₽

Клятва Гиппократа гласит: не навреди. Одна из самых древних врачебных клятв. Однозначного ответа как она появилась нет, самое распространенное мнение — ее появление ознаменовало переход от семейной врачебной школы, когда только дети врача, потомки легендарного Асклепия, упоминаемого Гомером в «Илиаде», могли стать врачами. Другие же утверждали, что клятва никакого отношения к «Отцу Медицины» не имеет и не имела, так как появилась относительно недавно. Аня еще слышала, что клятву придумали после того как какой-то ученик Гиппократа отравил четыреста людей. Она не знала, что из этого правда, а что нет, и ей по большей части было все равно. В Штатах давно не давали эту клятву, лишь этот пережиток прошлого застрял в уме. Одна из главных заповедей гласила; «Не вручу абортивного пессария беременной женщине». … … Она положила руку на живот. Плод зрел. Аня чувствовала как оно с каждым днем крепло, вопреки всему. Пожирало ее изнутри, грызло внутренности. Семя зла, посаженное в нее той ночью, упивалось ее страданиями. Она знала, что оно там. Сильный запах антисептика щекотал нос. В медблоке пахло неприятно, но привычно — странный аромат горелой плоти, не желающий уходить с того самого злополучного дня, наполнял легкие. Аня вдыхала его месяцами, впитала каждую частичку. Словно они с Кёрли были единым существом. … … Так почти и было. Она не отходила от его койки, старалась не покидать свою скромную обитель, боясь, что все повторится. Насытилась очистителем для рта по горло, хоть поначалу и не пила его. Когда кончилось обеззараживающее средство, заливала очистителем раны Кёрли. Когда вскоре истощились и запасы обезболивающего, перестала на время. (припрятанные в углу консервы укоризненно смотрели на нее. Аня пыталась сохранить хоть что-то для Кёрли, пусть какая-то ее часть умирала каждую минуту. Она даже не знала, почему прячет ту немного еду, оставшуюся после крушения, для Кёрли,) Пусть говорить он не мог, зато мог плакать и мычать от боли. Его рыдания раздавались по всему кораблю месяцами. Такие громкие, отчаянные и надрывные — Аня засыпала с ними и просыпалась под них. Кёрли не мог сжать губы, чтобы заглушить звуки, не то что самостоятельно сглотнуть. Она гладила его по обгоревшей коже горла, проталкивая таблетки. Открывала рот, капала ему глазные капли (пока они не кончились) чтобы уменьшить жжение. Часто, особенно в первые месяцы после крушения, рыдала вместе с ним, умоляя «заткнутся хотя бы на минуточку», потому что если он продолжит шуметь — придет Джимми, выгонит ее, и только тогда Кёрли заткнется. Он всегда помалкивал, когда Джимми заходил к ним. Смотрел единственным уцелевшим глазом. Моргнуть даже не мог — век же просто не было — поэтому просто пялился. Джимми будет заталкивать ему в горло обезболивающее, а Аня будет стоять за дверьми, мяться, не решаясь зайти или уйти. Слушать влажные звуки, бессмысленное барахтанье Кёрли ногами по койке. А затем Джимми назовет ее никчемной медсестрой и уйдет. (она игнорирует дрожащие руки, ночью, тайком пробираясь к кухне и тихо вытаскивая консервы… Джимми рядом, он спит в метре от нее, и он может проснутся) Они никогда не говорят о ребенке. В глубине души Аня надеется, что длительная голодовка и периодическая «промывка» внутренностей ополаскивателем для рта погубит плод. (После первого глотка к горлу подступает тошнота, и ей кажется, что она выплюнет свои внутренности, и какая-то темная часть ее этого и желает, но) Почти восемь мучительных месяцев проходят для нее в череде мытьев бинтов и сидением под дверью. Рыдания Кёрли становятся статичным шумом. (В медблоке тихо и одиноко. Никто, кроме Джимми не «посещают» выжившего — Свонси злится, Дайске просто неловко. Он иногда ждет ее у дверей, но во внутрь зайти не решается. Аня понимает. Была бы ее воля — она бы тоже сюда ни ногой.) К ним нельзя