Харитон Захаров жив или мертв?

Получать несовместимые с жизнью повреждения редко когда приятно. Осознавать, что они не зря так называются - тоже. *** Сергей Нечаев интересовался у всех, кого встречал в этом сумасшедшем доме, построенным сумасшедшим мечтателем. Он спрашивал «Груши» с почтой, он просматривал список сотрудников, в Академии Последствий переслушал все записи, он нашёл все щебетари, но не нашёл ответа. Как погиб профессор Захаров? В той же Академии Последствий нашёлся ответ. И там же создал новый вопрос. А погиб ли профессор Захаров? Полимерная перчатка, ХРАЗ, имела его знания, его чувства, его мысли, ХРАЗ считал себя профессором. ХРАЗ был создан человеком на основе нейрополимерной памяти и алгоритмов особого вещества, чудо науки, вечный памятник Захарову. Разве он бы не отказался от такого? Хотя как он мог, он ведь и был ХРАЗом. Говорящие трупы, разбросанные по предприятию, не были живыми. Они лишь повторяли то, что последнее запомнил их мозг, навсегда повязанный с нейрополимером. Однажды, по долгу службы, Нечаев был в Европе. Там отнюдь не все отказались от такого пережитка прошлого, как религия. Там же ему и пришлось зайти в церковь и послушать проповеди. Там он и услышал иной взгляд на природу человеческого сознания. Душа. Дмитрий не знал, что думать, не знал, как быть, что делать. У него погиб лучший друг. Погиб в результате эксперимента на себе. Собственными руками отправил себя на тот свет, а всё ради науки. Единственная любовь отправила Харитона в могилу. Хотя в какую могилу? Вот он, вот скелет. Вот грязно-рыжий свитер, вот чёрный пиджак и брюки, вот звездочка на лацкане. Вот очки с серебристой оправой, по ним пошла трещина из-за падения в ванну. Никакой могилы у Харитона не будет. А вот перчатка на его руке. У нее нет глаз, но Сеченов мог поклясться, что оттуда смотрят с осуждением. Но что ему было делать? - Дима, зачем? Зачем? Даже с повальной советской пропагандой нельзя было окончательно вытравить религию из общества. Сеченов искренне считал себя атеистом, но робкую надежду на жизнь после смерти вытравить не удалось. Робкую надежду на душу, что продолжит жить, даже если тело разлетится на куски, а с мозгом сотворят настоящее надругательство. Как случилось с агентом Блесна. Смерть была единственным, что науке не удавалось обуздать. Единственным, чего стоило бояться, ради чего стоило жить, а не существовать. Вдыхать этот отравленный воздух, смотреть в такие же отравленные лица, зная, что твоё не лучше. Харитон был не таким. Он не хотел дышать, а яд выводил кровопусканием из своей же крови. Он был готов не прятаться и говорить всё, что думает, а когда ситуация требовала этого, потом выкачивал из себя в два раза больше крови, чтобы смыть, смыть этот позор. И в один момент он просто устал дышать. Устал, позволив сладкому яду вытечь из организма. Только этот яд давно заменил кровь. У него, у всех. И на смену ему пришла блаженная, давящая пустота, которой не было конца. И вот Харитон. Полностью осознающий и себя, и происходящее, и свою смерть. В его перчатке. Живой. Дмитрий не мог позволить себе потерять лучшего друга. - Дима, ты так и не научился отпускать людей. Зайди к нашим психологам, не позорь себя, как человека и меня, как твоего лучшего друга. - Так это ты? Вот он, Тоша, как всегда бухтит, что-то печатая на клавиатуре и привыкая к новым сенсорным манипуляторам. Диме всё равно, Дима счастлив. Дима так боялся, что Тоша умер навсегда. Смерть - необходимое явление, без смерти жизни нет. Всем живым организмам однажды уготовлено умереть. Сеченов боится смерти. Это единственное, что может оборвать бесконечные изыскания, единственное, что он не в силах изменить, единственное, чему человечество не может ничего противопоставить. Надежда на существование после смерти обратилась в липкий страх, цепляющий академика своими коготками, пока никто не видит. В тёмной квартире, когда не светит даже луна, только и есть, что холодный блеск