Часть 1

Они были горожане, и Виктория носила европейское платье, речь отца имела чистоту наследственного обычая, но всё же дело семьи просачивалось в быт, их дом соединялся с Укладом через свищевой ход – болезненный, патологический, но способный проводить кровь из полости в полость. Потому что с детства её брату давали тарак, и на столе у них всегда оказывалась пахучая пища на сале, пресные лепёшки и боодог с круглым брюхом, в котором ходил горячий бульон; когда Виктория жила зимой, ей давали белый чай с молоком и жареной мукой, чтобы согреть внутренности, и камни, запекаемые в боодоге для формы и цельного приготовления мяса – жар этих камней, положенных под мышку, изгонял из тела болезни… Они были горожане, и мать накидывала на шею лёгкие цветочные духи со свёрнутой на дне аромата мускусной вонью, незаметной, уплотняющей запах, но в доме у Ольгимских все ткани пахли тяжёлым вываренным жиром, тёплым потрохом и потом, пропитавшим войлочную накидку – пахло юртой, большой и богатой, но всё же переносной, ничтожной по сравнению с каменным домом, юртой с открытым очагом и шаныраком над головой. Владислав укрепил Сгусток дубом и гранитом, прежде чем ввести в дом жену, и Виктория Бахрушина, отделившись от северной чистоты быта, украсила жильё яркими тканями и грузной мебелью по купеческому обычаю. Стало много краски и цветочного узора в фарфоре и скатертях; пахло молоком, сладкой кашей и хлебом, мать учила работниц греть масло, чтобы сохранять его плотным и прохладным по всем сторонам бруска, и отбивать ржаное тесто для пряников, разминая скомканную муку. Медная, несложная, чистая красота Виктории была старше Боен – в тесном сплетении крови, поколениями процеживаемой из тела в тело сквозь стенку плаценты, рождалась мягкость тела и привычка кожи к спокойной зиме и свежему лету, к сердцевине континента, к мирному ветру и умеренной влаге в воздухе. То, что родилось в образе прозрачных глаз, веснушек и тонкого золотого волоса, столетиями созревало для крутых берегов Оки, пресного хлеба европейской природы, замешанной на молоке. Привезти её в степь было как рассветную звезду поймать верёвкой и вытянуть в середину неба, словно ничтожную игрушку из резины и воздуха. Солнце не заходило над Сгустком. Женщины, у которых пропало молоко, пили воду, поднесённую руками Виктории, и вновь обретали лактацию. Запахи скотобойни выцветали, как фотография. Звериная кость города зарастала нестрашным, гладким от жира мясом человека или быка. Виктория распутала золотые косы и укрыла живых от жадной глины, от рёва многоярусных стад, вышибающих пот из земли. Пока она жила – всё было хорошо. Пока она жила, в дом не ходили поджарые насмешливые степнячки, женщины, которые никогда не пекли иного хлеба кроме овсяных лепёшек на воде, зажаренных в сале и разрезанных на полосы; их дети не играли среди городских улицах, исчезла вошь и ночной разбой. Капелла молча сворачивалась в материной постели, кусала ноготь большого пальца и от бессилия не могла плакать – она была дочерью Белой Хозяйки, и, Господи, как она боялась степняков, она, рождённая для большой любви ко всему миру. Иногда ей казалось, что мать отводит от неё степного человека из привычки к потаканию, и тогда Капелла думала страшную мысль, прокусившую самый краешек сознания – что, если мать добра от нежелания отстоять себя? Что, если она приехала сюда как глупая корова с кольцом в носу, как дочь, проданная одним купцом другому купцу? Малая Хозяйка Тепла боялась животных. * Боялась всего, что в движении устало провисало на костях и тяжелело в воздухе, словно сырая глина; боялась древних стариков с остывающим взглядом и засохшими сухожилиями. Всё, что говорило о распаде и дрёме, загущало Капелле слюну. И вот она сидит в главной зале отцовского крыла, волосы завиты до скрипа, словно у куклы, кружево в подоле хрустит от слишком глубокого вдоха; перед ней стол с обильной пищей, прислуга суетится с фарфором и брат вводит гостей, а она не может шевельнуться – Георгий Каин перед ней. Остановившийся, тихий, как пергамент, зрачок утопает в воске, катаракта проедает стеклянное волокно и пачкает белковую перепонку. Он перебирает губами и высовывает из-за зубов язык, словно пробует пространство, недоступное глазу. Он так и не оправился от присутствия Симона – что-то от памяти брата