***

      Вдалеке уже брезжил рассвет. Артём и не знал, как далеко они уже уехали от Москвы: пустые выжженные многоэтажки остались позади, открывая глазам просторы пустых равнин. От такого вида захватывало дух.       Аня спала рядом, на левом пассажирском. Артём потянул ладонь, хотел разбудить, мол, полюбуйся, какие виды от нас скрывали это всё время, но резко одернул сам себя, передумал. Вспомнил: она же никогда из метро не выходила, не привыкла к солнцу, оно ей глаза выжжет, ослепнет ещё.       Нашёл взглядом здание серое, одинокое. К нему и подъехал, приткнулся к его боку, к тени, чтобы уж наверняка глаза Анины сберечь.       Артём вышел из машины, тихо прикрыв за собой дверь. Тишина вокруг казалась непривычной, давила на грудь. Лишь ветер шептал о том, что где-то далеко, за горизонтом, жизнь продолжалась, бурлила и кипела. Он отошёл аккуратно, чтобы Аню не разбудить, и стал любоваться этой безмолвной пустотой.       Солнце. Поднималось из-за облаков медленно, будто сонный пацан, которого мамка в школу будила. Откинуло нехотя своё одеяло-облачко и встало, не успев за ночь выспаться.       Артём сделал шаг ему навстречу, завороженный красотой рассветной. Стянул медленно противогаз, вдохнул холодный воздух полной грудью. Глянул вверх. Забрался по старой ржавой пожарной лестнице на крышу, сел на холодный бетон. На фон было всё равно: ну, схватит он дозу, и что? Найдут они скоро людей, других выживших, у них должно найтись, чем подлечиться. Спирт уж точно найдётся, а если повезёт, то и лекарства.       А вдруг остальные люди так же к приезжим отнесутся, как Летяга к Арсению и его сыновьям на радиостанции в Балашихе? Примут за шпионов, диверсантов пиндосских и завалят по-тихому. Думать об этом не хотелось, но мысли сами по себе в голову лезли такие.       Оглянулся, прислушался: не проснулась ли Аня? Не зовёт ли его, не ищет? Не хотел, чтобы она слушала. Просила его, не любила, когда он с Женькой разговаривал. Как и остальные все, думала, Артём сам с собой пиздит, поехавший. Но парень же не с собой, — с другом ведь, пускай того и два с лишним года уже в живых нет. — Вот так вот, Летяга… — начал Артём, сжав в кулаке резину противогаза, — сначала Женька, а вот вчера теперь и ты… И Тимур, кстати тоже, вдруг ты не знал. Прости, что не сберёг. Если б я знал, увидел бы… Тоже тебя прикрыл бы, как ты тогда, в бункере, когда у меня затвор заклинило… Они ж тебя не за правду убрали, а за то, что люди в правду эту поверили, товарищи наши…       Ветер шелестел, трепал его волосы, будто в ответ на сказанное. Он уносил его слова в пустоту, как в воду бросают камушки — резко и бесповоротно. — Знаешь, вот, подсобил Савелий, — Артём грустно усмехнулся, покосившись вниз, на машину, — он-то тоже помер, ты сам помнишь, а я его японку взял. Не пропадать же добру. Только вот Гомер, сука старая, не захотел со мной. Говорит, стар я для революционной деятельности, буду о тебе тут, в Полисе, книгу писать. Народу сказки подавай, не сдалась им правда твоя. И Лёха пидором оказался. Ты же помнишь: там, в камере, перед судом нашим, больше всех орал, что надо этих наблюдателей всех к стенке. А сам потом Бессолову за харчи продался, представляешь? А я его, барыгу навозного, ещё и первоапостолом назвал…       Артём продолжал говорить, зная, что ветер всё равно унесёт его слова прочь, но это не имело значения. Ему нужно было высказаться, чтобы хоть как-то облегчить этот груз. — И всё-таки, каким же дураком я оказался, когда с Аней так… — продолжил он уже тише, — зря я так. На Сашку её променять хотел, на шалаву. Только вот, Бессолова она любит, не захотела наверх, как мечтала. А если бы пошла? Я бы так и бросил Аню в метро догнивать… Вот и прекрасно, что не пошла. Никто со мной не пошёл, только Аня мне поверила, со мной осталась. Знаешь, Летяжка, как мне теперь перед ней стыдно? Она меня любила, любит всё это время, а я чуть что — к ней жопой повернулся и слинял, как только возможность представилась.       