:)

Полутёмная комната, заставленная множеством холстов. Пол, испачканный красками и уже давно утративший свой истинный цвет. На нём с лёгкой улыбкой спит молодой человек. В его расслабленной руке, исколотой шприцами, засохшая кисть, а сам он завален бумагами с набросками и заточенными до коротеньких колышков карандашами. Дверь без стука распахнулась, и полоса света, скользнувшая по лицу, разбудила Флавио. Он поморщился и приподнялся, отлично зная, кто решил его потревожить: — Доброе утро, братец. — Утро? — саркастически переспросил младший, — Я бы поспорил. На холсте, натянутом на мольберт, красовалась новая картина. Масляные краски аккуратно лежали на полотне, притягивали к себе взор. Заставляли забыться перед созданным образом — чарующим и несравненным. Эти работы способны докоснуться до любого сердца и становятся объектом восхищения как юнцов художественного дела, так и строгих критиков. Все, кто их видят, тут же влюбляются в них. Кроме Роберто. Ведь они убивают его брата. — Ты хоть знаешь, сколько времени здесь провёл? — с вымученной строгостью спросил он. — Не думаю. — Флавио неловко пожал плечами, — Не будь так суров. Лучше взгляни, — он махнул рукой в сторону картины, которую Роберто и так уже заметил, — Это точно не зря, так ведь? Его красивое лицо было измученным и усталым, под глазами давно уже не сходили пепельные круги, а сам взгляд — затуманенный и мутный — едва мог приютить тот свет, что недавно горел в нём задорными огоньками. Флавио обожал творить и, одержимый вдохновением, мог сутками не отрываться от дела, забыв обо всём на свете. Роскошные сады, моря, узкие улочки, где царит размеренная жизнь, дамы в милых платьях — каждая картина — это яркий манящий мир. И обречённые люди готовы отдать что угодно, лишь бы ненадолго в нём затеряться. Когда кругом царит паника и разруха, это необходимо им как воздух. Магия искусства заставляет плакать и смеяться, оживляет душу забвением чувств. Это одна из множества причин, почему он не представляет жизни без рисования. Одна из бесчисленного множества причин. Не думая о последствиях, на грани реальности и вымысла, он полностью отдаётся картинам. В бледной ладони красуется несколько пёстрых таблеток. Он закидывает их в себя, словно вставляет ключ в замочную скважину. И привычные сковывающие правила перестают существовать. Всё вокруг преображается, растворяясь в прелестных галлюцинациях. Теряя последовательность мыслей, освобождаясь от давящей тяжести, молодой человек смеётся, словно маленький ребёнок, и берёт кисть. Он видит вокруг так много удивительных образов. Они совсем близко, но в то же время до них не дотянуться. Дрожащая рука сама оставляет мазок за мазком, создателя переполняет восторг и возбуждение — наконец, он может передать бумаге все свои чувства, молитвы и надежды. Это единственный способ творить. Каждая доза — влечение и риск. То, что загоняет людей на самое дно, обезображивает и губит, окрыляет художника, чей секрет не известен множеству поклонников. Его муза — властная дива, рождённая под сбой сознания и сердечный приступ. Она ненавидит привычный мир и требует поставить на кон всё ради неё, холста и красок. Это история с заведомо печальным концом. Конечно, всегда есть выбор. Только между «погибнуть талантом» или «жить посредственностью» Флавио никогда не отдаст предпочтение блеклому, пустому существованию. Его работы вселяют людям счастье (хотя бы на миг), заставляют самого автора чувствовать себя важным, на них можно сделать состояние, благодаря которому братцу никогда не придётся переживать о деньгах. Разве что-то может быть лучше этого? За окном весна. Грязная и неуютная. Она совсем не интересует творца, который скоро создаст собственный апрель — величественный и яркий праздник. Вид на померкший город вновь спрятан за длинными занавесами, из-за чего комната ещё больше походит на старое отшельническое логово. — Пожалуйста, оставь меня на пару дней. — Он улыбнулся, расставляя на половину иссякшие тюбики краски. Бледными руками, полными не заживших проколов, тонких следов ремешка… В горле Роберто собирается ком. Хочется кричать, перевернуть здесь всё вверх дном и изничтожить эти ненавистные картины. Но он помнит, что пообещал уважать его