идеей. В тысячу совпадений верилось с трудом.       Томас хрустел хлебными палочками, не сводя внимательный взгляд с Аль, и не спешил начинать разговор. Та казалась всецело поглощённой горячим шоколадом и лазаньей, и Маршалл первым нарушил повисшее за столом молчание.       — Ты приехал на Рождество или просто мимо?       — Мы тут с Фелицией, — Томас оторвался от разглядывания Алекто и переключил внимание на Маршалла. — Надеюсь, тебя не сильно обидит, если она не спустится к нам. Её что-то сильно расстроило, и она закрылась в комнате.       Знакомое с ситуацией «что-то» сидело и грело руки о кружку, не забывая под столом касаться ноги Маршалла. В двух словах выразив сочувствие, как выяснилось из беседы, сестре Томаса, Аль больше не возвращалась к этой теме. Ей от всей души было плевать и на Томаса, и на его тупенькую сестрицу, и на всех остальных.       — Не рад встрече со старым другом? — Томас усмехнулся.       — Рад.       — Но предпочёл бы провести этот день иначе? — Томас вновь скользнул по Аль оценивающим взглядом.       — Именно, — ответил Маршал, глядя Томасу прямо в глаза.       Он хотел провести этот день иначе и не немного, а совсем иначе. Прогуляться с Аль по узким улочкам, заглянуть в пару-тройку магазинов, насладиться праздничной атмосферой, накрывшей город с головой, а после вернуться домой и тихо-мирно посмотреть какой-нибудь фильм под бутылку вина.       Алекто мягко переплела их пальцы. Маршаллу безумно захотелось коснуться её тёплой бархатистой кожи, тонкого шрама под грудью, рассмотреть в деталях татуировку лисёнка, которую он точно не видел раньше. Вместо этого Маршалл погладил её по щеке. Самый простой, ничего не подразумевающий жест, как если бы он погладил внезапно подошедшую кошку или собаку.       — Таль, — прошептала Алекто одними губами. — Она дома одна.       Маршалл хотел было извиниться перед Томасом, пообещать освободить другой день, однако Тому не потребовалось что-то объяснять. Пожелав счастливого Рождества, он скрылся в недрах кухни.       Расплатившись и выслушав ещё три вороха причитаний от Барбары, Маршалл попрощался со всеми. Аль стояла рядом, держала в руках шапку и пакет с «фирменным тирамису, который больше нигде не готовят» и вежливо улыбалась. Ей до смерти всё надоело, и время, проведённое на улице, теперь казалось таким приятным, что и словами не описать.       Вновь звон колокольчика, и уютный семейный ресторанчик оказался позади. Маршалл выдохнул. Не на это он рассчитывал, совсем не так планировал встречать Рождество. И если про Барбару и её семью он знал, то встретить Ральфа, Томаса и даже Карлоса в городе, где знакомых по пальцам одной руки пересчитать, не ожидал.       На площади Аль умчалась в очередной магазин, оставив Маршалла в одиночестве. Возможно, Вселенная так мелочно мстила за то, что он вышел за привычные рамки и уподобился Алекто в стремлении вмешиваться в чужую жизнь.       У проходящей мимо девушки лопнул пакет, и десяток ярко запакованных коробочек усеял снег. Маршалл помог их собрать и только потом, когда перевёл взгляд на лицо, понял, что девушка ему знакома. Близкая подруга Алекто. Вместо привычного хвоста волосы были уложены в красивую причёску, а лицо красил непривычный праздничный макияж. Ничего общего с невзрачной девчонкой, что нервно перебирала пальцами по клавиатуре.       — Это вы, офицер… — голос Хелен звучал тихо и растерянно, хотя она была рада встрече. Взгляд по сторонам. Кто так украдкой оглядывается, будто боясь, что вот-вот небо рухнет на голову? — Она не дома, да?       Маршаллу стало предельно ясно, почему голос Хелен звучал так убито. Она определённо рассчитывала, что Алекто сидит в своей квартире и глушится алкоголем, изредка закидываясь едой. Хелен не хотела встречаться с Аль точно так же, как Маршалл не хотел встречать своих знакомых. Почему он вызвал мгновенную ассоциацию с Алекто, Маршалл не думал. Не сейчас. К ним подошёл запыхавшийся парень.       — Всё в порядке? — в его голосе звучали истеричные нотки.       — Да, Лео, всё в порядке, — Хелен, казалось, готова была провалиться сквозь землю, но взяла себя в руки и улыбнулась. — Познакомься, пожалуйста, это офицер Дамиан Маршалл.       — Полиция? Ты же работаешь в обычной турфирме, нет?..       — Хелен очень помогла нам в последнем расследовании, — Маршалл чувствовал, что вне зависимости от его слов, вечером разразится скандал. Отчего-то Лео производил впечатление именно такого человека и вызывал стойкую неприязнь.       — Было приятно встретиться. Счастливого Рождества! — Хелен улыбалась, но в глазах читалось всё то же «не говорите ей».       — Счастливого Рождества, — ответил Маршалл.       Лео и Хелен затерялись в разношёрстной толпе; Лео не забрал у неё даже часть покупок.       — Ма-а-аршалл, — слова прозвучали на редкость заговорщицки. Алекто подкралась к нему, несмотря на шуршащие пакеты. — Ма-а-аршалл?       Всё повторялось. Опять шёл снег, и белые хлопья замерзали на каштановых прядях и длинных чёрных ресницах. В такие моменты улыбающаяся Аль была особенно красива, и спорить с этим мог только слепой. Вновь, как прежде, она поднялась на носочки и недвусмысленно подставила губы. После поцелуя она зажмурилась довольной кошкой и посмотрела на его губы, а потом тронула свои.       — Надо же, действительно не мажет, — Алекто рассмеялась. — Надо купить эту помаду снова, хотя меня смущает, что названия цветам даёт какой-то имбецил. Вот скажи, кто называет цвет «ежевичным искрящимся капучино»?       Маршалл пожал плечами; из любых дискуссий о косметике он малодушно сливался. По крайней мере, со старшей сестрой Джулией и женской частью коллектива это прокатывало, но Алекто и тут не дала прикинуться истуканом.       — Маршалл, как любитель кофе, ответь мне, капучино может быть ежевичным? — и взгляд, всё тот же лисий взгляд. Волк, лисица, собака? Чудовище. Алекто точно была чудовищем, которое, правда, продолжало прижиматься к руке.       — Не знаю, как насчёт капучино, но знаю, что эта помада сочетается с кулоном, и тебе это безумно нравится.       Маршалл сказал очевидное. Алекто была слишком довольна собой, в каждом жесте и взгляде читался всепоглощающий восторг. «Сам себя не похвалишь, никто не похвалит», — или как там говорилось? Маршалл предпочитал не доводить дело до конфликта или того момента, когда Алекто, не дождавшись реакции, хвалила себя сама. В такие моменты он чувствовал себя взрослым, пытающимся предотвратить детскую истерику.       — Она сочетается с бельём, Маршалл, если ты хотел сказать это, — голос прозвучал тихо, так, чтобы услышал только он. — Оно прекрасно с ним сочетается, тебе понравится.       Маршалл не сомневался.       Они шли и говорили, Алекто смеялась, и Маршалл вместе с ней. Он чувствовал себя счастливым, пока Аль не ершилась, поливая всё вокруг ядом; не прикидывалась дурочкой, не способной связать двух слов, а была… обычной? Настоящей, верил Маршалл, даже если его вера кому-то могла показаться наивной. Заслужил же он личное рождественское чудо?       У дома они вновь стояли и целовались. Маршалл обнимал Аль, наслаждаясь её близостью. Он любил её, действительно любил и сейчас честно признавался себе в этом. До безумия любил эту сумасшедшую девчонку и был готов положить к её ногам мир, даже если его чувства не взаимны, а поданный мир Алекто не интересовал.       Когда на землю вновь стали падать снежинки, они стояли, соприкасаясь лбами, и молчали. Алекто выглядела нежной, ранимой и… живой. Как девушка на картинах Адриана Готье — хрупкая фигурка в белом платье, вокруг которой свернулся монстр. Героиня картин, несмотря на волчью голову, почему-то воспринималась зрителями как воплощение невинности. Из-за белого платья? Из-за прикрытых глаз и чуть приоткрытых губ? Или потому что художник сумел докопаться до сути, скрытой за оскаленными клыками?       