привыкнуть, но они определённо становятся привычными. Жизнь до крушения смазывается в один ком. О чем они вообще говорили с Кёрли до всего этого? … Хотя. Это не имеет особого значения. Или имеет? … Нет. (Наверно, нет… какой смысл лелеять воспоминания о прежней жизни? Все уже… кончено.) Теперь Аня говорит с ним. Одна. Первое время она молчала. Особенно когда Джимми вынес то, что от Кёрли осталось, из кабины пилота. Тогда было не до разговоров — одежда вплавилась в кожу, и ее надо было отдирать от обгоревших мускул. Аня не думала, что Кёрли выживет, но он выжил. Потряс ее до глубины души, до ломоты в теле, до немоты. коллективное решение оставить его в живых теперь казалось злостной шуткой, потому что Аня уже не верила, что они когда-нибудь вернутся. Тулпар дрифтовал в открытом космосе уже восемь месяцев. Собиралось ли Pony Express вообще их искать? Компания, в конце-концов, либо старалась сэкономить или сделать все спустя рукава — обычно все вместе — и им, право, проще было забыть про единственный «живой» экипаж, чем отправить поисковую группу. Да и кто станет их искать? Аню точно не будут. С матерью они разругались давным давно, подруг у нее почти не было. Может, родители Дайске всполошатся, может, жена Свонси, или мать Кёрли. Но точно не ее. (Она ненавидит то, как Дайске умалчивает отсутствие нескольких консерв. Они сидят в общей комнате, снова разговаривают о том, что можно сделать, и она ждет момента. Когда Джимми повернется к ней и скажет (обманчиво спокойно (как может только он)) про «интересную информацию от Дайске». Обвинит, ударит.) В этом они с Джимми были похожи. Аня не знала точно. Просто иногда Кёрли говорил вещи. Маленькие, крохотные фрагменты об их прошлом, всплывающие ребром то тут то там. Неудачный шаг и битое стекло вонзается в ногу. Одно брошенное слово, и оказывается, что Джимми тоже никому не сдался. Она тоже ему — Кёрли, — не говорила о многом. Не когда судно еще было цело, не когда Кёрли по неизвестной причине решил угробить их всех. Говорить она начала потом. Обычно, обращаясь к нему и не дожидаясь ответа (в первые разы паузы между предложениями перебивались их взглядами), иногда и взахлеб, пусть и негромко. Это, наверно, естественно. Естественный путь к безумию. Хотя, она слышала, что говорить сама с собой — это норма. Плохо, когда с тобой говорят те, кто этого делать не должен. (Ничего не произошло. Джимми был угрюм и язвителен, Свонси ворчлив. Дайске бросил ей взгляд — ни на грамм не отличный от прошлых — и коротко улыбнулся. Но он знал. Не мог не знать, по несколько раз перепроверяя оставшуюся еду, что исчезло некое количество пропитания. Дайске знал, ничего не сказал и даже не намекнул. У Ани сжалось горло. Стало невыносимо. Снова.) *** Аня сделала много ошибок в своей жизни. Маленьких и больших. От восьми неудачных попыток поступить в медицинский до тех дрянных курсов медсестры, предоставленных Pony Express. Но вцелом ее жизнь шла гладко. Да, у нее не осталось никаких накоплений и внезапное увольнение резануло ножом под ребра, да, она была так расстроена, что приняла тот коктейль из рук Джимми, но у нее не было причин этого не делать. Джимми язвителен, ворчлив и недружелюбен, но они летали вместе уже четвертый год, и он умел быть нормальным. Умел шутить (не про сексуальных лошадей), умел рассмешить вечерами, и выглядел поистине счастливым, хоть и закатывал глаза каждую минуту, когда они наряжали корабль на их общий день рождения, на день рождение Кёрли. Джимми хороший второй пилот. Кёрли хороший капитан. Кёрли не может не быть хорошим капитаном. Это истина. У него… хорошо получаются все эти штуки. Словно он родился для того, чтобы бороздить просторы космоса. Но это было не так, право, все было не так. Для Ани было загадкой, почему он решил уйти. То-есть, нет, она, конечно, понимала… — зачем заниматься