на вкус как первая влюбленность

      Ну он просто липучка, не иначе! Такие, пушисто-колкие, сердцевины какого-то цветка, что рос у Силко в культиваторе, который, на самом деле, был больше для дока — Джинкс любила таскаться следом за ним хвостиком, собирать ядовитые пестрые букетики, оставляя их в стеклянном стакане в своей комнате и иногда — в кабинете у папы.       Так вот, Экко — как раз такая липучка. Не ядовитая, бессмысленно-раздражающая, цепляющаяся за косы, их потом вечером самолично выковыривал Силко, расплетая ее волосы.       Силко… Силко больше нет. Нет-нет-нет-нет! И это ее! Ее! Вина.       Прошивает свербящей внутри горечью вперемешку с шипучей злостью, она оборачивается на мигающий далекой точкой Пилтовер, свешивается через перила так, чтобы бортик врезался в ребра — отвлекает, заглушая боль.       — Эй! Давай осторожно! — чертова липучка!       Джинкс тяжело вздыхает, нервно дергая плечом.       Она хотела в этот раз сделать все правильно — прервать цикл, переписать собственную историю, оставляя позади свое прошлое, свои воспоминания, свои голоса,       себя.       Паудер.       Джинкс.       И вот — увязывается следом, спасибо хоть, что Поджигателей снова не тащит, как на битву в центре Верхнего города, она никогда не забудет эти злые недоверчивые взгляды, простреливающие навылет, пока они летят на выручку пилтошкам.       Джинкс ехидно скалилась им в ответ.       А ведь ненадолго он показался ей не таким уж и идиотом — ему здорово удалось заморочить ей голову, развернув от первоначального плана.       — Иди в Бездну, Экко!       Это было очевидно — Вай никогда не оставит попыток, никогда не бросит ее, переламывая, перемалывая, пытаясь втиснуть в тот образ, которому соответствует маленькая-миленькая сука Паудер, искренняя, желающая всем помочь и всех спасти, как ее старшая сестра.       Вай крайне плохо видит в ней — ее, то, чем она стала, проклятие, Джинкс, чертову убийцу, дочь короля Зауна, заполонившего улицы наркотиками.       И Джинкс не возражала, никогда не возражала.       Ей было плевать, и именно за это ее ненавидел мальчик-спаситель, эта липучка с глазами цвета азотного тетраоксида (в сочетании с гидразином — едко-токсичная взрывчатая смесь), она с Экко — едко-токсичная взрывчатая смесь. В детстве, до второго восстания, они вечно дрались, потом вместе играли, рисовали, сочиняли истории, он был ее первым персональным другом и он стал ее первым персональным врагом, когда она расхохоталась ему в лицо на попытку ее спасти «из лап Силко».       Она говорила же, да? Ей было плевать.       Теперь не плевать почему-то.       Она продолжает свешиваться вниз через парапет, чувствуя, как кочевые облака застревают в непривычно коротких легких волосах, языком ловит капельки воды — мелкие-колкие-ледяные, чистые, без привкуса отравы из Сточных ям, они на вкус как первая влюбленность.       Джинкс о таком читала, видела среди заунитских подростков, бандами которых кишели улицы по вечерам, и никогда не верила, что это правда может быть… так.       А потом увидела Вай и эту чертову пилтошку, Кейтлин, в этом убежище для сирых и убогих.       Она видела взгляд сестры — и он вызывал отвращение.       Сейчас — горькую усмешку.       А все Экко, черт его побери! Ну он просто липучка, не иначе! Такие, пушисто-колкие, сердцевины какого-то цветка, что рос у Силко в культиваторе, который, на самом деле, был больше для дока — Джинкс любила таскаться следом за ним хвостиком, собирать ядовитые пестрые букетики, оставляя их в стеклянном стакане в своей комнате и иногда — в кабинете у папы.       — Джинкс! — теплое прикосновение к плечу, ожидаемо-непрошенное, нежно-острое, прошивающее насквозь какой-то ядреной взвесью эмоций. Азотный тетраоксид и несимметричный диметилгидразин — едко-токсичная взрывчатая смесь.       