Пошарил в кармане, выудил футляр железный. Достал кусочек газеты, вырезанный ровно, посыпал табаком, смочил слюной, закрутил быстро и закурил.       Дым устремился ввысь, смешиваясь с ветром, уносясь вместе с ним вдаль. — Ну вот как, блядь так, а, брат? — прошептал он, прищурившись от едкого дыма, попавшего в глаз. — Мы же вместе должны были это пережить. Вместе… Мы с тобой одной крови, ты и я. Только вот, моя кровь в тебе и осталась, те полтора литра одолженные. А из меня вытекла моя вся ещё там, на Цветном, в борделе. Концентрат теперь разбавленный в моих венах.       Затянулся ещё раз. Голова закружилась, начало тошнить. Фона хватанул. Но Артём пока не собирался надевать противогаз. Не сейчас. Не хотел он разговор заканчивать со спрятанным лицом.       Время здесь потеряло своё значение, скользило мимо, как тени облаков. Он продолжал говорить, не обращая внимания на то, что слова растворялись в ветре. Знал, что Летяга не услышит его, но нужен был этот ритуал — прощание с теми, кто ушёл, с теми, кого ему так не хватало. — Ты знаешь, что меня спасало всё это время? — спросил Артём, хотя и был уверен, что ответа не последует. — Надежда. Надежда, что кто-то ещё живёт, что не всё потеряно. Только из-за этого я весь год наверх лазил, сигнал ловил и обучался. Не зря же, видишь? Всё-таки, не одни мы, мир на метро не закончился. Вот, во Владивосток едем, Аня попросила. На окиян. Как думаешь, есть ли ещё в мире рыба, а, Летяг? Такая, как в книжках рисовали, а не мутанты какие-нибудь. Вот, карпики там всякие, форели… Чтобы ты их ловил и ел, а не они тебя…       Артём посмотрел в небо, над ним клубились серые облака, не предвещая ничего хорошего. Ветер свистел, играл оборванными проводами, будто кошка со старым шнурком.       Докурил. Зашвырнул окурок куда-то вниз. — Интересно было бы с тобой рыбу ловить, наверное, — продолжил Артём, глядя на тучи, спрятавшие обратно только вставшее солнце, — ты одного карасика поймаешь, а видишь два, и радуешься, как ребёнок. Я бы подыграл, сказал бы: молодец, брат, я ни одного не выловил, а ты сразу целых два поймал. Ты бы замахнулся на меня этим самым карасём, а перед тобой же два Артёма, и не знаешь, в какого швырять, чтоб попасть. Передумаешь, пустишь его в ведро или в окиян обратно, и посмеемся вместе…       Слёзы душили, вырываясь наружу, не могли больше запертые в нём оставаться. Артём вытер ладонью глаза, чувствуя, как груз потерь навалился на него с новой силой. Улыбался радостно, весело, пытаясь себя обмануть, но слёзы ручьями из глаз текли всё сильнее.       Ветер снова играл в волосах, касался лица, но уже не казался другом. Он стал холодным, враждебным, как окружающий мир, который оставил его одного с тоской по ушедшим.       Посидел немного молча, выждал, пока слёзы утихнут. Взглянул на небо. Пора возвращаться. Держать путь дальше, к Владивостоку, к окияну… — Ты, брат, дашь мне сил? — спросил Артём напоследок, будто Летяга мог ответить. — Я должен идти дальше, несмотря ни на что. Ради тебя, ради Ани… ради меня. Ради всех, кто в метро, в подземелье этом остались, как крысы…       Встал, нахмурившись, и взглянул в ту сторону, откуда дул ветер. Редкие солнечные лучи просвечивали сквозь прорехи в тучах, играли бликами на противогазных окулярах.       