Маршалл чувствовал себя тем самым монстром. Хотелось рычать на всех, кто посмеет приблизиться и разрушить хрупкое счастье.       «Возможно, так выглядит лишь иллюзия?»       «Нет, эти двое счастливы».       Алекто открыла глаза. Улыбнулась и, высвободившись из объятий, направилась к дому. По лестнице она взлетела легко, будто не было десятка пакетов в руках. И даже мимо соседа не прошмыгнула, а пролетела, бросив звонкое «драсьте». Лицо мужика — высокого, но худого — заросшее щетиной, скривилось. Рот открылся, чтобы выдать неприятную тираду.       — Ты идёшь? — Аль поднималась на следующий этаж. — Это мой сосед, даже иногда помогает пакеты поднять.       Ничего не значащее щебетание. Полицейский взгляд выцеплял десятки деталей, которые с лёгкостью опровергали брошенную фразу. Мужчина не помогал с пакетами и, более того, имел к Алекто серьёзные претензии. Недовольное лицо, скрещённые на груди руки, полный тупой злобы взгляд. Сосед явно готовился к скандалу, но, судя по дилемме на лице, раздумывал, стоит ли. Одно дело — нападать с упрёками и, как вариант, кулаками, на девчонку, и совсем другое — наезжать в присутствии того, кто тебя и выше, и крепче.       Наверху хлопнула дверь. Слишком демонстративно, вновь в красках обрисовывая нетерпеливую и вредную девицу, а не то мягкое и домашнее чудо, которое Маршалл всего несколько минут назад сжимал на улице в объятиях.              Встретили его темнота и тишина. Щелчок выключателя заставил лампу замигать, и Маршалл сделал ещё одну мысленную пометку — поменять лампочку. Алекто стояла у стены, скрестив на груди руки. В её глазах разливалась странная смесь из чувств: отчасти подозрительность утра, отчасти потерянность. Зверёк, который не знал, что ему теперь делать и в кого превращаться на этот раз, если предыдущие маски не спасли.       — Я хорошо себя вела, — только и прошептала Аль, когда Маршалл замер рядом с ней. — Я хорошая девочка.       Интонация то ли утвердительная, то ли вопросительная. И взгляд, который, казалось, был сосредоточен на нём и в то же время проходил насквозь. Губы тихо подрагивали, Алекто вновь разговаривала с внутренними демонами. Всё это Маршалл однажды уже видел. С тех самых пор он мечтал встретить человека, ставшего тому причиной, заглянуть в глаза. «Убить, — расхохотался внутренний голос. — Будь честен с собой, Дамиан, ты хочешь убить этого человека. Разорвать его на тысячу маленьких ублюдков». Кем бы ни был тот Старик, что воспитал из ребёнка наёмника, он никогда не отвечал на вопрос иначе, чем «да-да», бросая это безразлично или с раздражением, лишь бы только вопрос был закрыт. По этой причине вопрос возникал вновь и вновь.       На мгновение из-под шкуры волка выглянул затравленный волчонок. Маршалл перехватил руку Алекто, которой та хотела коснуться своего рта. Как ребёнок, который лжёт, но на автомате пытается запретить себе говорить. Готье на своих картинах изображал девушку с волчьей головой в белом платье, которое одновременно было и детским сарафаном, символом чистоты и невинности, и саваном, символом навеки похороненной жизни.       Он коснулся губами тонких пальцев — тех самых, что ласково зарывались в собачью шерсть; тех самых, что нежно касались руки или щеки; тех самых, что требовательно цеплялись за рубашку и могли в исступлении сжимать простынь. Тонких пальцев, которые подрагивали, выдавая правду о том, что их хозяйка вот-вот с головой рухнет во внутренний омут.       Вслед за пальцами Маршалл поцеловал запястье, по-прежнему не сводя глаз с Алекто. В её взгляде промелькнула осмысленность. Всего на мгновение, но большего не требовалось. Рукой он приподнял подбородок Аль, заставив посмотреть на себя; собственная кожа показалась Маршаллу ужасно грубой.       — Ты замечательная, Аль, — слова пришли на ум сами собой.       Вряд ли действительно хорошая, но совершенно точно необыкновенная, заслуживающая особого внимания. Пожалуй, Алекто была именно такой девушкой. Маршалл целовал её, чувствуя, как она уступает, как руки Аль скользят по его груди к плечам, шее. Как те самые пальцы, которые он нежно целовал, зарываются в его волосы.       В мир, сузившийся до поцелуя, ворвалось возмущённое рычание. Алекто повернула голову к источнику шума. Держа в зубах поводок, Талия сидела на полу, и с укоризной смотрела на хозяев. К неудовольствию Маршалла, Алекто выскользнула из его рук, присела перед собакой и заглянула в честные глаза.       — Ты собралась гулять?..       Овчарка подняла уши, склонив голову набок, и Алекто со вздохом прицепила карабин к ошейнику. С чувством выполненного долга Талия прошествовала к двери, не доверяя поводок этим странным людям, которые ходят гулять без хороших девочек.       — Таль?       Собака повернулась на имя и вильнула хвостом. Не глядя на Маршалла, Алекто махнула рукой в духе «я ушла гулять с собакой». Выглядело это как бегство. Для полного комплекта не хватало извиняющейся улыбки, но, возможно, её спрятали упавшие на лицо локоны.       Едва за ними закрылась дверь, Маршалл обрушил кулак на стену, надеясь, что дом построен не из картона. Почему нельзя было на пару дней свесить собаку на кого-нибудь из друзей или коллег? Почему нельзя было убедиться, что все знакомые забились по своим норам и не планируют в Рождество быть там, где их совсем не ждёшь? Почему нельзя было забрать Алекто к себе и, если потребуется, привязать к батарее, чтобы она точно послушно сидела дома?       Алекто сидела на скамейке и курила, наблюдая, как овчарка радостно носится вокруг. Поводок валялся у ног. В окне виднелся тёмный силуэт Маршалла — тот снова возился на кухне, хотя Аль этого не понимала. «Не все готовы сожрать дохлую крысу и не поморщиться», — прозвучал в голове голос Теоны, от которого Алекто поспешила отмахнуться сигаретой.       Где-то в квартире валялось две-три пачки сигарет, скорее всего даже у зеркала — на самом видном месте. Но Алекто почему-то сгребла сигареты Маршалла. Случайно. «О да, очень случайно, прямо мимоходом, учитывая, что пачка лежала во внутреннем кармане его куртки, — развлекался внутренний голос, сменив образ Теоны на недовольно вскинутые брови Хелен. — Ты совершенно точно неисправима».       Не догадываясь о мыслях Маршалла, Алекто чувствовала примерно то же. Она сбежала и теперь поглядывала на окна своей квартиры украдкой. Наверное, тем же занимался Маршалл, когда уходил на прогулки со старым доберманом после их очередной ссоры. После очередной попытки залезть ему под кожу. Наверняка Маршалл точно так же сидел где-нибудь, курил, наблюдал за собакой и думал о том, что и когда успело пойти не так, и что теперь делать. Взгляд вновь упал на пачку сигарет. Было в этом что-то до боли знакомое. До совершеннолетия, всегда имея в запасе одну пачку, Алекто таскала сигареты у приёмного отца. Просто по привычке, непонятно откуда взявшейся. В приюте она никогда не таскала сигареты и даже не обменивала их на что-либо. Курить ту же парашу, что и люди, которых она держала за мусор, Алекто считала ниже своего достоинства.       Закончив нарезать круги, Талия села у её ног и положила голову на колени. Алекто сгребла собаку за пушистые щёки, и мягкий хвост застучал по земле. «Мамина девочка» определённо не испытывала трудностей.       — Что вы оба, чёрт возьми, творите?.. — Алекто не сказала, прошипела это прямо в собачью морду.       