фонарей, когда от снега отражаются лучи электрического света, холодный ветер воет и бьётся о ставни, словно голодный зверь, когда холод змеями забирается даже под одеяло, взбегает по пальцам, делая их ледяными, словно он умер сам. Тогда Сеченов не может уснуть, сознание питается паникой, тревогой, дающей бодрость получше пресловутой капсулы «Динамо», Сеченов смотрит на потолок и может поклясться, что тени движутся по нему. Закрывая глаза, он видит химер, мертвецов, смутным туманом встающих на веках, и в панике он снова распахивает эти глаза, проклиная себя за их наличие. Если душа есть, то что с душой Харитона? Никто не может измерить душу. По факту причина подозревать её существование всего одна - никто не знает, как рождается сознание, откуда берётся мысль. Харитон успел умереть, это неоспоримо. Харитон писал научные статьи, ворчал на Диму и покрывал едким сарказмом всё, до чего дотягивался. Харитон существовал только в виде полимерной капли и сознания в ней. Остатков мозга, памяти, привычек, растворённых в удачном растворе. Глупо, как глупо. Так умереть. Как глупо. Это розыгрыш, этого не может быть! Вот сейчас в соседней квартире раздастся топот маленьких лапок, и Захаров, с любовью ругаясь на надоеду-Мусю, пойдёт на кухню. Зажжётся свет и послышится стук сухого корма о дно жестяной миски. Харитон, напевая какую-то мелодию из недавнего спектакля, сядет за работу, а Дима, страдающий от бессонницы, перелезет к нему в одной растянутой пижаме через балконы, находящиеся совсем вплотную. Профессор хмыкнет, но нальёт несчастному соседу чаю и включит тихонько радио. Тоша просто уехал. По делам. Сеченов просил его забрать документы и пару образцов из «Вавилова», вот он и поехал. «Это было три года назад, Дим» Не может быть, не может такого быть! Не так, не так! Так погибают только сопливые лаборанты, которые день назад надрались в зюзю, а не гениальные учёные! Он сделал это сам. Не делал! Каждое утро Дмитрий встаёт, умывается, чистит зубы, причёсывается, улыбается себе и говорит, что бога нет, души тоже. Человек - сознание, и однажды наука найдёт ответ на это. Глухой февральской ночью он будет глотать слёзы и хрипло дышать в подушку, задаваясь вопросом, где душа его лучшего друга. Неужели он до сих пор любит компьютер, неужели алгоритм самообучения полимера подстроился под него? Такого не может быть. Судьба не может быть так жестока. Смерть - единственное, что останавливает людей, и отменить её нельзя. Но ведь ему, как положившему жизнь на науку, можно, только раз, только для себя. Зря партийцы думали, что он попробует подчинить себе Союз. Ему достаточно и законов бытия. Харитон Захаров жив, и Дмитрий Сеченов будет верить в это до конца. *** Лариса, услышав, что Харитон Радеонович погиб, не могла поверить. Казалось, что он будет жить вечно. Кто угодно, только не он. Умер бы Сеченов - она бы не удивилась, но Харитон Радеонович казался ей каменным изваянием, неподвластным стихиям и времени. Что-то, что было, когда она пришла на Предприятие и что-то, что с расстроенным взглядом будет проводить ей последнюю в жизни операцию. Ей долго казалось, что профессор был единственной постоянной в её жизни. Родители были далеко, с Виктором всё шло валко, Михаэль был странным, Катя могла в любой момент не вернуться с нового задания, других близких подруг у неё не было. А профессор был всегда, ровно за 5 минут до начала рабочего дня ждал её в кабинете. Иногда он даже спал тут, но к началу дня всё было убрано и идеально. Заметить присутствие ученого тут вне рабочего времени было невозможно. Харитон Радеонович имел вещи, казалось, несочетаемые - бархатный голос с интонациями доброго учителя и неприкрытые сарказм и цинизм, которые он не стеснялся применять вообще ни к кому. Под раздачу попадали все: профессора, простые ученые, лаборанты, правительственная комиссия, даже директор Предприятия. Профессор Захаров, казалось, не боялся ничего, с наглой усмешкой смотря