Вздохнул тяжело, посмотрел вниз. До земли не высоко, но прыгать побоялся — поберег раздробленное колено, никак не хотевшее заживать. Спустился так же, как и поднялся — по лестнице, объеденной ржавчиной.       Подошёл к машине, к пассажирскому. Тихо подкрался, чтобы Аню не разбудить. Но она уже не спала: смотрела на него сквозь стёкла, — противогазные и автомобильное.       Артём застыл. Как долго она так сидела? Всё ли слышала?       Аня неторопливо вышла из машины, подошла к нему. А он ждал, когда она уже его отчитывать начнёт опять за эти разговоры. Но девушка не спешила. Подошла вплотную, взяла его руки в свои. — Я это… — Замялся Артём, но слова вырывались сами собой, — поссать ходил… — Не оправдывайся, — твёрдо сказала Аня, но в глазах блеснул огонёк, — я слышала всё. «Сейчас теперь точно начнёт…» — подумал он, но вслух сказал: — Прям всё?       Она кивнула. — И про Летягу, и про остальных твоих «друзей», и про Сашу эту, — выдавила её имя из себя с особой брезгливостью, — и про наблюдателей твоих, и про океан с рыбой…       Слезы снова заблестели в уголках глаз, но Артём заставил их себя проглотить. Не хотел перед ней размазней показаться.       Ждал терпеливо, когда же начнёт, отругает, будто маленького за шалость какую. Но Аня не стала.       Отпустила его руки, метнулась к машине. Достала флягу с багажника, вернулась. — Летяга мне как брат был, — открыла флягу, приподняла противогаз, приложилась к горлышку, поморщилась, — он один во всём Ордене на меня не заглядывался. За это я его и уважала. Да и знакомы мы с ним были раньше, чем с тобой. Наверное, поэтому и не получилось ничего, кроме крепких товарищеских отношений. Легче же в малознакомого влюбиться, в котором есть тайна какая-то. А друг старый, — как любить его больше, чем друга, когда знаешь о нём так много? На, помяни, заодно радиацию свою подлечишь, — протянула флягу Артёму.       Он взял флягу, отхлебнул и почувствовал, как горечь расползала по горлу, плавно переходя в тепло. — Я вот, что ещё тебе сказать хотела, — сказала Аня, сняла противогаз полностью и посмотрела ему в глаза, — если мучает тебя что-то, не говори ты с призраками своими, со мной поговори! Не чужие друг другу люди, муж и жена, все-таки. Я же из-за этого и ругалась на тебя, не из-за того, что ты головой тронулся, а из-за того, что мёртвым больше доверяешь, говоришь с ними больше, чем с живой женой! — Аня…       Артём рванулся к ней, сгребая в крепкие объятия. — Хочешь, мы вместе с тобой, вдвоём, будем рыбу ловить? Как ты с Летягой хотел, Тём… — Аня всхлипнула, — представишь его вместо меня, как всегда делал…       Он сжал её крепче, внутри что-то ёкнуло. Аня, Мельника дочка, всегда гордая, сильная, и плачет… Артём первый раз видел, чтобы она плакала. И себя больше сдерживать не стал. Не стыдился теперь своих слез, выпустил их, как крысу из клетки — на волю.       Парень чувствовал, как слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём, который наконец начал падать с неба.       Долгожданные капли омывали их, словно очищая от горечи и боли. — Поехали, — сказал он, чувствуя, как усиливался дождь, — во Владивосток, как ты и хотела.       Аня кивнула, вытирая слезы рукавом защитного костюма. Артём увидел, как она улыбнулась, и от этой улыбки у него покосились ноги.       Надо же! Оказывается, можно в одного и того же человека влюбиться вновь, сильнее прежнего! А он почему-то думал: если уж один раз прошла любовь, то уже никогда и не вернётся...