Овчарка вновь склонила голову набок. В глазах всё тот же искрящийся восторг. Мелькнул розовый язык, и вот уже Талия, радостно виляя хвостом, пыталась лизнуть лицо Алекто. Незамутнённое счастье, свойственное только животным, детям и дуракам. Под дурочку пыталась косить и Аль, даже сегодня при встречах с многочисленными знакомыми Маршалла. Дурочкам живётся проще, с них и спрос меньше. Кому придёт в голову следить за красиво завитой и накрашенной девочкой, восхищённо вздыхающей над очередным жемчужным ожерельем?       Так обычно и происходило. Улыбайся, смейся, называй любой автомобиль, вне зависимости от марки, «красивой машинкой», манерно надувай губки, будь неспособной самостоятельно надеть шубу — и мир будет лежать у твоих ног. Всё это работало, но было катастрофически скучным. В общем-то, Алекто терпеть не могла те часы, когда ей приходилось изображать обычную богатенькую девочку, благо, что приёмный отец и Теона не требовали этого от неё слишком часто.       С Маршаллом всё обстояло иначе. Тогда, оказавшись в полицейском участке в качестве свидетеля, она намеренно выводила его из себя. Просто развлечения ради, потому что его отказ вместе повеселиться её задел, но в итоге взяла его измором. А потом… ходила вокруг да около, нарезая круги, как дикий зверь, искоса поглядывая на рабочие документы. Облизываясь. Предвкушая загадку, которую сможет погрызть какое-то время.       Шахматы по вечерам, фильмы, разговоры о деле, когда её подключили к расследованию на правах внештатного консультанта. Тогда она смеялась, хохотала в голос, едва не давясь мороженным с кусочками киви. Маршалл видел её такой утром, днём и вечером. Видел растрёпанной и злой, видел язвительной и собранной, видел расслабленной, даже разбитой. В больнице, где в обход регистрации знакомый врач делала ей переливание крови и плазмы.       В то утро, гнилое и пасмурное, Алекто открыла глаза, надеясь, что яркий свет больничной палаты не выжжет их ко всем чертям. Маршалл сидел на стуле рядом и что-то читал с планшета.       — Землю носом рыть будешь, но найдёшь всё? — иные слова улетучились из головы.       — Да, — бросил тогда Маршалл в ответ, и Аль вновь, как уже не раз, столкнулась с тем, что его глаза напоминали небо перед грозой. Той самой, которая непременно когда-нибудь обрушится на её голову.       Талия поставила лапы на колени, прервав поток возникавших в голове кадров. Собаке, как и её хозяину, было абсолютно плевать, считалось ли поведение Алекто социально приемлемым. Была ли она накрашена так, что от настоящего лица оставалось одно упоминание, были или не были на её одежде пятна крови, масла или чего ещё, пребывала ли она в добродушном настроении или с самого пробуждения рвала и метала.       Овчарка ластилась, и так, и этак подставляя под руки шею, голову, бока. Совершенно по-домашнему, как прежде. В мире Талии всё было просто. Когда Маршалл принёс с работы завёрнутый в полотенце клубок, Алекто осталась с ним дома. Когда у клубка появилось имя, именно Алекто чаще всего бывала рядом, позволяла спать на подушке, кормила, выгуливала и заставляла учить команды.       А в мире Алекто всё как-то странно перемешалось, потому что она привыкла быть одна. В алкогольном тумане или шоковом, или просто спя с утра до ночи, изредка прерываясь на еду и тренировки.       Домой они вернулись, лишь когда Алекто нашла последнюю причину для ссоры, которая позволила бы вышвырнуть незваных визитёров прочь. О том, что мешало выставить Маршалла с псиной просто так, как она легко поступала с другими, Алекто старалась не думать. В конце концов, об этой проблеме она может подумать завтра, как говорила Скарлетт О’Хара.       Маршалл так и возился на кухне, но, судя по влажным волосам, отлучался в душ. Может, ну его к чёрту, Маршалл не давил на мозги, не требовал исполнения всякой женской и социальной фигни. «А ещё он нас кормит, — робко произнёс внутренний голос. — Он не такой плохой?»       Прежде чем Маршалл успел сказать хоть слово, она скрылась в ванной. Вместо неё на кухне показалась Талия, явно довольная прогулкой. Маршаллу показалось, что Алекто если на кухню не входила, то заглядывала, хотя при желании Аль двигалась совершенно бесшумно.       Чёрный собачий нос заинтересованно задёргался рядом с кухонным столом. В следующее мгновение на столешницу влезли две собачьи лапы, тут же сметённые привычным движением. Строгий взгляд — и овчарка, обиженно сопя, уползла под стол. Праздник непослушания был временно приостановлен, но не завершён.       Алекто вошла в кухню действительно без звука и положила руки Маршаллу на пояс, прижавшись к его спине. Дыхание её было тихим и тёплым. Это выглядело бы трогательным, не попытайся Аль буквально в следующую минуту просунуть голову под руку и посмотреть, что бы такого утащить со стола.       Щелчок пальцами по слишком наглому носу и брускетта с крабом, сунутая на откуп. Недовольное бурчание, сменившее тон после того, как от брускетты был откушен приличный кусок. Всё это отдавало ребячеством, но грело. Действительно согревало изнутри, оставляя приятное ощущение близости. Совсем другими помнил Маршалл отношения своих родителей. И, пожалуй, живость Аль нравилась ему куда больше, чем чопорность матери.       — Ты мне ничего не хочешь сказать?       Например, почему в такой ситуации вспомнились детство и родители?..       — Ты ведь говорил с ней, верно? — слова перемежались жеванием брускетты. — Она просила ничего не говорить, или это акт доброй воли?       Маршалл почувствовал, что Аль вскинула голову, разглядывая потолок в ожидании ответа. Скорее всего, ждала она увёрток, лжи и оправданий, того, что поможет ей закрыть страницу сегодняшнего дня и больше никогда не вспоминать. Этого Маршалл допустить не хотел.       — Да, мы столкнулись с Хелен, когда ты убежала в магазин, бросив меня на улице.       В конце концов, Маршаллу нечего было скрывать, да и вряд ли что-то можно было скрыть от такого человека, как Алекто. С её дотошностью в раскапывании фактов могла поспорить только дотошность матери Маршалла — Летиции — в наглаживании складочек платьев.       — Представляю, какое испуганное у неё было лицо, когда она узнала тебя и поняла, что ты не просто так шляешься по другому городу, — Маршалл не видел и не слышал, скорее, чувствовал усмешку Аль. И капли желчи, которые вырывались невольно.       — А почему ты не подошла, раз видела?..       — Чтобы испортить себе праздник? — пальцы Аль заскользили по его рубашке, расстёгивая пуговицы. — Она не хотела меня видеть, предпочла, чтобы я тихо-мирно спивалась в своей берлоге. Так почему я должна хотеть её видеть где-то, кроме стола патологоанатома?       Маршалл накрыл руку Алекто своей, глуша её злость. Он не знал, насколько натянутыми стали отношения Хелен и Алекто, но, зная скверный характер последней, был уверен, что камнем преткновения стал тот самый Лео. Не его проскальзывающая в каждом взгляде и слове истеричность, а какой-то проступок.       — Что он сделал, Аль?       Она попыталась освободить руку. Выключив плиту, Маршалл развернулся и поймал Алекто в объятия прежде, чем та ускользнула. Вновь отсутствующий взгляд и изогнутые в кривой усмешке губы. В этот раз, что бы ни творилось в хорошенькой голове Алекто, мишенью была не она. И почему-то Маршалл никакого сочувствия к жертве не испытывал.       Аль была чудовищем, но никогда не рвала людей просто так. В обычной жизни они были для неё лишь инструментами. Маршалл не удивился бы, узнай, что Алекто видит на улицах только белые тени со стикерами на лбах: «молочник», «мать с детьми», «хозяин псины-апельсины». А стол патологоанатома, упомянутый в одной фразе с Хелен, куда больше говорил об обиде, чем о ненависти или злости. По-детски глубокой и серьёзной обиде, оставшейся где-то на грани предательства, но не преступившей её. Предательств Алекто не прощала. Никогда.       — Что он сделал, Аль?       