Джинкс дергается, уходя от прикосновения, но баланс восстанавливает, выравнивая спину. Оборачивается — глаза, и правда, как азотный тетраоксид. Ее первые бомбы работали на таком.       Она и Экко — едко-токсичная взрывчатая смесь.       — Я не буду тебя снова спасать! — будет. На губах усмешка, на темной коже нет белой краски, но есть розово-голубые рожицы на предплечье — она рисует их ему от скуки, когда он еще спит. Есть в этом что-то… как в детстве.       Вечно Экко ей его припоминает, но не как Вай, ей не надо переламывать, перемалывать себя, влезать в образ миленькой-маленькой Паудер, идиотки, пытавшейся всех спасти, чтобы не бросили, чтобы были рядом, чтобы любили.       Джинкс на это все презрительно фыркает, и Экко это принимает тоже, она видит это в этих азотно-тетраоксидных глазах, ей хочется их выцарапать, ей хочется вечно в них смотреть.       — Ну и чего ты так смотришь, Джинкс? — зеркалит он ее вопрос, вечно, как в детстве повторяет за ней, это всегда вызывало раздражение — именно поэтому они дрались чаще всего.       Бензо и Вандер смеялись, они сами потом — тоже, но больше с горечью, вспоминая прошлое.       Джинкс сидела на хлипком скрипучем стуле, терпеливо держа ровно спину, пока Силко выковыривал надоедливые колючки из ее кос. Одну — никогда не удавалось.       Вот она и отрезала их, косы свои. Память и прошлое.       Его прикосновения, его тихий голос, рассказывающий истории из прошлого, которое больше никогда не случится.       Силко.       Папа.       Джинкс осторожно моргает, глаза жжет — наверняка от чересчур чистого воздуха, в котором туманная взвесь мелких-колких-ледяных капелек воды, чистых, без привкуса отравы из Сточных ям, они на вкус как первая влюбленность.       Тогда она думает, что эта колючка — Вай или другие ее подкроватные монстры из прошлого.       Сейчас — сомневается.       Слизывает капельки воды.       Они на вкус как первая влюбленность.       Джинкс задает ему этот вопрос, когда они зло играют в гляделки, стоит ей обнаружить его чертов ховерборд на верхней палубе дирижабля после дня пути, а затем — и его самого, чертову липучку из стеклянных химбароновских культиваторов.       — Пытаюсь понять, почему еще не выбросила тебя за борт, зануда, — криво усмехается она, но голос выдает, чуть срывается как в ее лучшие времена, хрипит, горчит и режет поперек горла.       Азотно-тетраоксидные глаза напротив.       Экко вдруг вновь касается ее плеча — ну точно липучка, прикосновение ожидаемо-непрошенное, нежно-острое, прошивающее насквозь какой-то ядреной взвесью эмоций.       Как эти капельки воды.       Позади — Пилтовер, Заун, его сточные воды — колыбель Силко, Вай, сестренка, Джинкс ее ненавидит и любит, Джинкс ее отпускает, отпускает их всех, в тот момент, когда запускает свое жилище в воздух вместе с кучкой поджигателей, когда вновь, как в детстве, бездумно разрисовывает все мелками — и его, Экко, тоже. Смеется, он смеется в ответ — вечно ее зеркалит, вечно ей припоминает детство.       Ее первый персональный друг.       Ее первый персональный враг.       Ладонь Экко вдруг поднимается чуть выше, прошивает мурашками, застревает у края скулы, едва касаясь коротко-колких волос.       Позади — Пилтовер, Заун, прошлое, впереди — неизвестность.       А между — между дирижабль, когда-нибудь она полетит на таком — и она летит, между — азотно-тетраоксидные глаза, с растворенным жженым сахаром на дне, липким и горячим.       Джинкс думает — да ну в Бездну!       На губах оседают капельки воды, мелкие-колкие-ледяные, чистые, без привкуса отравы из Сточных ям, они на вкус как первая влюбленность.       Она его, Экко, тоже зеркалит, пусть и не совсем верно, как и всегда, делая все неправильно, все по-своему, касается скулы в ответ, но не ладонью, губами, капельки воды шипят на раскаленной коже.       Джинкс думает —       азотный тетраоксид и несимметричный диметилгидразин — едко-токсичная взрывчатая смесь.       Но топливная пара — отличная.