</3

— Если меня спросят, почему именно Ремарк, я вряд ли смогу сразу собраться с мыслями и ответить. Потому что этого не объяснить. Ты это больше чувствуешь, нежели понимаешь головой. Ремарк — это пасмурное небо, поздняя осень, холодный ветер, задувающий под воротник пальто. Это замёрзшие руки, дождливый вечер, дешёвая забегаловка. Это маска хладнокровия на бледном лице для спасения своей жалкой души. Эта маска необходима. Без неё не выжить в мире лжи и невкусной лести. Эта маска нужна, очень нужна. Для того, чтобы казаться безразличным, для того, чтобы не было задето собственное хрупкое эго. Для того, чтобы не подумали,что ты слаб, беспомощен, одинок. — А ты одинок? — Да. До мозга костей. До самых солёных, скупых слёз из глаз. До дрожащих пальцев. До обветренных, незацелованных губ. До обморока, до эмоциональных звонков посреди ночи с признаниями в любви вперемежку с отчаянием, чувством вины и этой пронзительной болью в груди, от которой не вздохнуть и не пошевелиться. Она где-то там, под рёбрами; затерялась среди нервов, её не вытащить, не излечить.       Слышу, как она хмыкает. Видать её забавляет мой поэтизм. Ну что ж, она никогда не воспринимала всерьёз всё, что я делаю. — А ты сейчас влюблён? — Ранен. Это ведь морской бой на словах. Хотя, знаете. Всё-таки нет, не ранен. Первый однопалубный корабль убит. — Нет. Я никого не люблю. — Обычно так говорят, когда раньше очень сильно любил. — Или из-за неспособности любить. — Любить — это способность по-Вашему? — А по-Вашему нет?       Она стояла, облокотившись. И сверлила меня своим тяжёлым, острым взглядом. С её сигареты легко упал пепел. Так и она: легко выпрямилась, развернулась и начала смотреть перед собой, вдаль, изучая серые дома. Иногда подносила сигарету к губам. Но было видно: она о чём-то очень усердно думает.       Я поглядывал на неё сбоку. Заворожённо смотрел на её острый профиль. — И что ты никогда не любил? Ни разу? — круто повернувшись в мою сторону сказала она. После недолгого молчания её слова прозвучали довольно громко. Особенно этот переход на «ты». — Ни разу. — без тени сомнения произнёс я и уверенно посмотрел ей прямо в глаза. Ранен и ещё раз ранен. Знал, что она так просто не отстанет. Знал, что её такое заводит. Докапываться до правды. Выпытывать из человека по капле из его тёмного прошлого. Она хотела меня прочитать. А я ей разрешил. — Ты врёшь. Врёшь и не краснеешь. — Ты меня этому и научила.       Её широко открытые глаза. — Ты не был против. — Снова хмыкает. — А ты не то чтобы меня спрашивала против я или нет. — Это потому что нужно высказывать своё мнение и не набирать в рот воды и стоять тупым истуканом. — Хорошо. — Зачем-то сдался я. Нет, правда. Зачем? Я думаю, этому есть объяснение, просто я сам боюсь себе в этом признаться. — Да, я до этого соврал. Но сейчас врёшь ты. — Особенно выделяю интонацией конец предложения. Отрываюсь от стены и подхожу ближе. Никогда бы не подумал, что старенький балкон может показаться таким тесным. — К чему все эти бессмысленные разговоры. — Выкидываешь окурок вниз, в темноту и обходишь меня, становясь на то место, где я стоял. Меняешь позиции. Пытаешься уйти от потенциальных прикосновений и близости. Ведь стоило мне сделать шаг, и мы бы оказались лицом к лицу. — Ты первая заговорила. О любви. — Ставлю руки на перила. Смотрю вперёд, как две минуты назад смотрела ты. Твоего лица не вижу, но предположу, что прямо сейчас ты кусаешь губы. — Не стоило говорить ничего. Это было бесполезно.       Не удивлюсь, если у меня на спине отпечатались твои колкие как снег серо-голубые глаза, учитывая, как пристально ты смотришь. А в том, что ты смотришь на меня, я уверен. — Да, милая беседа вышла. — И улыбаюсь специально, хоть ты и не видишь. — Раньше ты не был таким саркастичным. — Слышу, как говоришь это совсем близко. Чувствую, твоё горячие дыхание у меня на лопатках. — Зато ты была. И не только саркастичной, а ещё надменной, эгоистичной, высокомерной и бессердечной. — Так сильно сжимаю челюсть, что аж зубы неприятно трутся друг об друга. — Прости меня. Если бы можно было вернуться назад… — Ладонь на плече и подрагивающий голос. Поворачиваю голову, встречаясь с твоими глазами. Они блестят от света хиленького фонаря. Вдруг фантомный запах сирени с того самого мая и как будто бы даже то тепло, и нет этой противной декабрьской изморози и пропитанного табачным дымом пальто. — Мне всегда нравились твои эти духи. — Это другие. Те я давно уже сменила.       А, может, это луна? Вряд ли фонарь так сильно будет светить. Отражая в больших зрачках небо и оставляя блики на накрашенных тёмной помадой губах. Я как вкопанный. Твоё дрожащее на предновогоднем холоде тело. Поцелуй в уголок губ, оставляющий причудливый след. И исчезающие ладонь на плече и горячее сбивчивое дыхание. И скрип двери. И усиливающийся дождь, отбивающий свой такт на окнах. И рука, тянущаяся в карман за пачкой. И щелчок зажигалки. И выдыхаемый дым. И Ремарк с потрёпанными страницами, спокойно лежащий на табуретке, здесь, на забытом богом, старом балконе. И странное чувство внутри. Это всё, что у меня осталось. Остальное ты забрала. Да что мне остальное? Ты забрала то, что мне было нужнее всего. Ты забрала себя.       И как только у тебя так получается? Даже когда уже кажется, что ты разрушила меня всего, когда уже кажется, что я весь и полностью тобой переболел, ты снова приходишь и снова уходишь, чтобы оставить меня ни с чем. Ты уходишь оттуда, откуда уже ушла. Ты хуже любого яда, любого самого страшного кошмара, опаснее самого могучего урагана. Ты хуже всего, что было у меня. Что было со мной. Помнишь я говорил, что больше всех я ненавижу себя? Так вот это не так. Больше всех я ненавижу тебя.       Прощай и больше никогда и ни при каких обстоятельствах не смей возвращаться. Потому что ты мне не нужна. Я тебе тоже не нужен, это само собой разумеется. Но знаешь, что самое интересное? Это то, что раньше ты была нужна мне. Раньше, но всё же нужна. Я же тебе никогда. — Ты была нужна мне раньше. Раньше. — И стряхиваю пепел.