делом, которое не приносит удовольствие? — но она бы… она бы ни за что не рискнула бы уйти с проверенной почвы. Ей бы не хватило смелости. (Кёрли тоже ее не хватало.) Но сейчас… О, разве это не злостная шутка судьбы? Без ступней, обгоревший, без века и глаз, без рук… обмотанный бинтами с головы до ног, способный только на скулеж — собрался бороздить просторы, а, Кёрли? Ну и как тебе? Больно? … Аня задушила в себе неуместный червячок злорадства. Стало стыдно за такие мысли. *** — Кёрли, — его имя выдохом слетает с губ. Она подходит к койке, нависает сверху, глядит в единственный уцелевший глаз. — Ты был… хорошим капитаном, знаешь? Аня не знает почему, но ей очень важно сказать это сейчас. (Она знает) — Я хочу жить с верой, что минуты слабости не делают из нас чудовищ, — продолжает Аня негромким голосом. Его хриплое дыхание словно тоже приглушается в интимности момента. — Я хочу… но я не могу. Минуты слабости… за свою минуту слабости ты уже расплачиваешся, Кёрли. Его имя на языке кисло-сладкое. Это — минувшие дни. Первое знакомство, первый полет. Каждодневное общение, не совсем честные ответы на тесты. Усталость, дружелюбность. Хороший капитан. Бездействие. (— Я беременна. — Что? — Кёрли вздрагивает, отходит назад на пару шагов. Аня его не слушает, раскачиваясь туда-сюда, в попытке успокоиться. — От кого?.. — Капитан. Я уже вам говорила. В голове — пусто. Живот тянет. Аня, вопреки всему, физически ощущает как плод развивается. Оккупирует каждую частичку внутри, вытесняет органы. Копытами давит на стенки желудка, щелкает зубами в воздухе. Плод маленький, но внизу живота лежит камнем, тянущим вниз. Минута слабости для Кёрли была вовсе не крушение корабля. Не попытка угробить их всех. Минута слабости для Кёрли — Джимми. Аня не конфликтный человек. Ей легче замолчать, простить обиду и сделать вид, что ничего не произошло, но его бездействие ранит сильнее, чем Джимми в ту ночь. Его бездействие как отравляющий воздух токсин. Медленный и непреодолимый, потихоньку проникающий в каждую клетку тела. Он там, даже когда его не видно, и он душит. Кёрли — хороший капитан. (— … битый пиксель в углу. — Вот как? — Кёрли щурится, приглядываясь, но не может выискать его. Улыбается, откидываясь назад. — Неа. Не вижу. — А я все никак не могу выбросить из головы. — Ну спасибо, теперь он и меня с ума сведет, — тихо посмеивается капитан. — … Но вообще, иллюзии это не мешает. Все равно, так как-то спокойнее. Наверное, я просто привык мыслить глобально. Аня смотрит на битый пиксель в правом верхнем углу, и поджимает губы.) Но она не могла не задастся вопросом — почему? (Кёрли образцовый капитан. Кёрли выполняет все задачи в срок, безукоризненно и идеально. Кёрли никогда не вмешивается в распри между командой, сохраняя намеренную (или нет) дистанцию в отношении подчиненных. Кёрли сохраняет фасад хорошей команды, не обращая внимания на трещины, паутиной расползающиеся по задней части, ведь это не видно глазу. Какой прок ремонтировать задний фасад, если на виду всегда внешний? Неугодные части можно скрыть, тарелку склеить и покрасить новым слоем, чтобы замазать некрасивые сколы, и перевязать бантиком, придав презентабельный вид. Кёрли, может, хороший капитан, но «глобальность» его мыслей бьет по хрусталю со снайперской точностью) — Знаешь, мне просто обидно… Дверь медблока закрывается с щелчком. На секунду Ане кажется, что это затвор пистолета, но это неправда. Кейс с оружием у нее, сканер у капитана — Джимми — и она не сможет узнать пароль без скана. Вот такой вот замкнутый круг. Она, безусловно, может выкрасть еду; но сканер паролей? О нет. Джимми его из рук не выпускает. Ходит с ним по всему кораблю, что-то ищет. Аня знает что, и знает, что Джимми подозревает ее, но по какой-то причине не пытается обыскать медблок. Водит носом, как слепая собака, косится в