Не дожидаясь ответа, Маршалл легко подхватил её и опустился на стул. На белой, украшенной кружевом, футболке, надетой вместо свитера, болтался кулон. Аметист в самой простой оправе на длинной цепочке.       — Он женат, — негромко произнесла Аль, разглядывая кулон так, будто видела его первый раз в жизни. Некстати вспомнилась сценка при Карлосе и его подружке. — Этот кусок дерьма женат, но продолжает иметь Хелен мозги.       Узел развязался так, будто и вовсе не был завязан. Женщина, которая выше всего ценила договорённость, воспринимала всё просто. Договор о работе подразумевал взаимные обязательства; дружеский договор подразумевал взаимные обязательства. Отношения тоже воспринимались как договор двух лиц и тоже подразумевали взаимные обязательства. Первым и важнейшим обязательством всегда была верность, если при заключении договора не было обговорено иное.       С точки зрения Аль отношения Лео и Хелен были ложью с первого до последнего слова, причём ложью грязной и унизительной, в первую очередь для Хелен. Алекто считала её не столько подругой, сколько сестрой, как и Теону. Всё, что было унизительным для сестёр, было унизительным и для Алекто; попыток унизить себя эта женщина не прощала.       — Хелен зачем-то терпит этого выблядка, а он раз за разом вешает ей лапшу на уши, — Алекто говорила не с Маршаллом, её взгляд вновь стал пустым. — Она умная и красивая, могла бы найти себе нормального парня и создать семью, раз ей так хочется всей этой херни. Этот выблядок никогда не уйдёт от жены, потому что тесть держит прибыльную сеть магазинов. И… скоро у Лео родится ребёнок.       Пазл сложился, но Маршаллу казалось, что отсутствует деталь, которая прояснила бы всё до конца. Он обнял Аль и коснулся губами её виска. Зря, наверное, он поднял эту тему, но сейчас Маршалл чувствовал, что внутри Алекто клокочет такой же гнев, как и утром.       — Что он сделал, Аль? — прошептал Маршалл, проведя пальцами по её щеке.       — Хелен была в больнице, — лёд, удерживающий злость, трескался на глазах. — Этот ублюдок ни разу не навестил её. Зато с лёгкой руки заявился на квартирку, где мы с ней жили. Ему казалось смешным и… нормальным? Наверное, ему показалось нормальным предложить мне переспать с ним. Он назвал Хелен тупой дурнушкой, сказал, что делает мне одолжение… мне, кто, по его скромному мнению, должен жить в психушке.       Алекто продолжала говорить, а Маршалл продолжал слушать. Не это было ключевым. Не то, что Хелен встречалась с женатым мужчиной, и не то, что он лгал двум женщинам, играя на их чувствах. Они взрослые люди и могли разобраться сами. Ключевым было то, что Лео предложил Алекто опуститься до его уровня. Нарушить негласный договор, связавший Алекто, Теону и Хелен как сестёр. Не только самой извозиться в грязи по уши, но и облить этой же грязью Хелен.       Ничего удивительного, что в итоге Алекто спустила незадачливого Дон Жуана с лестницы, сломав ему попутно несколько костей. Маршалл считал, что парень ещё легко отделался: за подобное могли и освежевать. Его не беспокоило, что этот Лео хотел изменить не только своей жене, но и Хелен. Куда больше волновало, что этот облезлый ублюдок решил подкатить со своими дерьмовыми предложениями к Алекто. Маршалл снова чувствовал себя тем монстром с картин Готье. Зверем, который был готов свернуться вокруг своей хрупкой девочки в белом, чтобы защитить от всего. Что у воплощённой невинности тоже была волчья голова и с зубов нередко капала кровь, его не трогало.       — Когда я пришла к ней, чтобы рассказать всё, Хелен выгнала меня. Сказав, чтобы я перестала лезть в её жизнь, потому что она не ребёнок и сама со всем разберётся.       Не предательство, нет. Недоверие и обида. В Алекто говорила не взрослая девушка и тем более не наёмник, умевший владеть мыслями, голосом и телом. Казалось, что на коленях Маршалла сидит, сжавшись в клубок, маленький ребёнок, который не понимает, чем вызвано недоверие к его поступкам и словам, и обижающийся на это. И именно этот ребёнок, державшийся за сестринские отношения, нуждался в утешении. Не чудовище, готовое рвать за себя и близких, не циничная язва, играющая чувствами людей, а ребёнок, который никогда, даже в мыслях, не смел, посягать на то, что принадлежало «сёстрам». Ребёнок, которого попросили не вмешиваться в то, что считали делом не его ума, и обидели недоверием. Причём не кто-то со стороны, а та самая «сестра», ради которой Алекто, недолго думая, могла подставить собственную голову.       Беззвучные слёзы заставляли нервно дёргаться личности, приросшие к этому ребёнку. И чудовище, выросшее среди скал и деревьев, вылезающее на свет лишь тогда, когда нужно было убрать проблему быстро, дёшево и сердито; и надменную городскую девицу, часами выбирающую себе блузки и помаду. Если ребёнок был способен лишь на обиду, то двое других легко превращали обиду в гнев и даже ненависть.       — Я уверен, что Хелен просто запуталась, — Маршалл слабо верил в то, что говорил, но лучше полуправда, чем откровенная ложь. — Она выместила на тебе злость и бессилие, не подумав о том, что будешь чувствовать ты. Она сказала это на эмоциях, Аль. Так что тебе лучше отпустить эту ситуацию и предоставить Хелен шанс самой во всём разобраться.       Маршалл держал Алекто в объятиях до тех пор, пока она не тронула свои виски и едва заметно кивнула, дав понять, что услышала его и даже согласна принять сказанное. Внутренний ребёнок, пусть и совсем немного, успокоился. Взгляд капля за каплей прояснялся. Наконец на Маршалла подняла глаза Алекто, привыкшая держать себя в руках и, казалось, не подозревавшая, что изредка в ней говорит вовсе не взрослый человек, а дитя, на которое слишком рано и слишком многое свалилось.       — Как насчёт глинтвейна и фильма? — Маршалл вновь коснулся губами виска Аль, с удовольствием отметив, что в серых глазах появились те же искры, что и днём. — Буквально через пару минут начнётся «Мелодия из подвала».       Губы, накрашенные помадой цвета «искрящегося ежевичного капучино», ткнулись в шею. Маршалл не мог сказать, когда именно научился различать настроение Аль, когда научился понимать, где за поцелуем скрывается фраза «выметайся отсюда к чертям собачьим», а где — «давай ещё немного поиграем». Утром Аль мечтала вышвырнуть его из дома, чтобы вернуться к пледу, вину и снам; если же он уйдёт сейчас, то получит непонимание, медленно, но верно перерастающее в смертельную обиду.       — У меня ужасно болят ножки, — произнесла Алекто, стоило только Маршаллу пересадить её на стул, а самому вернуться к глинтвейну и брускеттам.       Она не обращалась ни к Маршаллу, ни к собаке, ни к самой себе. Алекто констатировала факт, вроде того, что за окном кружится снег, а на столе засохло пятно от пролитого чая. Они действительно почти весь день бродили по городу, пили кофе, обсуждали и сам город, и наводнивших его туристов, и всё, что только попадалось на глаза. Алекто вполне могла устать, только не устала. Полуулыбка на губах, взгляд, направленный на своё отражение в окне, покачивавшаяся в пальцах чайная ложка. Алекто оставалась всё в той же позе, закинув ногу на ногу и покачивая стопой в одном ей понятном ритме. Маршалл успел отнести всё в комнату к телевизору с начинающимся фильмом.       Когда он вернулся, Алекто делала вид, будто не замечает его. Как капризная девчонка, она продолжала разглядывать собственное отражение, разговаривая с ним одними губами, но так, что даже при желании не угадывались слова. Усмехнувшись, Маршалл подумал, что всё имеет странную тенденцию повторяться. Ни слова не говоря, он поднял Алекто на руки, заметив краем глаза, что улыбка на её губах стала ярче.       