толкнуло Георгия в пустоту, подобную оврагу. Он, до того крепко стоявший на земле, быстро одряхлел – чистый хрусталик выпила стремительная болезнь, рассудок спутался, как волосы, и тело начало сохнуть вокруг костей. Он не ходил и питался мягкими овощами из рук сиделки – все, кроме Виктора, позабыли его. Судья словно бы тонул в зеркале, и Капелла видела водорослевую прозелень в бороде и под ногтями, и пояс мантии расцветал изнутри бледной плесенью… Клара положила холодную ладонь ей на плечо. – У тебя будто иглы в теле. Капелла вздрогнула, как птица, и почувствовала себя так, словно выпустила из рук тонкую иголку. Взгляд начал оттаивать от Георгия, размягчаться, как промёрзшее до дна озеро, возвращая жизнь рыбе и донной траве. – Если ты будешь так пугаться, однажды выронишь душу вместе со страхом. Капелла потёрла мочку уха под душистыми волосами и улыбнулась, прикрывая рот. – С новым годом тебя, Клара. Она плюхнулась на стул рядом с Капеллой, скрипнула лакированными туфлями, неудобными, как копыта, перебрала пальцами по тарелкам и приборам – быстрое лицо у неё было обрамлено блестящими напомаженными волосами, и в электрическом свете оттенок казался плотным тоном молодого каштанового плода. Она зачесала короткие пряди и пригладила их у затылка чем-то, имеющим запах смолы. Клара выглядела смирной, привычной, как кошка, с аккуратно подстриженными чистыми ногтями, но Капелла помнила Клару на домашней ёлке, на празднике всех детей – с золочёными орехами и игрушками из проклеенной марли; и тогда, неделю назад, она, собирая юбкой капли воска и опавшие иголки, играла в прятки с младшими детьми, волосы у неё мелко вились, как у мальчишки, а в глазах смеха было больше, чем неподвижного природного пигмента. Торопливо пробираясь через сияющее время вечера подобно ласке, так, словно течение часов превратилось в долгую лошадиную гриву, она с теплотой склонялась к малым людям – с высоты того возраста, когда человек хочет побыстрее отрезать себя от детства. Капелла тряхнула головой с чувством омовения взгляда. Она будто выпуталась из липкой грязи или стряхнула слизня – страх почти ушёл, и теперь она могла перебираться через Георгия взглядом, совсем ничего не чувствуя. Брат и отец вводили гостей, усаживали их за стол, пока работницы-степнячки выскальзывали из-под ног у мужчин, словно угри из ила, пряча в бесшовных веках и карих взглядах отпечатки праздничной пищи. Наутро им выставят объедки, а сейчас они, похожие на собак, косились на алую Марию и её открытые плечи. Они были привычны к девочкам из фарфора и муслина, к своим дочерям и сёстрам с жёсткой костью – молодая княгиня пугала их, словно носимые ею окрашенные ногти были когтями коршуна. Клара откинулась на стуле и болтала ногами в наблюдении за залой, выстукивая что-то каблуком. Сабуров сидел во главе стола и тоскующе смотрел на неё, непривычный к живому и насмешливому ребёнку, а напротив, через всё дерево, глину и пищу в ней, Виктор Каин рассеяно гладил подложенную под приборы салфетку. Рот у него дёргался так, словно он хотел говорить и сдерживал в себе слова, прикусывая язык. Говорили, что и для него сохранение памяти прошло тяжело – будто бы невозможная материя Нининой души соединилась с волокнами души Виктора, и в одном теле родилась причудливая ткань из двух видов нитей и слитного сознания супругов. Взгляд у него постоянно шевелился, пока всё тело, кроме рук, оставалось неподвижным, и в то же время он выглядел немного потерянным, как будто отошёл от собственного скелета на несколько шагов. Мария сидела по правую руку от отца, Каспар – по левую, точно так же, как Клара и Катерина подле Александра Сабурова, а отец устроился одинаково далеко от обоих правителей, между своими детьми. И только Георгий, неподвижный и высокий, как старое дерево, выглядел чем-то случайным в задуманном порядке расположения. Будто из сна его вынесло на самую кромку семейной приязни… Мария рядом с ним выглядела так, словно её устроили в хлеву. Лёгкое платье из приданого Нины, слишком слабое для зимы, приносило бледность на кожу открытых плеч. От холода кожа пожелтела, из глубины тела выступила ячеистая структура вен, но озябшей Мария не казалась, сохраняя щёки чуть подкрашенными румянцем. Влад изредка поднимал на неё глаза и тут же судорожно прятал зрачки в ресницах, словно обжигался