ее сторону, сверлит затылок взглядом; Аня старается не реагировать, не оборачиваться, хоть по рукам скачут мурашки. Джимми ходит кругами вокруг нее, почему-то не решаясь подступиться, и это пугает больше, чем прямое нападение. Тогда он бы кинулся, затоптал копытами, нашел то, что ему нужно и может, оставил бы ее в покое. Но, скорее всего, застрелил бы. Голова пульсирует, дорожки слез неприятно тянут кожу. Аня, повинуясь минутному порыву, прислониться лбом к холодной раздвижной двери. Дышит через рот, прислушиваясь: набатом стучит сердце, гудят механизмы за металлической стеной, хриплое, свистящее дыхание позади. Ей слышится ржач лошадей в далеке, но видение быстро проходит, стоит лишь проморгаться. Полумрак медблока, монтажная пена на стенах, таблетки в углу, койка прямо напротив двери, Кёрли… — Не поднимай голову, — всхлипнула забитым носом Аня. — Зря только шею напрягаешь. Кёрли её не слушает. Аня видит, как красноватые мышцы от шеи до груди напрягаются — капитан пытается высмотреть, что происходит. она качает головой, нетвердой походкой направляясь к нему. Медблок — её спасение, лодка в бурном море. Вода льется через край, хлещет по щекам, холодит ноги. Она роется в шкафчике, в ящиках — у них много таблеток, но, как назло, нет обезболивающего. Аня не знает почему, но ей стыдно перед Кёрли за это. Как будто бы если бы у них были эти таблетки, то все исправилось. Но нет, она знает, что ничего уже не станет лучше, и несмотря на это, ей впервые спокойно. Она никогда ещё — с момента аварии — не чувствовала себя так спокойно. В детстве Аня боялась инопланетян. Сейчас — она понимает, что это глупо. Пришельцы? Пф-ф, она теперь не боится даже смерти. … … Посмотрите на нее. До чего докатилась. Аня сначала вытаскивает все лекарства, которые у них есть — от сердца, от головы, от чего-то ещё, — а затем, словно вспомнив, отмытые бинты. Всего одна заминка. Она осторожно снимает повязки с поврежденной кожи, прикладывает новые, и это все в относительной тишине. Слушая хриплые вздохи и мычание, у нее ничего — уже — не екает. Аня много думала о причине. Какие вообще у Кёрли были мысли перед крушением? Они смотрят друг на друга. Ей жаль причинять ему боль, но без этого никак. Ане кажется, что Кёрли смотрит на нее умоляюще. (Каюта капитана вся в монтажной пене, красный цвет блестит на стенах. Свонси хмурится, сжимая топор, смотрит чуть ниже ее лица, а Аня не может остановить ни слезы, ни слова, льющиеся из ее рта потоком. — Когда это было? — Еще до крушения, — ей сложно говорить об этом, но и держать в себе не может. — Только один раз? — еще мрачнее уточняет он. Морщины клинками прорезают лицо, тени делают его резче. Свонси выглядит паршиво, но, на удивление, трезво. Чертов ополаскиватель для рта, 14% спирта. Механик кидает взгляд на ее живот, и Ане хочется закричать. Она знает, что он распух, знает, что внутри нее растет семя, но по щекам катятся слезы без единого звука. Она не может ничего сделать — уже поздно.) Эта миссия, наверно, уже с самого начала была провалена. Аня встает, кидает грязные бинты куда-то в кучу. Она идет к столешнице с таблетками. Собственное тело тяжелое. Ей хочется снять с себя кожу, кости, опустошить внутренности, вырвать волосы. Разобрать себя по кусочкам, разложить на полу, вырвать плод с корнем. Каждый шаг — ближе к пропасти. Аня не знает. У нее дрожат руки. Баночки с лекарствами в руках неподъемные. Она с дрожью сыпет капсулы на руку. они все разные — круглые, овальные, разноцветные. От сердца, от почек, от… От всего. Кёрли, кажется, понимает. Аня чувствует его взгляд на затылке, то, как он громко мычит, словно пытаясь до нее докричаться. Злосчастная шутка — она смотрела на него также, умоляя сделать хоть что-нибудь, — а теперь они поменялись местами. Ха-ха. Ане не смешно. Ручка дергается, и Аня, от неожиданности, вскидывает