Она послушно прильнула к нему, соглашаясь с ролью слабой девицы. И даже при этом она умудрялась выглядеть так, будто властвует над всем. Не дама, спасённая из беды, а генерал, руководящий армией. Почему-то это всегда смотрелось органично. Не хотелось бунтовать и возмущаться, лишь с улыбкой покоряться, поддерживая игру.       Чёрно-белый фильм обладал необъяснимым очарованием, пусть и был специфическим, подобно другим работам 60-х и 70-х годов. И всё же актёры старой школы подкупали своей простотой. Сюжеты высмеивали соседство ослепляющей роскоши и жуткой нищеты. Не то чтобы Маршалл так уж любил старые фильмы, они скорее напоминали об уюте детства — ценителем родного кинематографа был отец. Алекто тоже любила такие фильмы, хоть и часто кривила нос, мол, не нравится, некрасиво. Но стоило кому-то возмутиться — и вовсю бил фонтан лекции, способной сделать честь иному искусствоведу.       На экране Франсис, один из героев фильма, спорил с матерью о деньгах. Маршалл мог бы вникать в суть фильма, но все мысли сосредоточились вокруг элегантных женских пальцев, скользивших по его руке, плечу, шее. Уютно устроившись на его коленях, Алекто противилась малейшим попыткам усадить её на диван, укутать пледом и сделать массаж ступней. Ни фильм, ни бурчащая у дивана собака её не интересовали. Казалось, её не интересовало и мнение Маршалла.       Прочертив линию по шее, пальцы замерли на щеке. Левую пересекал шрам; Маршалл забывал о нём в повседневной жизни, вспоминая лишь когда брился или на эмоциях касался повреждённой щеки. Сейчас, под рукой Алекто, шрам ощущался очень ярко. Пальцы мягко, но уверенно заставили его повернуть голову. Легонько сжав руку, Маршалл обнял Аль, вынуждая положить голову ему на плечо. Ненадолго возня утихла.       В темноте комнаты светились лишь телевизор и маленькая искусственная свечка, мерцавшая зеленоватым кристальным боком. Маршалл слышал лишь тихое дыхание Алекто да стук собственного сердца, живо откликавшегося на лёгкие поцелуи в шею. Невесомые, едва ощутимые.       Поцелуи были несмелыми. В противовес ехидной улыбке, колким словам и нарочитой соблазнительности, ярко сиявшей при свете дня, ночные касания оказались робкими, точно прорывались сквозь страх отказа. Горячее дыхание опалило ключицы. Прильнув ближе, Алекто замерла, будто боясь, что ещё немного, и он оттолкнёт её. За какие-то ошибки, за резкие слова, что были сказаны прежде.       Нащупав рукой пульт, Маршалл заставил телевизор погаснуть. Теперь в темноте их освещала лишь свечка-кристалл. Он мягко поднял голову Алекто. Серые глаза казались чёрными, но в них ясно читался немой вопрос. Маршалл поцеловал Аль, чувствуя, как та приникает к нему, отвечая на поцелуй. Нежный, но настойчивый. Мягкий, но полный всех шумевших в душе чувств. «Я тебя люблю». Подчиняясь желанию, Алекто повела его в спальню, не отпуская руки. Ничего в жизни не боявшаяся, она будто не верила, что Маршалл не исчезнет, если она хоть на мгновение разорвёт контакт их пальцев.       В лунном свете на лице Алекто блеснули влажные дорожки, когда она повернулась, замерев у кровати, и отчаянно прильнула, — как человек, угодивший в шторм. Новый поцелуй — чуть солоноватый от слёз. Не требовательный, просящий. Руки скользили по рубашке, расстёгивая пуговицы. Маршалл хотел согреть её, такую одинокую перед лицом ночных кошмаров. Опустившись на постель, он увлёк Алекто к себе на колени.       Прислушиваясь к каждому движению, к каждому вдоху, он целовал её, освобождённую от одежды. Обнимал, снова и снова поглаживая кожу на груди, животе и бёдрах. Смягчая каждый жест, словно говоря, что не уйдёт, не исчезнет. Он здесь, с ней; вдыхает запах её духов — сочных, свежих, но сегодня сладковатых. Целует, делясь теплом своего тела. Отвечает на её немое желание раствориться.       Слёзы так и скользили по её щекам от избытка чувств. На губах дрожала улыбка, стоило разорвать поцелуй. Маршаллу не нужно было ничего говорить, Алекто и так смотрела только ему в глаза. Цеплялась за плечи, пытаясь удержать и спрятаться в нём от всего мира. Отчаянно, не отдавая себе отчёт в этом, искала опору и защиту, чтобы не разлететься на осколки, как фарфоровая статуэтка.       Касаясь её груди, Маршалл чувствовал, как бьётся сердце. Её пальцы мучительно искали его ладонь. Снова и снова Алекто приникала к нему, отвечая на мягкие движения. Каждый из них упивался близостью другого, ясно осознавая, что в этот миг стали единым целым. Он покрывал её лицо поцелуями, пока она не прижалась к его щеке, согревая прерывистым дыханием…        * * *       Ей снилось, что она спала. Спала не среди скал, прячась, как подобает монстрам, а в своей квартире, на ярко-зелёном белье с белыми цветами. Наполовину укрытая мягким пледом, Алекто чувствовала себя необычайно спокойно. Впервые за долгое время ей ничего не хотелось менять, никуда не хотелось бежать и ничего искать. Всё и так было замечательно.       Ладонь, скользнувшая по обнажённому плечу, касалась нежно и… бережно? Так мог поступать лишь один человек. Тот самый полицейский, которого Алекто словно оставила в какой-то другой жизни. Чтобы не привязываться и не надевать ошейник на собственную шею.       Теплые губы коснулись сначала её щеки, потом шеи. Алекто заворочалась, не особо желая просыпаться. И в то же время очень хотела, чтобы эти чужие — какое грубое слово — губы коснулись не щеки или шеи, а губ.       — Ты куда? — спросила она, сонно щурясь.       Одевающийся Маршалл выглядел таким же, каким она его знала, разве что более растрёпанным и без форменной голубой рубашки. Всё равно это был тот же Маршалл, который сейчас наверняка спокойно спал в своей квартире и видел десятый сон. Но в её сне он почему-то оказался рядом. Одновременно и странно, и смешно. Хотя поцелуй, долгий и мягкий, ничем не уступал реальному. Пальцы вновь скользнули по его щеке. Алекто попыталась обнять, притянуть ближе, уткнуться в шею, чтобы ощутить знакомый запах одеколона и убедиться, что он такой же даже во сне. Правда, руки не слушались и казались тяжелыми, да и глаза не желали раскрываться. Сон во сне был слишком тягучим.       — Не уходи, — по-детски капризно произнесла Алекто, делая ещё одну попытку побороть дремоту.       — Спи, маленькое чудовище.       Закрыв глаза, Алекто полуобиженно зарылась носом в подушку и перекатилась на согретую половину кровати. Проснулась она без будильника, будто кто-то повернул ключик на внутренних часах. Вслепую нащупала маленькую бутылку минеральной воды под кроватью. Пара глотков запустила привычные процессы, и голова в красках воскресила сон.       Алекто прикусила губу. Подобные сны были нормальны для подростка в период пубертата. Вся эта мишура и блёстки, натягиваемые невпопад, унылые фантазии о бантиках, улыбочках, переглядках под смех и поцелуях по утрам.       «Это вот всё, это что? — внутренний голос участливо-ядовито шипел, не успев толком протереть когтистыми лапами сонные глаза. — Сама-то давно перестала быть тупорылым подростком?»       Он продолжал шипеть, но Алекто не слушала. Ей вообще не нравилось кого-то слушать, а внутренний голос, если бы действительно хотел сказать что-то важное, заговорил бы с интонацией и голосом Старика. Его слова Алекто услышала бы даже через «не хочу», «не могу» и «слух был утерян».       Настроение металось между надеждой (на что?) и желанием завернуться в плед и проспать до второго пришествия. Алекто искала на полу тёплые гольфы. Это было чем-то странным, глупым и ненужным для человека, который мог спокойно спать на камнях под дождём, но Алекто каждый раз отфыркивалась. Старик не видит, значит, можно поканючить об уюте.       