Тот, что поглотит Луну

„Страх — самое древнее и сильное из человеческих чувств, а самый древний и самый сильный страх — страх неведомого.“ © Говард Филлипс Лавкрафт ***       Ночь. Все мы так или иначе боимся её. Это страх, что тянется из детства. С тех времён, когда мы, в порывах ужаса прятались под одеяло, в надежде, что монстры нас не схватят. С тех веков, когда во тьме скрывались твари гораздо более ужасающие, нежели сам человек. С тех лет, когда такие как он держали этот мир в своих руках.       Воздух комнаты был затхлым и густым, вязкой патокой стекая по горлу, он оставлял на языке землистый привкус. Здесь давно поселилась смерть, и её тень, кажется, навсегда впилась в это место. Темные углы уже давно поедены черной плесенью и паутиной, а деревянные доски пола скрипели, вздымались и вздыхали, словно под ними заканчивало свою никчемную, бесполезную жизнь странное древнее существо. Свет Луны пробивался тонкими нитями сквозь ржавые решетки на окнах, слабо освещая и без того мрачное пространство. В её центре слабо отражалось свечение металлических пуговиц черного, поеденного временем фрака.       Тяжёлый вдох раздался в этих стенах спустя многие столетия мертвенный тишины.       Он проснулся.       Его дыхание отражалось от стен, разрывая умиротворенность этого места, сотнями лет строенную пауками, летучими мышами и мертвоедами, пытавшимися ужиться друг с другом. Грудь его вздымалась и опадала, с глубоким хрипом выпуская застоявшийся в легких воздух. Он веками тонул во тьме и сейчас впервые смог вздохнуть.       Голова его судорожно повернулась в сторону и он раскрыл глаза. Правый — глубокий и карий, словно сырая могильная земля, левый же — нечеловеческий, опоясанный белёсым ободом заменившим радужку, был на порядок меньше правого. Но, поверьте, дело тут вовсе не в его глазах, глаза — лишь иллюзия отображающая его потаенную суть. Истинная его глубина была в сокрытом годами безумии, метавшемся и бушевавшем глубоко внутри.       Он шевельнулся. Каждое его движение было похоже на скрип старых, заржавелых механизмов поломанного робота, вновь запущенного горделивым, помешанным хозяином. Кожа, бледная словно листы папируса, туго натянулась на усохших мышцах. Тень былого аристократизма скользнула по его некогда ладной фигуре.       Он уже и забыл, как это — снова существовать.       И тут он почувствовал её.       Сладкую, манящую, необходимую. Ту, что будоражит его рецепторы сильнее, чем любой известный афродизиак. Ту, что он так долго жаждал и искал в своих снах.       Кровь.       Она была здесь. Совсем рядом. Её медово-пряный аромат обжигал ноздри, возбуждал мысли, наполнял каждую клетку тела желанием, усиливавшим голод. Он горит в нем подобно жертве инквизиции, оставляя ничего, кроме крупиц пепла. Он сел, цепляясь выпущенными когтями за своё деревянное ложе, оставляя внушительные борозды, разрывая натянутые на исхудавшие суставы перчатки, закрыл глаза и принюхался. Тонкий, слабо различимый аромат коснулся его лица, оглаживая своими робкими прикосновениями.       Он знал где она. И жаждал её.       Его плотоядный взгляд устремился в противоположный конец комнаты. Там, у самой двери стоял медицинский штатив, на котором так любезно были оставлены пакеты с алой, теплой жидкостью. Ему было совершенно не важно, кто оставил её здесь и какому идиоту пришла идея подкармливать многовекового живого мертвеца. Единственное, чего он вожделел — окрасить свои изголодавшиеся губы в багровый цвет.       