руки. Таблетки падают на пол, разлетаются в разные стороны, словно бусины по полу. Она смотрит на них широко раскрытыми глазами. — Аня? — голос за дверью приглушенный. Ее прошибает вторая волна дрожи. — Ты в порядке? Блин, че с дверью… Аня рвано дышит, опускается на колени, стараясь собрать каждую капсулу, рассеянно поднимает взгляд на Кёрли. Он стучит ногами по койке, мычит громче, но Дайске его вряд ли слышит. — Блин, дверь реально заклинило… — слышится удар, и на секунду ей кажется, что Дайске выбьет дверь, но нет. — Аня, почему ты молчишь? Аня? Аня! Ее тошнит от самой себя. Ей так жаль — Дайске, ему же всего двадцать, а он… они все… (– … криокапсула. — Р-разве там все не забито пеной? Ты расчистил ее? — заикается Аня, но тут же прикусывает язык, когда Свонси хмурится. Она задает такие глупые вопросы, да? — Я соврал. — на удивление терпеливо признается он. Затем прочищает горло. — Хотя бы пацана спасти надо. Он молодой, у него вся жизнь впереди. Тьфу, вот блядство. Нахер его сюда вообще отправили? «Учится у опытных взрослых», тьфу! Пока Свонси отплевывается, Аня трет покрасневшие от слез щеки. Их было пятеро, криокапсул — четверо, а работала лишь одна. «— Действительно, — устало думает она, — вот блядство». Но рискнуть можно — за двадцать лет могут и найти.) — Аня! — беспокойно вскрикивает Дайске, пытаясь отпереть дверь. Но не получается — она изнутри закрыта на замок. — Не волнуйся! Я… я как-нибудь вытащу тебя отсюда! Я… я найду Джимми! Или Свонси! Главное не паникуй! — Аня слышит, как удаляются его шаги, и прикрывает глаза на секунду. Жмурится, про себя считает до десяти, подавляя желание крикнуть вслед «только не Джимми!», и уже куда спокойнее, заново, собирает все что рассыпалось. Аня сжимает в руке горсть таблеток, затем медленно поднимается. — Я не хочу оставлять вас здесь, наедине с Джимми. Я слышала как ты плакал, когда он оставался рядом с тобой. Я плакала точно так же, вместе с ним… и все равно при каждом удобном случае просила его дать вам таблетки, — она понуро опускает голову, — Простите меня. Вдох-выдох. Кёрли мычит. Она смотрит на него. — Мне жаль, Кёрли. Действительно жаль. Это не должно было так закончится. — горячо шепчет она. — Но я не могу… выносить этого ребенка. Ни здесь, ни на земле. Не хотите присоединится ко мне, капитан? — делает паузу, — Вряд ли… капитан всегда идет на дно, вместе с кораблем. Верно? И замолкает. Слов больше нет. все, что она могла ему сказать — уже сказано за эти восемь месяцев. Она пьет их по одной. Продолговатая капсула исчезает во рту в мгновение ока. Она ждет, пока накопится побольше слюны, и глотает. Глотать без воды тяжело. Клац — ящик щелкает, ополаскиватель для рта «Dragon Breath» блестит в приглушенном свете медблока. Цвет жидкости — голубой — под красным аварийным освещением фиолетового цвета. Она берет сразу три таблетки, запихивает их в рот, — какая-то из них горчит на языке, и Аня подозревает, что та, которая от сердца, — и делает большой глоток из бутылки. Горло жжет ментолом. От запаха слезятся глаза, и она корчится, впрочем, не выплевывая. Кёрли издает какой-то странный звук, и Аня, невольно переводит на него взгляд — единственный уцелевший глаз подернут пеленой слез, хриплое дыхание скрежетом режет уши. Аня на мгновение застывает, снова жмурится, и берет еще горсть, поднося горлышко ко рту, стараясь не смотреть на капитана. Но она, все-таки, медсестра (хоть из образования у нее два месяца курсов от Pony Express), поэтому тихо, но твердо говорит: — Не плачьте, Кёрли. Снова шаги. На этот раз в разнобой. — Аня! — голос Дайске громкий, запыхавшийся, — Не волнуйся! Мне не удалось достучаться до Свонси, но я привел Джимми! Не волнуйся, хорошо? (— … ей будет лучше без бремени в лице меня. Тринадцать лет трезв как стеклышко, а какой это этого толк, если даже собственные