На кухню она вошла в тот момент, когда настроение было готово рухнуть в бездну и уже стояло на вышке с выправкой олимпийского чемпиона. Всё, чего хотелось Алекто, — найти бутылку вина, если оно ещё осталось, вылакать одним махом без унылой псевдоэстетики, а потом погрузиться в сон. Может, она и не могла опьянеть, как пьянели нормальные люди, но исправить свои сны с непонятно чего на привычный рой тревожных кошмаров — вполне.       Маршалл стоял у плиты, одетый в одни лишь брюки. Голос в голове взвыл, мысли заметались. Маршалл — правда. Цепкие когти перебирали событие за событием, восстанавливая в памяти по кусочку каждое действие и слово. Вчерашний день, прогулка по городу, встреча с кучей знакомых — правда. Даже вечер с фильмом и глинтвейном тоже был правдой. Значит, утренний сон мог оказаться не сном, а реальностью.       Реальностью, в которой она тянулась к нему и просила не уходить.       «Ужас-ужас, — не то шипел, не то хохотал внутренний голос. — Кошмар-кошмар».       — Доброе утро, — произнёс Маршалл, хотя Алекто ни слова не успела выдавить, да и ничем, казалось, своего присутствия не выдала. — Не хотел тебя будить. Ты так упорно зарывалась носом в подушку, что мне показалось кощунственным прерывать твой сон.       Алекто смотрела на Маршалла: на его спину, на повёрнутую в профиль голову. Маршалл не стал бы ей лгать. Не потому, что готов умереть за правду, а потому, что не видел смысла во лжи. Значит, сон был просто сном. Можно расслабиться и не думать, не терзать себя ненужными мыслями и сомнениями. Всё спокойно, не опасно. Маршалл не представлял для неё угрозы.       Она стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на преувеличенно домашнюю картину. Язвить, как вчера, на тему армии спасения не хотелось. Маршалл просто её проигнорирует, это он умел делать не хуже Алекто. А всё происходящее без хорошей бутылочки чего-нибудь целебно-крепкого не осмыслить. Алекто скользнула к холодильнику, но была остановлена рукой Маршалла. Он поймал её, будто нашкодившего котёнка, что Алекто совсем не понравилось.       — Слабых обижать плохо, — сказала она, запрокидывая голову и глядя на улыбающегося Маршалла.       — Когда станешь слабой, тогда и поговорим.       Для приличия Алекто попыталась ещё пару раз дёрнуться к холодильнику, за которым в красивом деревянном ящике стояли бутылки с высокоградусными лекарствами, но Маршалл был непреклонен. Утро следовало начинать с кофе, ну или с чая. Но уж никак не с вина.       — Это что? — Алекто принюхалась, и нос смешно и как-то совсем по-звериному дёрнулся. — Блинчики?       Её лицо мгновенно смягчилось; вино, казалось, было напрочь забыто. Кто говорил, что еда — это путь к сердцу мужчины? Хорошая еда — путь к любому сердцу. Блинчики лежали на тарелке и радовали взгляд бронзово-коричневыми боками. Гречневая мука, картофель, цуккини, ветчина и сыр. И кофе, в котором была странная смесь из специй, делавших напиток чрезвычайно острым.       «Маленькое чудовище будет слишком довольно, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление», — всплыли в памяти Маршалла слова Габриэля. Он не мог не поддеть. Правда, Маршалл так и не понял до конца, кого именно француз пытался задеть брошенной мимоходом шпилькой. Его, Маршалла, который при встрече донимал су-шефа вопросами, что из еды любит Аль; или камень летел в сторону самой Алекто, которую ставили на одну ступень с людьми, легко подкупаемыми едой.       — Терпеть не могу кофе, — произнесла она, выныривая из-под руки Маршалла к столу и протягивая руки к чашке.       Алекто осталась стоять рядом, прижимаясь, но не мешая. Ещё она тысячу раз говорила, что терпеть не может кофе. В тысячу первый, если считать фразу, брошенную сейчас, но удовольствие на её лице, коснувшееся сперва губ, а затем отразившееся в глазах, выдавало истинные мысли.       Кофе с имбирём и кучей специй, знакомыми из которых были только перец и гвоздика. Слишком остро, слишком пряно, слишком… как Алекто. Эта мысль вызвала улыбку, на которую Аль мгновенно ответила подозрительным взглядом. Над чем ты смеёшься? Над кем? Чему ты улыбаешься? Зверёк, который наблюдает и думает — подозревать или нет? И в то же время ребёнок, который тоже думает — предают его или нет?       Маршалл обнял её одной рукой и поцеловал в висок. Где-то под всей жизненной шелухой пряталась девушка, которую он любил. Девушка, которая постоянно, словно героиня легенд, накидывала шкурку и обращалась в монстра, прячась от всех проблем и бед за крепкой бронёй. Никому не доверяй — никто не предаст. Такая простая и заманчивая логика, на поверку оказывающаяся ядом.       Без лишних слов Алекто помогла накрыть на стол и тут же принялась за еду. Никаких разговоров по душам, никакого кокетства. Краем глаза Маршалл заметил безмолвно мигающий экран смартфона. Это говорило красноречивее любых слов: Алекто отключилась от внешнего мира, игнорируя любые попытки с ней связаться. Если раньше это было продиктовано алкогольным туманом, то сейчас — осознанное решение.       — Если ты не будешь есть, я начну задумываться, а не отравить ли ты меня решил?       — Отомстить за весь мир? — Маршалл улыбнулся.       Алекто неопределённо повела плечами и вернулась к еде. Прав был Габриэль, когда говорил, что во время любого приёма пищи она выглядит невиннее, чем ягнёнок. Самому Маршаллу кусок в горло не лез; он пил кофе и надеялся, что не до конца проснувшаяся Алекто не заметит этого.       В мыслях он возвращался к событиям минувшего дня. Воспоминания о переполненном и гудящем, словно улей, городе меркли в сравнении с вечером. Можно было бы рассмеяться, можно было бы махнуть рукой: у всех свои тараканы в голове. Чего ожидать от человека — от девчонки — что с самого раннего детства росла то у цыган, то ещё пойми у кого? И всё же вопреки жестоким словам и грубым жестам, Алекто нуждалась в любви. Мягкой и безусловной, без оговорок «люблю, потому что…». Вспоминая обо всём произошедшем, Дамиан хотел лишь продолжения.       Алекто сидела напротив и смотрела из-под полуприкрытых век. Маршалла не покидало ощущение, что, несмотря на внешнюю расслабленность, она внимательно следила за всем, что происходило вокруг.       — Там снег, — сказала Аль, и в голосе её, пусть и всего на мгновение, мелькнули такие же нотки, что звучат в голосах детей, искренне радующихся рождественскому утру.       Маршалл подавил желание заметить очевидное — снег был и вчера, и будет завтра. Вместо этого он обнял подошедшую к окну Аль, вместе с ней глядя на падающие хлопья и чувствуя, как она кончиками пальцев едва заметно поглаживает его руку.       — А кто доставляет подарки плохим детям? — Алекто посмотрела на него, запрокинув голову. — В приюте нас то и дело пугали Крампусом, который якобы придёт и выжрет наши внутренности, предварительно вытащив их и закоптив на можжевеловых ветвях.       Маршалл не стал комментировать методы воспитания в приюте. В конце концов, будь тот несчастный приют под руководством кого-то вроде отца Ральфа, всё могло сложиться иначе. Не было бы трагедии, о которой люди предпочли забыть. Не было бы искорёженных судеб.       — Самое смешное, что пока другие тряслись от страха, меня интересовало, чем принципиально отличается копчение на можжевеловых ветвях от обычных. И… маринует ли Крампус детей перед тем, как съесть?       Если бы Алекто тряслась под одеялом подобно другим детям, Маршалл бы удивился. А вот к измышлениям насчёт гастрономических пристрастий он был готов. Иная ситуация представлялась с трудом. Разве что Алекто могла бы захотеть дежурить всю ночь, чтобы выследить Крампуса и задать ему пару вопросов лично. А заодно попросить немного угля, чтобы забить им рты всех воспитателей, как в Румынии забивали рот чесноком подозреваемым в вампиризме.       