Чувства

      — Что такое любовь?       Реон, думается ему, не понимает этого. Что-то такое неуловимое и странное, многогранное и сложное. Оно разрастается по венам и сердцу, аккуратно оплетает артерии лианами, гранича с гибелью и нежностью, проходит внутри лёгких и останавливается у горла, заставляя людей нести бред. То, что так легко может заставить человека мягко улыбаться, прижимая звёзды счастья к груди, при неправильном использовании губит совершенно беспощадно, каждый раз разбивает на новые, не склеиваемые осколки былой души.       — [Думаю…]       Он получал огромное количество ответов на столь простой, но одновременно ужасно сложный вопрос. Люди, подобно некопируемым снежинкам, давали ему непохожие, удивительно разные ответы.       — Что такое любовь?       — Наверное, понимание между партнёрами. Их разговоры и самые сокровенные тайны.       Они могут говорить часами о бессмыслице, ходя по тонкой грани мыслей больного разума и страшно серьёзных вещей, за которые их, думают они, точно закрыли бы в карцере.       Они привыкают, испытывая грани дозволенного, проходятся по невидимой границе и постепенно заходят за неё. Они говорят и говорят, покидая реальность в маленьком мире квартиры, попивая горячий шоколад за круглым столом или чай на мягком диване. Махровый плед скрывает их слабые тела, а они тянут связки, и, наверное, их голоса будут хрипеть после этого. Нет, они не кричат, но в тихом мире даже шёпот кажется громким, особенно с такими обещающими словами в разговоре.       Комната заполняется тайнами и смехом, перезвон голосов, будто певчая птица, разлетается по дому и раздаётся в каждом углу. Для них это счастье. Любовь в понимание друг друга только по взгляду, лёгкому касанию пальцев, пришедшая через голоса, которые не побоялись и прозвучали. Прозвучали абсолютно нелепо в той серьёзной манере, что, казалось, задушит от неловкости и безысходности. У такой любви первые шаги никогда не были чем-то простым или сразу понятным.       Реон, на самом деле, такое встречал редко. Это не было его жизнью и не было счастьем. Взаимоотношения партнёров, когда они не боятся себя, когда говорят, что волнует всегда, в простой момент, а не устраивают вечера слёз и драмы, рассказывая, как любят. Будто этого не видно. Будто их души не загораются при одной мысли о другом. Будто не они сожгут мир ради этого.       — Что такое любовь?       — Ммм. Незаменимые, думающие в одном направлении. Возможно, влюблённые безумцы.       — Комедия?       — Выражение.       Такие часто эксцентричны и ярки, иррациональны в своих действиях и желаниях. От таких исходит прохладный ветер нового и обжигающего, который от обычных людей идти не может. Их глаза сверкают страшным огнём — огнём, который чуть ли не палит и носителя, и всех несчастных, попавших в радиус его любви, чуть ли не душит в едком запахе горького наркотика.       Такие, с точки наблюдателя, безумны. Они находят покой только в ласковых объятиях единственных и незаменимых, а ум студится в одиночестве и, разве что, на страшном морозе, как сейчас, от которого кажется, что закоченевшие конечности начинают согреваться — в таком случае главное не двигаться быстро, иначе боль, вызванная холодом, моментально накажет неосторожного.       Однако они, пылая своим духом, доходя чуть ли не до абсурда, выбивают рамки разумного и переплетают что-то столь странное с комичностью. Такая любовь, горячая, срывающаяся с места подобно внезапному ветру, направление которого неизвестно никому, пожалуй, восхищала. Преданность, способная выколоть глаза и шептать самые нежные слова, разрастается по всему организму подобно паразиту. Но вот по какому именно, сказать было трудно.       Это походило на одержимость. Когда кто-то мог дышать глубже лишь от одной мысли о человеке. Когда не хочет отпускать. Когда сердце рвёт от неизвестности. Когда кто-то готов сделать всё, лишь бы быть рядом. И ещё много «когда». И каждый из этих «когда» пробирал Реона до костей. Неприятное чувство касалось кожи оледенелыми пальцами сквозь одежду, заключая, пожалуй, в самые мучительные объятия, когда ты не знаешь — ждать, что тебе сломают шею или ласково погладят по спине.       В общем, это походило на зажжённую спичку. Вспыхнет от неё ужасающий пожар или она потухнет на ветру — оставалось лишь гадать.       — Что такое любовь?       — Любовь — это дождь, это тёплые объятия, это остриё ножа у горла, это горячий чай в зимний вечер.       Что-то до безумия нежное и импульсивное. Оно поселяется в груди непонятным узлом змей, грозясь в любви утопить весь мир, обнимать до треска в костях, целовать до красных отметин и смеяться до морщин. Оно заставляет беспокоиться о другом, хотя, казалось бы, сам о себе ты не заботишься.       