дети со мной общаться не хотят, — Свонси качает головой. Голос его тихий, мрачный, но ровный. Так говорят люди, смирившиеся со всем, так говорят те, кто встретился лицом к лицу со своими поступками, и Ане кажется, что Свонси заражает ее этим принятием. — и поделом мне, тьфу. Сам виноват. Аня ничего не отвечает, только отстраненно думает, что наверно — да. Всем будет лучше, если их корабль взаправду пропадет в недрах бескрайнего космоса, если правду они унесут за собой в могилу. Капитан пытался спасти свой экипаж, но не смог. Погиб, как герой. И не было ни увольнения, ни той ночи, ни крушения…не было ничего. Лишь блаженная пустота.) — Эй, Аня! — этот хриплый голос много месяцев преследовал ее в кошмарах. — Ты слышишь меня? Дайске сказал, что замок сломался. Аня! Аня делает глубокий вдох. У нее сжимается горло, и рефлекторно снижается голос, когда она пытается не дать дрожи проскочить: — Да, — она снова судорожно вздыхает, — я слышу тебя, Джимми. — Твою мать, все наши лекарства там… тц, какого черта! — судя по звуку, отскочившему от металла, он нетерпеливо пинает стену корабля. Аня слышит в его голосе беспокойство, но прекрасно знает, что волнуется Джимми не о ней. Даже не о Кёрли. — Ты пыталась открыть дверь со всей силы? — Аня, — ей почти наяву видится, как Дайске прижимается ухом к двери, — не видишь нигде гаечного ключа? Аптечка тяжелая? … Она едва заметно качает головой, оставив его без ответа. Лишь прикрывает глаза, борясь сама с собой. Затем снова запихивает в горло две таблетки, делает два больших глотка, и Джимми, кажется, что-то понимает. По крайней мере, он молчит несколько долгих секунд. За это время метафоричная веревка на шее затягивается еще сильнее, и она, не сдержавшись, притрагивается к шее. — Аня, дверь не открывается? — Открывается. — Чего? Всмысле?! — Слушай. — голос Джимми приобретает железные нотки. Спокойствие, капитан. Только спокойствие. Оно вам ой как понадобится, — мы все устали. Но нельзя же сдуваться при каждой малейшей проблеме. Открой, сейчас же. … Аня не сдерживает смешка. Для Джимми это все — малейшая проблема, значит. Все, что она пережила, для него — пустой звук. — … Ты был прав. Ты во всем был прав. Я должна была сразу так поступить. Корабль гудит. Дайске стоит у двери, застыв, слушает. Джимми просто молчит. Если они не найдут способ пролезть в медотсек, то потеряют медикаменты и ценные лекарства. Черт знает, что эта дура вытворит. — Я всегда думала, что личность не заканчивается на минутах слабости. Что все могут стать лучше, что у каждого есть второй шанс… Дайске стремительно оборачивается к Джимми, и он рефлекторно отводит взгляд чуть левее. Что, черт возьми, он мог сделать. — Думаешь, я хотела всего этого? Аня тяжело оседает возле койки, снова чувствуя накатывающее волнами спокойствие. Она как будто снова в чреве матери. И остальной мир не имеет значения… — Не пойми меня превратно. Это — не минута слабости. Совсем наоборот. Это — первый поступок в моей жизни. — Открывай дверь. — цедит Джимми. Кто-то снова ударяет по двери, но Аня знает, что это не капитан. Нет, капитану всегда было насрать. Все, о чем пекся Джимми — собственная шкура. Ане же, теперь и на себя было плевать. Она уже сделала не просто шаг, а прыжок с сальто в бездну. Аня понятия не имеет, что это — таблетки или усталость, — но ее ужасно тянет в сон. Ей внезапно думается, что если они каким-то чудом выживут, то ее обязательно бы взяли в медунивер без экзаменов. Шутка ли — поддерживать Кёрли в живых. Эта мысль горькая и бьет по больному, потому что тешить себя иллюзиями — это, право, последнее желание перед смертью. Она присаживается у койки, слушая хриплое дыхание капитана и разговоры за железной стеной. — Аня?! Что она несет?! — Кёрли ведь все еще там? — Вы же не думаете… «Я бы такого не сделала,» хочется ей возразить, но