Под рассуждения о способах коммуникации и вкусах фольклорных персонажей разных регионов они вернулись в комнату. Сейчас Алекто вполне могла вспомнить, что накануне Маршалл грубо вторгся в её жилище, и что она вроде как злилась за это. Меньше всего он хотел возвращаться к неприятной теме, но настроение Алекто менялось, как море: сейчас оно казалось спокойным, а в следующую минуту уже буянило и топило корабли, плюясь в моряков медузами. Сама Алекто довольно мурлыкала смутно знакомый мотив, косясь на подарочные коробки в углу комнаты под пушистым пластиковым деревцем, призванным изображать ёлку.       — Будешь открывать подарки или дотянешь до Нового Года?..       Маршалл не без удовольствия наблюдал, как ленца в движениях Аль сменялась живостью от интереса. Когда объёмная коробка была очищена от упаковочной бумаги, Алекто зашлась восторженным писком.       Вещи, занимавшие полку, были сброшены на пол. Алекто разгребала место под фигурки, не переставая мурлыкать под нос и то и дело бросать взгляды на коробку — не исчезнет ли? Это выглядело и смешно, и трогательно. Маршалл угодил одновременно и ребёнку, когда-то лишённому детства, и взрослому, убегавшему от проблем в выдуманные миры.       — Мне кажется, вы с Леоном похожи, — Алекто отвлеклась от плясок вокруг подарка и, вместо того, чтобы развернуться, запрокинула голову, поглядев на Маршалла. — Оба считаете, что в каждом человеке есть что-то хорошее. И что ради благой цели можно сделать невозможное. Это мило.       — А чем тебе нравится Ада?       — Тем, что мне нужна ниша для ассоциаций? — Алекто засмеялась и вновь переключила внимание на фигурки. — Она наёмник, причём без стыда и совести. Единственное, что мне не нравится, — это разработчики, которые на полном серьёзе считают, что девушка-наёмник будет бегать в платье до пола и с вырезом до пупа. Поэтому мне нравится этот костюмчик.       Она провела пальцами по чёрным брюкам и красной рубашке фигурки Ады Вонг. Время, проведённое Аль за приставкой, исчислялось часами. Маршалл с улыбкой наблюдал за тем, как она придирчиво оглядывает фигурки, пытаясь понять, удалось ли составить на полке гармоничную композицию.       Меньше всего Маршалл ожидал, что Алекто рухнет к нему на колени и спросит о первом дне в полиции. Не тянет рассказывать, что стоит новичку бросить «доброе утро» и его разве что не попросят побелить потолок. Маршалл поцеловал Алекто в шею.       — Ты можешь пойти работать туда и своими глазами увидеть как пройдёт первый день.       В ответ она лишь фыркнула. Легко поднявшись, она вновь опустилась на колени Маршалла, оказавшись теперь лицом к лицу. Аль мурлыкала, как большая кошка, когда Маршалл проводил пальцами по её спине и ногам, и одаривал нежными поцелуями.       — У меня тоже есть для тебя подарок.       Маршалл хотел было сказать, что Аль сама по себе отличный подарок, но промолчал.       Порывшись всё в том же многострадальном углу с искусственной ёлкой, она вытащила объёмную коробку и вручила Маршаллу. Пока он разворачивал упаковку и читал открытку, где Алекто с присущей язвительностью говорила о Рождестве и подарках, она не сводила с него глаз.       В коробке, доверху наполненной декоративной бумажной соломкой, стройным рядом лежали упаковки кофейных леденцов, носивших явно издевательский характер. Алекто с невинным видом разглядывала наклеенные на потолок, светящиеся в темноте звёздочки, которые при свете дня отливали бледно-зелёным. Ещё немного шуршащей бумаги — и на свет появились термокружка с принтом «Звёздной ночи» Ван Гога и ежедневник в толстой кожаной обложке.       Следующим из коробки на свет появился плюшевый паук в пусть и миниатюрной, но точно скопированной форме полицейского. Разноцветные глаза, вставки цветного меха, разбавляющего чёрный, и почему-то у Маршалла сложилось стойкое ощущение, что игрушечный паук подразумевался улыбающимся во все… хелицеры?       — Паук?       — У вас на работе вечно не хватает… рук?       Паучок был забавным, особенно учитывая, что ему полагалось исполнять обязанности визитницы: держать тысячу и одну бумажку, для чего на его лапках были соответствующие зажимы. Только вот опутывал своими лапками плюшевый паук не какой-нибудь органайзер, а бутылку «Амароне делла Вальполичелла».       — Ты ездила в Верону за вином?       — А в неё ещё за чем-то можно ездить?       Маршалл усмехнулся. Алекто наконец-то посмотрела на него, и в её взгляде читалось такое удивление, что он не удержался.       — Ну, чаще всего в Верону ездят за музеями, церквями и… послушать, как веронцы наживаются на пьесе Шекспира.       Алекто демонстративно закатила глаза, встала со стула и отошла к шкафу, мгновенно погрузившись в поиск чего-то. Маршалл же вернулся к коробке. Судя по весу, в той ещё оставались сюрпризы. Сметя в сторону остатки бумажной шелухи, он достал одну за другой четыре увесистых книги. Тёмно-синие обложки, серебристые надписи на корешках... На дне коробки всё в той же соломке лежали книги русских фантастов. Если верить содержанию двух верхних, то в руках Маршалл держал все восемь романов из серии «Интергалактическая полиция» Кира Булычева. Два других тома обещали полное собрание сочинений Александра Беляева. Между ними лежало несколько наборов магнитных закладок.       — Было трудно купить книги, которые не стыдно поставить на полку, — Алекто заговорила неожиданно. — Оказывается, что приличные издания русского Жюля Верна найти сложнее, чем работающего в обед итальянца.       На полках дома у Маршалла стояли похожие книги. Романы Дойля, Гаррисона, Хайнлайна, Желязны. Каждая книга была своего рода сокровищем, которое он оставлял только для себя. Нижняя же полка книжного шкафа была забита книгами с любимыми романами в самых простых изданиях, которые не жалко дать почитать знакомым, которые могут вдруг воспылать дикой любовью к литературе.       Алекто смотрела на него, и в её глазах застыл немой вопрос: «Тебе понравился мой подарок»?       Маршалл мог поклясться чем угодно, что Алекто скорее удавится собственным пояском для чулок, чем задаст этот вопрос вслух. Коробка, которая со стороны могла показаться собранием всякого хлама наподобие боксов, получивших в последнее время огромную популярность, на деле была собрана с редким вниманием и любовью. Каждая вещь закрывала собой один из пунктов в списке Маршалла, составленном на последней странице закончившегося ежедневника, разве что леденцы стали подколкой, но Алекто не была бы собой, не добавь она дольку лимона в кусок торта.       Для итальянки Алекто слишком мало ценила кофе и не могла при каждой встрече не поддевать Маршалла, что он слишком часто и много его пьёт. Сама она добавляла в кофе кучу специй или сиропов, делая его, на взгляд Маршалла, чем-то совершенно непригодным к употреблению. Зато Алекто любила всевозможные конфеты, драже и леденцы, особенно с кислым вкусом. Хотя совершенно на особом счету у Аль были кофейные зёрна — простые или в шоколаде. Купи маленькому чудовищу пакетик кофейных зёрен — и можешь пить кофе хоть целый день. Кофейные леденцы стали компромиссом.       К теме кофе возвращала и кружка. Алекто терпеть не могла бесконечные стаканчики с кофе и в отделении, и на местах преступлений. Самое цензурное, что она могла сказать, смахивая со стола картонки: «До чего же вы все… мерзкие». Ежедневник же… всегда под рукой и заменяет идеальную память, но найти хороший ежедневник, который был бы удобен, крайне сложно. Иногда Маршалл завидовал памяти Аль, способной держать в себе любые события, лица, факты и числа.       