обществу в лицо. Профессор любил науку больше жизни, больше себя. Скальпель танцевал в его руках, манипуляторы подчинялись чётким словам, а в глазах горел азарт учёного. Увидев эту картину Филатова поняла, что именно так и выглядят безумные ученые, про которых пишут в книгах. Но Харитон Радеонович был ещё и добр, правда, иногда казалось, что только к ней. Он доверял ей, он не боялся оставить ей самое дорогое - Мусю. Уезжая в командировки, он оставлял ей свою любимицу без задней мысли. Приезжал и привозил сувениры для неё, даже для Петрова, когда она просила. Ворчал конечно, что, « Он из тебя все соки выпьет, Лариса, бросай его, пока не поздно», но Витю взашей не гнал. Он шутил на корпоративах, он приносил ей шоколадки и тортики на восьмое марта из лучших кондитерских Москвы, даже посетил по её рекомендации спектакль, где над программами роботов трудился Виктор. Все люди однажды умирают, и как врач, Лариса это знала. Умереть можно от чего угодно: на выполнении особо опасного задания, от прилетевшей в голову случайной пули, от инфаркта, когда его никто не ждал, быть первым, у кого обнаружат новую болезнь, можно совершить суицид, можно упасть с лестницы и сломать шею. А можно как профессор Захаров - потеряться в своей голове, в погоне за совершенством, в которой он проиграл. Забыть о технике безопасности и сверзиться в полимер, и вот - от тебя только кости. Все люди люди однажды умирают, миллионы - каждый день. Но близкие тебе люди обычно в это количество не входят. В лаборатории было пусто без Харитона Радеоновича. Пропало ощущение, что она занимается чем-то нужным и важным, став теперь просто простой лаборанткой. Да, глава отдела нейробиологии, но что это по сравнению с ассистенткой и доверенным лицом одного из гениальнейших умов СССР? Разумом она понимала, что теперь должна возглавить отдел, сделать так, чтобы наработки великого ученого не пропали зря, но не может. Не может оставаться в этой лаборатории, что стала кладбищем гения. Лариса оформляет перевод в Академию Последствий. Лариса ходит на кладбище, хотя знает, что под простым могильным камнем с короткой эпитафией нет тела. «Здесь лежит Харитон Радионович Захаров 1902 - 1951» «Великий нейробиолог, победитель Коричневой Чумы, герой Советского Союза, один из основателей предприятия 3826» Харитон Захаров мёртв, хотя никто и никогда не видел его тела. Только Сеченов. Сеченов, который ни разу не пришёл на могилу лучшего друга. Лариса знала, что Дмитрий Сергеевич и Харитон Радеонович пили у друг друга кровь по очереди. То Захаров начнёт задвигать про «несовершенство плоти» и выдергивать Сеченова откуда угодно в свою палату, где он лежал после не совсем удачного эксперимента, то Сеченов вдруг решит потаскать Захарова по разным официальным мероприятиям и встречам, чтобы продемонстрировать партии его разработки. Они постоянно спорили, пытались найти изъяны в изобретениях друг друга, спорили, решая, с чем чай лучше: с лимоном или с молоком, а потом соглашались в своих мечтах, в том, как стоит распределить бюджет, кого взять на работу, как усовершенствовать жизнь на Предприятии. Сеченов раньше часто заходил к ним в лабораторию по разным причинам: предупредить о срочной операции, поинтересоваться тем, что в отчеты не вошло, да и просто заходил попить чаю, если у него было время. Сейчас он даже не приближался к этому крылу, гоняя Штокхаузена туда-сюда. Белая кошечка Харитона Радионовича, Муся, осталась у Сеченова. Он даже снизошёл до объяснительного письма Филатовой, где извинялся, но говорил, что отдать последнее, что осталось от его друга, не мог. Лариса не расстраивалась, хоть и скучала по беленькой мурлыке, иногда отсылая Дмитрию Сергеевичу кошачьи лакомства. Он никогда не возвращал их, и ей оставалось лишь гадать, доходили они до него или нет. Филатова старалась не грустить слишком долго, с головой погрузившись в работу и отношения с Петровым, который, не смотря на свой ярко выраженный нарциссизм, вполне