Умеренный, этот огонь тепло льнётся к руке в поиске ласк, но чуть добавь — и обожжёшься о больные края пламени, пока оно даёт тебе возможность. Возможность вернуться туда, где тебя ждут, где все идеи, какими бы странными они ни были, услышат и поймут.       Это возможность глупо смеяться над дурацкой шапкой в торговом центре и строить из себя полнейших кретинов. Возможность ждать следующей встречи, как ящерицы весну. Возможность видеть что-то такое во всём: в людях, в природе, в окружении, и гадать, влюблён ты или просто больной.       Сбивчивые голоса, ведущие диалог будто Шляпник. Активная жестикуляция, сбивающая столик и чашки на счастье. Быстрые выдохи как небольшая пауза. И так по кругу. Они влюбляются в складки от улыбок во время разговоров. В рассказы, которые создают извечно холодные руки, которые, сколько у огня не держи, напоены морозным ветром. В искрящиеся глаза. Они походят на бенгальские огни, их души, если и греют, то обязательно оставляют после себя пятна ожогов, потому что горят они неравномерно, они искрятся в попытках дожить, рассказать. В такое, по их мнению, влюбляются истинно мазохисты, испытывающие странно сладкое наслаждение от мелких ожогов, проникших в кожу, в вены и кости.       Такая любовь, по-своему тихая, рябит глаза слезами от эмоций. И в такой любви тебе обязательно скажут, что искреннее признание, звучащее задушенным шёпотом, чтобы никто не услышал, переплетётся с историями и громкими репликами в разговоре. Здесь значимо всё — от свечи с древесным фитилём, отдающим в ушах трескающимся звуком и создающим ощущение чего-то большего, до костра в ночи под звёздным небосводом, без которого ночью очень страшно, голодно и холодно. Потому нужно слушать и запоминать. Запоминать и использовать. Использовать и радовать. И, главное, радоваться, пока грудь будет заполнять свобода прохладного вечернего воздуха, мягко окутывающим сердце, остужая пыл, чтобы то снова забилось с немного сбивчивым ритмом.       — Что такое любовь?       Реон попытался сам дать ответ. Может, зависимость? Может, ощущение родственности? Может, неуклюжие объятия?       Он думал, что его любовь намного нежнее и безумнее всего этого, потому что параллели разных проявлений стали какими-то кривыми и то, что никогда не должно было встретиться, пересеклось больше, чем расходилось в графиках этого сумасшедшего чувства.       Тогда Чиж сказала ему, что это нормально, потому что он человек. Что невозможно быть исключительно хорошим и исключительно плохим, обязательно будут какие-нибудь полутона, и это нормально. Спектр эмоций, чувства, ощущения, желания – всё это нормально.       Он думает об этом и ему хочется ответить, а есть ли у него место, куда он может вернуться? Есть. Он думает, да. Небольшой клочок в существовании огромной вселенной и остальных людей, и целая жизнь для него. Это настолько трогает, что ему просто хочется рыдать от облегчения, ведь у него правда есть место и люди, к которым он может вернуться.       Его словарного запаса никогда не хватит, чтобы рассказать, все слова затеряются в непонятных значения и иссякнут, не сумев описать то, что он испытывает. Он хочет читать их сообщения, слушать их голоса и хочет общаться с ними. Хочет знать, что с ними всё хорошо, что у них всё налаживается, что они живут свою лучшую жизнь. Хочет понимать, что может делиться своими чувствами так откровенно, по ночам, не стесняясь и не боясь, что его осудят за излишнюю сентиментальность. Потому что эта сентиментальность поглотила их с головы до пят, пачкая красками страшной чувствительности и шипов.       Честно говоря, в этой любви ему кажется, что весь мир его. Но мир будет принадлежать ему только пока не принадлежит никому. Это кажется глупым, потому что ему никогда не нравились «Бременские музыканты», но вот он здесь, в компании таких близких людей. И ему кажется, что он может всё на свете, пока такие же холодные, как его, руки мягко опускаются на плечи, а сам он может засыпать под чьим-то боком под песни Чижа и разговоры других. У него немного плохо с определением того, какие чувства он испытываю ко всем ним, но это всё точно связано в огромный клубок любви. Оно перемешивается с разными видами, напичканное приправами в виде проявлений, создавая странный и очень субъективный коктейль. Но им нравится, так что нравится и ему.       И как-то он слышал, что люди с похожими ранами тянутся друг к другу, имея возможность нежно нанести на старые шрамы и новые ссадины холодную мазь. А его близкие, собранные со всего мира, немного сумасшедшие и циничные, сказали, что они семья. Он верит семье. Так нельзя ли им сплестись в тугой клубок влюблённых змей, да позабыть о всех невзгодах в этой странной любви и их большом доме?