Последствия

Разряд -- и поднялись веки, словно бы через кости прошёл удар молнии, заставивший его проснуться. Он вновь впал в спячку, словно медведь. Привычная в такие моменты пробуждения от долгого сна паника заставила его прижать руку к груди -- амулет на месте, а затем к поясу, пробираясь через снег -- колчан здесь, но чтобы найти лук пришлось порыться вокруг себя -- и тот с ним. Зимогор был закопан в рыхлый снег, через который прекрасно видел и в котором ощущал себя хорошо, нежели остальные существа, которые не имеют иммунитета к обморожению. Несмотря на то, что он сидел, даже встав он не выглянул из болота, которым являлся рыхлый снег на окраине горной тайги. Выбравшись из ямы, скелет откинул капюшон и принялся кашлять, помогая себе осторожными, но чёткими хлопками по затылку, пытаясь выбить из своих глазниц, носа и рта снег. Если бы он мог ощутить хоть что-то сейчас, то этим чувством явно было бы облегчение, но он чувствовал лишь то, как его содрогает от попыток кашлять без лёгких, а также то, как он хлопает себя по затылку и как его костлявая ладонь отскакивает, ударяясь о скальп и волосы на голове. Закончив это действо, он, щурясь и морщась, поднял свой взор к полной луне. "Луноликий", -- заговорил он хрипло и тихо, -- "Зачем ты поднимаешь тело моё из мерзлоты этих мест? На что тебе моё обличие и муки?". Он смотрел на полную луну, что висела над горизонтом и молча насмехалась, давая нежити лишь больше сил. Зимогор ощущал, что сейчас его силы и возможности на пределе -- он заряжен фазой луны и его голова свежа после долгой спячки. Сколько его не было на свете? Как много он пропустил? Всё это было неважно, ведь он знал, что если его не было, то тот, чья живая душа помнит о нём, может быть в опасности и большом горе. Скелет, спешно стряхивая с себя снег и вытряхивая тот из одежды и колчана побежал вниз с горки, торопясь в одно единственное место. Место, о котором знал лишь он и место, о котором приключенцы и бродячие торговцы вряд ли узнают. Прекрасно ориентируясь на местности древний воин уверенно и быстро продвигался через заснеженную тундру, обходя биомы Ледяных пик и озёр, чтобы не попасть в неприятности. Увидев вдали свет огней, его душа стала трепетать, а волнение нарастало. На горизонте была деревушка, которая располагалась в низине снежной равнины. Деревушка, которая была ему домом при жизни. Добежав до знакомого дерева на границе деревни потрёпанный жизнью скелет стал смотреть в окно дома, что стоял неподалёку. Он не видел тёплого дыма, что шёл бы из трубы, не видел и света в доме -- окна того были закрыты ставнями. "Нет", -- прозвучало одно лишь слово, заставившее нежить преодолеть границу и забежать на просёлочную дорогу под фонари, что освещали тёмную улицу. Он никогда не осмеливался входить в деревню -- для глупой нежити, потерявшей рассудок, не существует понятия о самосохранении, но он не был таким. Он знал, что где-то здесь, скрипя и тяжело вышагивая, ходит голем и даже не один. Хватит неудачных пары секунд перед тем, как тяжёлые металлические руки подбросят тебя, а затем раздробят. Однако сейчас ему было всё равно на инстинкты -- его мучали незнание и оплошность. Он подбежал к дому, что был ему родным, и толкнул дверь -- она была незаперта. Внутри стоял тот же мороз, что и снаружи, и не было ничего знакомого. Никаких личных вещей, никакой посуды, никакого горящего очага -- дом недавно опустел, ведь его сердце умерло. Вид пустого и холодного жилья заставлял и без того мёртвого страдать. Он сжимал трещащий и сверкающий амулет, что хранил его бущующий от боли и горя дух. Крошки кристалла сыпались из того, когда он рокотал и трескался. "Шаманка", -- сбивчиво дыша прошептал мертвец, -- "Шаманка", -- твердил он, сжимая зубы. Развернувшись, он стал видеть голема, что направляется вниз по тропинке. Зимогор юркнул в закоулок, из которого вышел, и оббежал дом, направляясь в место, о котором знал лишь он -- единственное, что осталось от его семьи... Шаманка -- выбранное с помощью шамана место, на котором просил похоронить себя усопший, либо место семейного захоронения. В тундре нет кладбищ, ровно как и нет привычного значения слову "захоронение". По древней деревенской традиции всех умерших по своей или воле Духов кремируют, сжигая на костре, и лишь редкие семьи делают подобие привычных обывателю захоронений, погружая тело в землю. Пробираясь через снега, Зимогор понимал, что опоздал, что не спас и не уберёг её. Она была для него всем лучшим в этом мире, всем тем, ради чего нужно меняться и исправляться. Она была его женой, которая даже после смерти мужа верила, что он всё ещё с ней. Верила, что он вернётся войном зимы и будет защищать её. Кажется, именно поэтому она не вышла замуж во второй раз, никогда не имела и не стала заводить детей от чужих ей мужчин. Зимогор уже видел издали невысокую горку, на которой он хоронил своего отца в юности, затем