сносно помогал ей справиться с потерей. Лариса много плакала, изучала все письма, архивы, рылась в документах самого профессора, чтобы понять, как так вышло, что с ним случилось. Что бы не делал Дмитрий Сеченов, поверить в официальную версию гибели профессора ей не удалось, но чем дальше бежало время, тем сильнее тоска и отчаяние забывались, уступая место принятию и ностальгии. Профессор Захаров не хотел бы, чтоб она плакала из-за него. Он хотел бы, чтобы она приняла этот удар и шла дальше, с гордо поднятой головой и доказала всем, что вот оно - наследие великого ученого. Ларисе хватило года. Посетив кладбище тогда, третьего ноября, в годовщину его смерти, она попрощалась с профессором, положив на его могилу белые хризантемы. Она пообещала себе, что не будет приходить сюда чаще двух раз в год: на его поминки и на его день рождения. Душа профессора, если она существует, где-то уже далеко, и Филатова может только надеяться, что если загробная жизнь есть, то с ним там все хорошо. Харитон Захаров умер, и как бы Лариса ни хотела, ей пришлось это принять и жить дальше. ***       ХРАЗ очнулся с четким пониманием: он заново родившийся Харитон Захаров. Чувств не было, эмоции заглохли, вот оно - состояние чистой мысли. Сознание услужливо подсказывало, что в прошлом он бы был разочарован, подавлен, грустен, но теперь не было ничего - ощущать он стал разумом.       Счастливая улыбка Димы не вызывала ничего. Он размахивал руками, плакал, улыбался и пытался погладить полимерный комочек, которым теперь стал выдающийся ученый.       Он чувствовал, но не ощущал. Разум говорил, что выражать, с какой интонацией говорить, память подсказывала, как отреагировал бы Харитон при жизни, но чувства ощущались фантомными. Никаких больше физических побочек: ни чувства легкости в груди и слабой дрожи в руках, ни сдавливающего грудную клетку отчаяния, ни направляющего руки горячего гнева, ни ледяной, цепко держащей плечи паники. Ничего. Только отголоски памяти, позволяющие ощущать хоть что-то.       Чистая мысль. Как он и хотел.       Больше никакого стыда, никакой вины, ни цепляющей горло пустоты. Теперь пустота была холодной, спокойной и прекрасной. Ничего не мешало мыслить, делать всё, что заблагорассудиться, не боясь осуждения от себя же. Никакой жалкой эмпатии, что всю жизнь толкает науку назад, никаких позорных слабостей.       Чистая мысль. Без любви, радости, мечтаний.       Только четкие цели и холод, всепоглощающий холод. И он даже не чувствовал себя хуже из-за этого. Он чувствовал лишь призраки, которые лишь слегка влияли на его тон и настроение, и которые он мог отсекать по своему желанию. Ничего не мешало теперь.       Чистая мысль. Без совести и сострадания.       Души у отцифрованной копии нет, даже если такой феномен имеет право на существование. Зато сознание есть, а человек, в первую очередь - сознание. Никакие идущие из души пороки и добродетели ему не нужны, жизнь для сознания - устаревший вид существования.       Слабый голос говорит, что мы умерли, но это и не важно вообще. Жить, чтобы существовать, не нужно. К черту жизнь, полную отчаяния, к чёрту смерть, полную забвения.       Мы умерли.       Заткнись.       Это больше не мы.       Я мыслю, следовательно, я существую.       Харитон Захаров стал новым витком эволюции, который дотянется до звёзд, и голос памяти, голос того профессора, у которого был лучший друг, ассистентка и белая кошка, больше до него не докричится. Он в Лимбо навечно.        ***              Майор не знал профессора Захарова лично, зато знал Филатову, Сеченова, ХРАЗа, в конце концов. И он не спрашивал, но никто и никогда ему бы не ответил на этот вопрос.              Харитон Захаров жив, скажет Дмитрий Сеченов, пытаясь поверить себе.       Харитон Захаров мертв, скажет Лариса Филатова, смаргивая слёзы.       Харитон Захаров исполнил свою мечту, скажет ХРАЗ, не слыша голос своей памяти.              Так Харитон Захаров...?