стремление, помнит, как брат радовался этому. А его радость, даже столь извращённая и больная, — самое главное в опостылевшей жизни. Пшеничные волосы запутались и свалялись, губы потрескались и почти всегда кровоточат, острые кости торчат из-под сероватой кожи, словно натянутой поверх. Он медленно умирает, но, сам того не замечая, продолжает смеяться. В мире галлюциногенных препаратов всё изумительно и совершенно. — Я тебя и так почти не вижу. — Прости, — Виновато протянул Флавио, — Мы обязательно это исправим. Немного позже. Честно говоря, — его тон стал напряжённым и тихим, как будто кто-то мог подслушать их разговор, — Я чувствую, что вскоре создам настоящий шедевр. — Он положил руку на грудь, — Здесь что-то переполняет, так нетерпеливо буйствует… — Все твои картины — шедевры. — Печально вздохнул младший. — Я счастлив, если ты так думаешь. Конечно, они хороши, не вижу смысла спорить. Но то, над чем я потихоньку работаю, — бордовые* глаза вдохновлённо сверкнули, — Превзойдёт всё, что я когда-либо создавал. Эта вещь значительно тормозит работу над остальными, требуя повышенного внимания, но в неё будет вложена вся моя безнадёжная душа и любовь. Не хотел преждевременно говорить, но, увы, проболтался. Блондин прошёл в угол комнаты, где стоял очередной мольберт, завешенный длинной шёлковой тканью: — К сожалению, показать пока не могу, однако уверен: картина подарит тебе истинное тепло, мой милый братец. — Мне?.. Роберто скрипнул зубами. Ему не нужны были никакие картины, ведь он ненавидел искусство, которое отравляет единственного важного для него человека. Зачем, зачем ему какие-то холсты, если за каждое движение карандаша и кисти автор платит своим здоровьем и силами? Не важно, что изображено на ней, не важно, как она мастерски она выполнена — он не сможет полюбить очередной акт мучения брата! О прошлом Флавио, о времени до семейного воссоединения, никому не известно, и сам он никогда ни о чём не вспоминает. Холодные, тяжёлые годы, полные одиночества и страха сформировали в нём ярое отторжение любого рода печали. Он стремится к искусству, как к солнечному просвету в затянутых тучами небесах. Доза, ещё одна. Мысли путаются и перебивают друг друга, теряются в забвении. Мир превращается в беззаботную карусель деревенской ярмарки. И всё так мило, так волшебно. Какая красивая, какая чудесная весна! Кажется, словно сейчас творит не он, а кто-то другой — очень похожий, но такой светлый, нетронутый пороками жизни. Его здесь нет, этот незнакомец с улыбкой, растянутой на лице, просто не может быть им. Вожделенная, прекрасная весна! Вдруг мольберт наклоняется и куда-то уплывает. Флавио потерял равновесие, успев лишь произвести в воздухе последние черты юного апреля. В груди вспыхивает боль, его сердце перестаёт биться. Какая дивная весна. Точно не известно, когда Роберто отварил дверь и нашёл его таким. Он словно снова спал, но опоясавшая тревога и напряжение, застывшее в воздухе, сразу дали понять, что же на самом деле произошло. С поразительным спокойствием брат переступил порог комнаты, зажёг свет, наконец, озаривший творческий хаос, теперь вовек лишённый движения. Слёзы сами собой побежали по щекам. Горькие слёзы, которых он, как считал сам, не заслужил, ведь знал, чем всё может закончиться. Знал и позволил этому случиться. Ничего не сделал. Винить себя или что-то ещё уже бессмысленно. Всё теперь бессмысленно. На измятой рубашке Флавио множество пятен подсохшей краски. Он словно деталь собственной картины, герой уютного идеального мира. На втором часу рыданий, когда горло вместо крика издавало невнятные хрипы, взгляд младшего упал на тот самый мольберт, закрытый тканью. Теперь он стал ещё более ненавистным и мерзким. Молодой человек утёр слёзы, с разъедающей иронией подошёл к нему, обнажил холст. И замер, широко распахнув помутневшие глаза. На бумаге был неоконченный карандашный набросок. Они с братом. Вдвоём. Весёлые и счастливые. И Флавио там здоровый, в его глазах горят те самые утраченные искры. А в углу хоста, кажется, неразборчиво намечена какая-то надпись. Он не успел её закончить. Рёв Роберто, вцепившегося обеими руками в картину, разрывал воздух вокруг, был проклинающим зовом для всего мира, его ужасающей стигмой.