Даже паучок для бумаг, будто специально созданный для того, чтобы воплощать издёвку о нехватке рабочих рук, действительно был полезен и важен. Рук и впрямь не хватало. А книги ему почти никто не дарил. Пока был жив отец, дарил сыну фантастические и фэнтезийные романы. Даже отец Ральф предпочитал дарить более «практичное», что уж говорить о семье. Друзья, которые помнили о его любви к книгам, будто забывали, что больше всего Маршалл любил фантастику.       «Она могла взять наугад… — неуверенно зудел мелочный, липкий голос сомнения, посеянный матерью ещё в детстве, и задушенный, как казалось Маршаллу, всего лет десять назад. — Она могла схватить наугад, ей просто повезло…»       Пока мысли Маршалла метались вокруг подарка, Алекто переместилась к окну. Она стояла и смотрела на пейзаж, где по-прежнему ветер играл лёгкими хлопьями снега. На губах у неё застыла такая же холодная улыбка. Вылитая снежная королева, хотя буквально пару минут назад была совершенно иной.       Отставив подарок в сторону, Маршалл подошёл к Аль.       — Знаешь, за один раз ты умудрилась подарить мне больше полезных вещей, чем вся моя родня за последние лет… пять?       Алекто лишь кивнула, думая о своём. Маршалл обнял её, вдыхая чуть сладковатый запах, исходивший от тёмных волос. Коснувшись губами жилки на шее, он заметил, как улыбка Аль дрогнула. Стала теплее.       — Постой, пожалуйста, — произнесла она, выворачиваясь из объятий и упираясь ладонью ему в грудь. — Минуту.       Если не считать разочарования такой реакцией, Маршалл был даже заинтригован. Ему нравилось наблюдать, как Алекто прячет живого человека под маской закованного в лёд камня. Как мечется, собирая в нестройную армию всех своих тараканов и кошмариков, оставаясь внешне спокойной и отрешённой от суеты.       — Больше всего я хотела подарить тебе это, хотя книги вышли самой проблемной частью.       Стоя перед Маршаллом, Алекто протягивала ему небольшую аккуратную шкатулку и вроде бы смотрела на него, но Маршалл хорошо знал этот расфокусированный взгляд. Внутри Алекто царил полнейший разлад. Кивнув, Маршалл принял подарок.       Шкатулка была простой. В таких хранят часы и запонки, если для последних предусмотрено отделение. В шкатулке, подаренной Аль, такое отделение было. Чуть помедлив, Маршалл открыл саму шкатулку. Внутри, на специальной подложке лежали часы. Строгие, стильные и, как подсказывало чутьё, с приличным ценником.       Часы, которые обычно носил Маршалл, тоже выглядели прилично, но их не жалко было потерять или разбить. С ними его связывало лишь одно воспоминание — то, как Маршалл купил их почти на бегу. В голове мгновенно воскрес голос матери, кудахтавшей что-то о суевериях и о том, что приличные люди часы не дарят, ведь это к расставанию. Маршалл предпочитал, чтобы люди говорили словами через рот, а не делали намёки.       На лице Аль всего на миг появилось выражение, как у щенка, ожидавшего затрещину. Мелькнуло и тут же пропало, сменившись на язвительный интерес. Маршалл чуть не расхохотался, догадавшись, что Алекто оттого и мялась, желая сделать приятное, но опасаясь, что и у Маршалла в голове живёт ворох отвратительных предрассудков и суеверий.       — Спасибо, Аль.       В этот раз она не стала отстраняться, когда Маршалл притянул её и поцеловал. Та замурлыкала как кошка. Он поймал себя на мысли, что Алекто нужна ему как никто другой. Вспыхивавшая, как фейерверк, и в то же время умевшая прятать любые чувства, даже если ей самой от этого становилось дурно.       — Всё в порядке?       Маршалл улыбнулся. Алекто смотрела на него так, будто пыталась прочесть мысли, но не могла и входила в режим параноика. Прежде чем подозрения вылились бы на него язвительной фразой, Маршалл провёл пальцами по её щеке. Аль отвлеклась и закрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям. Она словно не знала, что ей делать — то ли позволить прикасаться к себе, потому что это приятно, то ли вцепиться в руку, чтобы он не расслаблялся.       — Сделать ещё кофе?       Каждое слово, произносимое Алекто, звучало как мурлыканье. Заигрывающее, весёлое, но такое отчаянно искреннее. Белозубая улыбка, сияющий взгляд и её тёплые руки, обвившие его пояс. Утреннее чудо во всей красе. Укутанный белоснежным одеялом город за окном, запах кофе, приятной дымкой разлившийся в воздухе. И они двое, как будто всего остального мира не существует.       «Я люблю тебя» не прозвучало ни вчера, ни сегодня. Слова не могли выразить тот океан чувств, что бушевал у них внутри и замирал на губах. Ты, тебя… Люблю тебя всецело — и улыбку, и смех, и слёзы, и острый ум. Всё выражалось в жестах и поступках, любых словах, но только не в одной единственной фразе.       Словно она могла всё разрушить.       Алекто прильнула, стоило подхватить её на руки. Она обняла его ногами за талию, с лаской устроив ладони на плечах. Обезоруживающая мягкость. Маршалл целовал её, упиваясь тем, как причудливо сливались воедино страсть и нежность. Каждый поцелуй — искреннее «люблю». Каждое чувство, каждый вздох — всё принадлежало лишь одной Алекто. Остановись она сейчас, спроси с привычной язвинкой про сердце — Маршалл, ни секунды не раздумывая, ответил бы, что оно принадлежит ей. И тем слаще ощущались её касания и поцелуи — яркие, будто пряные; будто чувствуя его душу, Алекто льнула ближе, желая в нём раствориться.       — С Рождеством, gioia , — прошептала Алекто, касаясь его лба своим.       — С Рождеством, — ответил Маршалл, не выпуская Алекто из объятий, но подчиняясь мягкой просьбе опустить её на пол.       Прежде чем Алекто вернулась к суетливым хлопотам, Маршалл забрал с подоконника вторую часть своего подарка. Глупо было пытаться угодить женщине, работавшей с драгоценными камнями и всевозможными украшениями (пусть и для прикрытия), но тогда в магазине он не смог отвести взгляд от витрины. Все его мысли заняла Алекто и то, как лежавший на чёрном манекене кулон будет смотреться на ней.       Насыщенный сине-зелёный камень напоминал и морские глубины, и штормовое небо. Чёрные росчерки только умножали красоту и задумку природы — не то ветви на фоне грозы, не то птицы, мечущиеся над солёными волнами. Казалось, что камень был не просто красивой вещью, а маленьким окошком в иные миры. Мастер не перекрыл, а оттенил кулон нежной оплёткой из серебра — то ли лозы неведомого цветка, то ли водная дымка, обретшая плоть. Кто ещё мог носить такой камень, навевавший мысли о легендах и сказаниях?..        Под удивлённый вздох Маршалл забрал украшение с бархатной подложки. Алекто неловко приподняла растрёпанные после сна волосы, позволяя застегнуть цепочку. Кулон лёг над ложбинкой между грудей. Припухшие от поцелуев губы, сияющие счастьем глаза — чем не хитрая и соблазнительная девушка из мифического народца?       — Надеюсь, он станет твоим талисманом.       Маршалл склонился, чтобы поцеловать её в щёку, не претендуя на большее; его радовало уже то, что он угадал с подарком. Алекто повернулась и вместо щеки подставила губы.       — На улицу больше не пойду, но кофе, так и быть, сделаю, — промурлыкала она, медленно выворачиваясь из объятий и трогая камень на груди, который грел жившее внутри маленькое чудовище.       Маршалл только улыбнулся, наблюдая за счастливой и одновременно растерянной Алекто. Опасная хищница была покорена, добровольно отдав себя в его руки. До того, как скрыться в коридоре, она оглянулась, встретив его взгляд, — и этого мига хватило, чтобы понять: Алекто согласна. Не убегать и не прятаться, позволить Маршаллу показать ей иную жизнь. Ту, где рядом будет человек, которому можно довериться; ту, где она всегда сможет опереться на его плечо. Ту, где она всегда сможет укрыться в его объятиях от целого мира.       «У меня есть сироп со вкусом лимонного пирога!» — прозвенело со смехом уже из кухни.