от вида её ключиц. Каспар поджимал губы и разглядывал Кларину небрежность, словно ворочал что-то в грязи носком сапога. Настроение за столом разделялось так, что первые брезгливо наблюдали за инаковостью вторых, презрение проходило по цепочке, как кольцо, передаваемое за спиной, и только Капелла всегда роняла его. Чистый праздник Рождества прошёл, но остаток от огромного года ещё таял в руках, декабрь оседал, как запревший снег, и съёживался, как зверь. Отец выбрал безвкусное для всех пространство новогодней ночи, равноудалённой от всех трёх семей, выбрал чужой праздник, чтобы собраться и ощутить других людей возле себя. Для него это были, конечно, переговоры, но, если бы Капелла закрыла лицо, чтобы не видеть пустоту вместо белизны и золота матери, не замечать запах пищи вместо запаха цветочных духов, мир сложился бы совсем прежним. Как до обеих вспышек, как до обеих смертей. Они ведь когда-то уважали друг друга – все трое хозяев и все трое душ… Из соседней залы пахнет ёлкой, гранит и дуб заключают зрение в шкатулку для бирюзы, на металлических блюдах истекает жиром множество мёртвых мышц, и запах многих тел постепенно скапливается в воздухе. Пахнет праздником и нетерпением. Отец поднялся, как гора, чтобы резать свиное и телячье мясо, печёное и вываренное, в сухарях и яблоками, зажаренных целиком поросят и откормленную птицу, и Мария с отвращением отвернулась от горячего пара, спрятанного внутри цельной туши, Клара выгнула шею, чтобы понюхать разрез под ножом, а Виктор нагнулся что-то сказать Каспару, открывая и закрывая невротическое движение улыбки, словно обращался с выкидным ножом. Остальные же сидели неподвижно, чтобы случайно не заглянуть Кларе в лицо. Было страшно, как в младенческом сне. Капелла дёрнула Клару за рукав, толкнув её сесть на своё место. Она как-то сразу скорчилась, стыдливо заулыбалась и спрятало горностаевое выражение лица в складки платья – из гадкой лощёной кобры превратилась в девочку с пересушенной кожей на черепе. Капелла услышала, как брат тихонько выдохнул, а потом ему на тарелку плюхнулся кусок поросёнка, приправленный тяжким отцовским взглядом, и он совсем сник. Капелла его понимала – иногда из Клары показывалось что-то такое, отчего она начинала выглядеть маленькой старухой в детской одёжке. Что-то в ней было безвозрастное, одновременно молодое и до неузнаваемости старое, вроде глины. Виктор переглянулся с отцом, потом с Александром, и постучал ножом по бокалу, как если бы люди в большом помещении говорили и гудели – но тишина была как молодая простокваша, способная к разлому. – Я рад, – проговорил он деревянным ртом, пытаясь передавить тик, – что мы собрались сегодня здесь все вместе. Это был тяжёлый год, и не все вышли из него такими же, какими и вошли. Но вот мы вновь за одним столом. Впервые после того, как Сонные Хозяйки оставили нас. И я благодарен… благодарен вам, Владислав, за ваше гостеприимство и желание примириться. Смерть Хозяек разделила нас, как детей. И мы видим, к чему привело это разделение. Видим, что случается, когда слои одного тела живут в разладе. И сердце моё радуется, когда я вижу перед собой надежду на сотворение нового равновесия. Светлое Рождество истекло, и вот заканчивается последний день смутной эпохи – и мы едины перед наступающими переменами. У всех за столом лица сделались одинаково скисшие. Было ясно, что хорошее слово так и останется словом – после пищи мужчины уйдут грызть кости и высасывать из раздробленных частей костный мозг, делить переделённое и вырывать себе полномочия, а женщины, будущие и прошлые Хозяйки, займутся точно тем же, только уже над мягким мясом. Праздник в конце этого года не получился. Светлое Рождество Капелла осветила сама, когда помогала подросткам и детям клеить гирлянды и украшать баснословную, невозможную в городе ель с ещё свежими играми – а сейчас они сидели в каменном мешке над смердящими тарелками, и каждый видел под рукой у соседа кусок слаще и жирнее. Мама бы сделала не так. Мама бы смогла всех помирить, и первый день нового года стал бы праздником. Мать умела вести переговоры и чувствовать в собеседнике равного себе. Если бы она была чуть старше… Клара нащупала под столом её руку и сжала в ладони пальцы, покачала головой – не надо, не начинай. Часы пробили одиннадцать. Работница внесла вино.