мать в зрелости и, теперь, жену в бессмертии. Он стал медленно подниматься на ту, видя протоптанную на снегу дорожку из следов и остатки кострища. Поднявшись на горку из последних сил он упал на колени на траву, ещё не присыпанную снегом после жаркого костра. Руки вцепились в бледную траву, что покоилась ранее под многолетними слоями снега, и сжали ту. Все мысли в голове и страдания мертвеца вырвались наружу криком отчаяния и агонии, который звучал посреди глухой ночи как леденящий душу рёв медведя. Холодный и хрипящий голос разрывал тишину, привычную бескрайней снежной пустыне, и был единственным, как мог выразить свои сложные эмоции восставший труп -- он давно не мог пускать слёзы, которые так важны людям. Амулет его кололся, трещал и светился, словно голубая падающая звезда, готовая расколоться на миллион частей в небе, осветив то словно фейерверк. Когда рёв перерос в вой, то агония сменилась скорбью, которая усиливала отчаяние. Он стоял перед ней на коленях, сгорбив спину, из отростки позвонков которой давно превратились в острые, словно ледяные пики, шипы. Теперь он понимал, почему Луноликий, покровитель всех монстров и нежити, пробудил в нём спящий дух -- он хотел сообщить ему новость настолько печальную, что все прошлые сорок лет жизни по ту сторону казались насмешкой Духов Зимы и Луноликого в том числе. Они заставили его прятаться в расщелинах и снегу в ужасе от солнца, они заставили его смотреть, как воскресли и умерли его товарищи, с которыми он прошёл войну, а теперь они заставили его смотреть на остатки кострища, на котором была сожжена любовь его жизни, ради которой он охранял деревню, охранял её саму и был вынужден держаться на расстоянии, чтобы не спугнуть, не ранить. Он жил ради того, чтобы жила она, но теперь его цель, его ориентир в этом вечном холодном Аду, покинул его. Он знал, что Духи забрали её у него, что её время пришло -- она ждала его до самой старости, но так и не смогла вернуть его домой. Он стоял на коленях перед кострищем и моллчал, когда заметил блеск в углях и саже. Протянув руку, он вытащил из-под холодных остатков брёвен крошечную, но значимую вещицу -- напёрсток. Он сжал его в руке, прижимая к амулету и стискивая зубы. Когда хоронят женщин, то им дают с собой в дорогу к Верхним людям инструменты для шитья. Покопавшись ещё, он нашёл и иглу. Теперь он знал, что провожали её, рождённую в совершенно другом биоме и жившую другими традициями, по-свойски, по-родному. Её любили все, ведь такую, как она, отзывчивую, упёртую и лучезарную деву нельзя было просто найти -- она сама находила его, когда хотела этого. Эти воспоминания прошлого он хранил в памяти Он стоял на коленях перед кострищем и моллчал, когда заметил блеск в углях и саже. Протянув руку, он вытащил из-под холодных остатков брёвен крошечную, но значимую вещицу -- напёрсток. Он сжал его в руке, прижимая к амулету и стискивая зубы. Когда хоронят женщин, то им дают с собой в дорогу к Верхним людям инструменты для шитья. Покопавшись ещё, он нашёл и иглу. Теперь он знал, что провожали её, рождённую в совершенно другом биоме и жившую другими традициями, по-свойски, по-родному. Её любили все, ведь такую, как она, отзывчивую, упёртую и лучезарную деву нельзя было просто найти -- она сама находила его, когда хотела этого. Эти воспоминания прошлого он хранил в памяти и никогда не забывал, он трепетно относился к ним и боялся забыть о них и о ней. Он сел, держа в костлявой руке напёрсток и иглу, норовившиеся примёрзнуть к промёрзшим, покрытым инеем костям. Он сложил их в сумку колчана, а затем посмотрел в сторону, замечая, как луна спускается с небосвода. Она игриво подсвечивала для него что-то еще, что было брошено в снег и притоптано. Зимогор поднялся и прошёлся по сонной лежащей траве, а затем наклонился и поднял то, что кто-то хотел спрятать. Этим чем-то оказалась вещь, значение которой имело неимоверное влияние на жизнь его и её до и даже после смерти: свадебная налобная повязка из бисера с узорами и подаесками, что звалась бастынгой. Она носила это украшение в день, когда его матушка дала согласие на венчание, носила это в любой из дней, когда хотела показаться для него красивой как тогда. Она вышла в начельнике даже тогда, когда он был уже мёртв и когда от той молодой девы, которой она была раньше, остались лишь улыбка и характер. Он стряхнул с украшения цвета льда и звёзд снег и прижал к устам. Кто-то не хотел, чтобы она отправлялась к Верхним людям в этом. В деревне не зря недолюбливали его за все те деяния и подозрения, которые он совершил при жизни. Они не хотели, чтобы союз с ним порочил её перед Духами и людьми там, наверху. Он понимал, что это очередной его грех, и что именно из-за этого он здесь, страдает и теряет всё то, что ему дорого. Он осел перед кострищем на колени вновь, готовый встретить рассвет и лучи солнца здесь, в месте, где его семейный род прервался...