...

      Набредая во время сбора трав на лиловые орлики, Мелисса становится поодаль и наблюдает за тем, как в белый ореол внутренних лепестков прячутся шмели. Цветочные чашечки вздрагивают, и насекомые, сделав работу, отправляются в новый полет. Босые ноги режет осока, пока девушка шагает к орликам и развязывает тканевый мешочек, висящий на поясе. Удача улыбается лишь краешком губ - цветков не более десяти, но и этого хватит для запаса. Глаза терпеливо выбирают самый прекрасный бутон, и руки без доли жалости отрывают его от стебля, чтобы он не сумел сделать и крошечный вдох перед тем, как сгинуть в бездне душного конопляного мешка.       У места, где жила Мелисса, свили гнездо иволги. На землю проливались дожди, и из нее в причудливом виде тянулись целые поляны рослых грибов. Днями и ночами манили девушку шагнуть в лиственный лес, занимавший собой два близлежащих холма. Она не сопротивлялась, исчезала в тополях и березах до полудня, а, возвращаясь за неимением корзинки с полным подолом, всегда оставляла благое слово птицам за то, что те зовут волглую погоду в их края.       То было в первое время. Потом же Мелисса стала прислушиваться к их тонкому пению. Укладываясь на настил, она поворачивала голову вбок, чтобы сложенные под ней ткани не закрывали здоровое ухо. Игривым улюлюканием доносились разговоры - иволги брали то ноты ниже, напоминавшие журчание воды, то совсем высокие, звенящие как колокольчики-обереги. Мелиссе никогда прежде не удавалось взглянуть на них, прячущихся под самым небом, на высоте кончиков деревьев, и она дерзнула подобраться ближе на следующий день.       Шею сводило, пока, стоя под тополем, она оглядывала верхние ветви. Те не в угоду Мелиссе качались на ветру, а лес рождал гул шелестом крон. Топтаться в траве пришлось недолго, торопливый взор все же наткнулся на яркое беспокойное пятно и, обрадовавшись, тут же помчался за ним. Иволга то прыгала с ветки на ветку, то взмывала в воздух, красуясь оперением - желтеньким туловищем, черными крыльями и хвостом. Догадки обернулись правдой. Похоже, ей никогда не забыть того, чему учил ее знахарь.       Мелисса задержала дыхание, упорно преследуя движение глазами, и была вознаграждена - птица замерла на стволе, а затем решительно побежала по тонкой ветви к объемному сплетению на ней. Она просунула красноватый клюв внутрь, и оттуда вмиг на разные лады запищали дитятки. Так умело построить гнездо на одной из самых хрупких ветвей, должно быть, тяжело. Впившийся в шею комар отвлек от дивного зрелища, будто говоря: "Дальше - уже не твое дело". И Мелисса поспешила оставить семью наедине.       Одним вечером голос иволги прорезал хладную тишь. Это не походило более на заливистое пение - не иначе как вопль кошки, опустившей в огонь хвост. Мелисса отложила в сторону собранные травы. Неужели иволга все это время горько рыдала в ее снах? Звучание жгло уши, будто Мелиссу оттянули за ворот назад, в темный ящик, где свет шел от пары убогих свечей, а кровь по локоть мерещилась самой мглой, окутавшей ее раз и навсегда. Крик новорожденного, что стих, толком не начавшись.       Сердце сошло с привычного ритма. Ведомая чувством, будто ей был дан шанс все исправить, Мелисса, не захватив и шали, вырвалась на обдуваемую ветрами поляну. В стрекоте кузнечиков ясно угадывался тревожный зов иволги, и она бежала за ним по скользкой траве.       Тополь вздрогнул под бурей волнения, когда Мелисса вцепилась в него руками и подняла взгляд ввысь. Две птицы - одна, словно лютик, другая с серенькой грудкой - прыгали вокруг гнезда, заглядывали внутрь, вытягивали клювом соломинки и надрывно кричали. Помимо них, Мелисса улавливала лишь тихий одноликий писк. Хищная птица настигла их уютное жилище. Вой тот был яростный, скорбный, и девушка впитывала его, сколько могла в обезображенное тело. Невыносимая тоска ворвалась в грудь лишь к ночи и осела таким камнем, что показалось, Мелиссе впредь не сойти с места.       Она перестала искать с ними встречи, ложилась на левый бок и утекала в толщу мыслей, дабы невольно не искать в безмолвии птичью речь. Однако, покидая дом, по-прежнему сталкивалась с отдаленным улюлюканьем, которое все чаще оборачивалось криком. Вряд ли пара оплакивала птенцов. Это на долгие дни поселило в сердце Мелиссы тревогу. Пока она не выбросила в бурный ток реки печаль и не вернулась к тополю. Иволга, сидевшая на горсть саженей выше, затрепыхала при виде гостьи, воспарила и помчалась прочь.       Наткнувшись в своем жилище на спящую девушку, Мелисса от испуга схватилась за нож. Даже с едва приоткрытой дверью, через которую лился свет, была очевидна ее краса, а рубаха, почти новая, с вышитым у горла красным узором, говорила, что та из ближайшей деревни. Обретя смелость, Мелисса шагнула к лавке и поднесла ладонь к девичьим раскрасневшимся ланитам. А затем коснулась, едва ощутимо, чтобы подтвердить догадку. Прежде она видела много таких людей и точно знала, что нужно делать.       Долг знахарки вел ее к запасам тысячелистника, но хранились там и иные травы. Взор то и дело падал на них. Если помочь девушке, та вряд ли станет молчать и за Мелиссой отправят деревенских. Не помочь - неизвестно, как все обернется. Мысль поразило воспоминание о цветах прострел-травы, которую ей не раз приходилось встречать в погоне за грибами. Спина вытянулась, точно тетива. Кошачьим шагом Мелисса приблизилась к девушке. Самый рассвет сил, коса в два локтя, здоровое тело, если бы не жар. Таких в деревне первыми хватают. Чарующие девы, полные жизни, духа и чувств.       Годы назад, когда Мелисса еще слабо соображала, знахарь строго наказал не путать пожарник с прострел-травой. Пожарник снимает боли, прострел-трава, в свою очередь, испокон веков сильнейший яд, способный навредить и через мелкие раны. Мелисса накинула на плечи шаль, после чего скрылась в полоске света. И в самую темную ночь она ни с чем не перепутает прострел-траву.