И он сорвался с места. Даже пробыв в анабиозе столько лет, он был гораздо быстрее обычного смертного. Схватив первый пакет, он вгрызся в него своими острыми, как шипы ядовитой розы, клыками. Пластик смог сопротивляться лишь мгновение, прежде, чем разорваться, выпустив наружу липкий, темный эликсир. Багрянец оросил его губы, обжигая рот и подбородок. Он пил, глотал, вгрызался, рвал. Отрывался на миг и повторял по новой, пытаясь утопить в этом вкусе пустоту под кожей.       По рукам пробежала мелкая дрожь. Он ухмылялся и выдавливал остатки драгоценной жидкости прямиком в глотку. Она стекала по пальцам, обернутым в кожу цвета смоли, попадала на плащ, оставляя на них карминовые следы, капала на пол, создавая рваные, нечестивые картины. Его руками пишет Мара , а он её верный инструмент.       — Мало, мало... — хриплый голос сорвался с его уст, наполненных кровью.       Он схватил второй пакет. На этот раз он разорвал его, клыками прогрызая путь к наслаждению. Жидкость брызнула ему в лицо, заливая бледную кожу и стекала вниз, смешиваясь с блеском его дикой улыбки.       — Мало! Вы… решили, что я настолько жалок? — рыкнул он, швыряя пустой пакет в стену. Удар отозвался глухим эхом в гнилых стенах.       Третий пакет. Четвёртый. Пятый. Он пил, пока кровь не заполнила всё вокруг. Пол, стены, его руки — всё теперь дышало этим рубиновым цветом. Но насыщения не было. Только голод. Всепоглощающий, безудержный, неукротимый.       — Глупцы...— он рассмеялся, но смех его был надломленным, почти истеричным.       — Думаете, я забуду этот вкус? Нет, нет — его голос превратился в рёв, низкий, угрожающий, похожий на раскаты грома вдалеке.       Он развернулся, взгляд его метался по комнате, словно зверь, загнанный в угол. Весь мир превратился в красную дымку, и он больше не видел ничего, кроме своего голода. Он желал большего, и он знал, что может получить гораздо больше, чем эти жалкие крошки.       Он подошёл к окну. Ржавые решетки, слабо пропускали внутрь лунный блеклый свет. Остатки нетронутой стали сверкнули в её обжигающем ледяном свете. Его когти с треском вонзились в эту преграду, скребя её, как гвозди по стеклу. Но он не пытался выломать их. Вовсе нет. Вместо этого он смотрел на неё. Её холодный, равнодушный лик был похож на взгляд безучастного наблюдателя, являющегося лишь фоном этой истории.       — Ты смеёшься надо мной?! — прокричал он, глядя вверх. Его лицо исказилось в зловещей усмешке.       — Думаешь, мне хватит этих объедков? Думаешь, я забыл, как звучат крики? Как пахнет настоящий ужас? Забыл, каков на вкус последний вздох?       Его истошный смех разлетелся по комнате, заполняя её, как туман обволакивающий города. Это был не смех, а песнь расколотого рассудка, торжествующего в своей одержимости.       Он поднял руку, вонзил в неё зубы, и черная масса хлынула мрачной грязной рекой по его запястьям. Застылыми крошечными лужицами она собиралась у его ног, отражая в себе личину того, кто некогда был человеком. На мгновение он замер, вглядываясь в это грязное кровавое зеркало.       — Жалкая подделка, — прошептал он, вновь скрывая кисть в рукаве плаща.       Он развернулся и направился к двери. Один удар вострых когтей, и дверь, с жалобным скрипом, сорвалась с петель, глухо ударившись о стену и падая наземь. Его поступь была тяжела. Звук цоканья увесистых броги о каменистый пол разносился пугающей звонкой трелью, будто тиканье незримых часов, отсчитывающих последние мгновения жизней случайных жертв.       Он не крался. Он не скрывался во тьме. Теперь нет.       — Прячьтесь, — произнес он, вытирая кровавые губы и слизывая с перчаток остатки гранатовой субстанции.       — Прячьтесь и молитесь, чтобы я не нашел вас первым.       Его смех разорвал тишину, как последний крик умирающей души, и тьма поглотила его.