Аня молчит. Может быть и сделала бы — только духу не хватило убить Кёрли. А может и не духа, а милосердия. Может, злилась она слишком сильно. Но в любом случае. — Дайске. Вы со Свонси лучше всех знаете, как устроен корабль. В медотсек точно больше никак не попасть? — Эм… Ну… Свонси запретил туда приближаться, — Дайске неуверенно мнется секунды две, затем медленно произносит: — Типа, чтобы вообще ни шагу. — … Хозотсек. — мигом понимает Джимми. — Сломанная вентиляция ведет обратно в медотсек. Типа, пролезть туда вообще без проблем. — Раз других вариантов больше нет — справимся, — уверенно говорит Джимми. — Аня, ты нас слышишь?.. впрочем, ладно уже. Пошли, Дайске. Дайске, сбавляя шаг, оборачивается на запертую дверь. Сжимает кулаки, словно не в силах решить что хочет сделать: выбить дверь со всей силы, или все-таки послушно идти вслед за капитаном. *** Дайске устал кричать. Это больно, все ужасно болит, внутренности распирает, но кричать он очень, очень устал. Ему больно. Ему так больно. Кажется, что сейчас все органы неказистым месивом вываляться наружу, но Дайске знает, что ему надо лезть вперед — хоть он уже тысячу раз проклял тот момент, когда согласился на эту авантюру, — потому что кроме него никто больше не сможет… не сможет… (— Афигеть тут искры! — несмотря на то, что Дайске полностью доверяет капитану, червячок сомнения беспокойно закопошился где-то в районе живота, — Внутри там, наверно, вообще жесть. — Часть трубы, возможно, откололась, но пролезть можно. Давай попробуем. — Эм… Свонси говорил, что это небезопасно. Да, он забыл сказать про капсулу, я все понимаю. Но в корабле он лучше всех шарит. Может, лучше подождать пока он проснется… — Ты сказал мне, что совсем справишься. — Джимми неумолим, как цунами. — Ты же говорил, что из Свонси хороший наставник. Проснется — гордиться тобой будет, уважишь старика. Он отнесется к нашим действиям с пониманием. А потом и сам объяснится. — Думаете?) Лезть в сломанную вентиляцию — не лучшая идея, но Дайске не хочется не успеть. Аня в таком уязвимом состоянии наделает чего-нибудь… непредотвратимого. Поэтому он сжимает челюсть, и ползет. Пару раз тело хорошенько прошибает током, и Дайске сам без понятия, почему и как он еще в сознании. Два три… он относится к этому как к тренировке. Когда он качал пресс ему было тяжело; когда учился играть в бейсбол… Раз-два, раз-два… Вентиляционный люк закрыт. Следует приложить силы, чтоб сдвинуть с места тяжелую крышку… Раз-два… Из глаз невольно брызнули слезы. (Дайске не знает, действительно ли 14% спирта в ополаскивателе для рта пьянит или это самовнушение, но похмелье вполне реально. Шаги раздаются у самой головы. Кто-то ходит по потолку или он валяется на полу? Даже приятное красное освещение режет глаза. — Сколько ты выпил? — голос капитана Джимми как трель над ухом. — Тебя убьет быстрее чем… — Станет легче, — обрубает Дайске. — Знаю. Мне эту подработку мама нашла. Все называла меня тунеядцем. — Он вздыхает, поворачивается на спину, сжимая в руке бутылек. — Не знаю. Просто я понятия не имел кем хочу стать. За что бы не брался — все из рук валится. Лошары кусок. — Дайске, все еще впереди… — Лишь бы она себя потом ни в чем не винила.) Дайске думал, что забыл как плакать. Что слезы кончились еще в первом году школы, когда над ним принялись издеваться и называть «узкоглазым». Но все не так. «— Мам, — отчаянно думает он, наконец толкая крышку с достаточной силой, — прости, пожалуйста. Я стараюсь. Я так сильно стараюсь». В нос сразу же бросается неприятный запах и он морщится, выталкивая себя из вентиляции. Мычание доносится до ушей, и краем сознания, Дайске отмечает, что бывший капитан еще жив… и все же он дает глупому вопросу соскользнуть с языка: — Аня, что черт возьми… здесь произошло… Аня смотрит на него укоризненно. На подбородке, груди — высохшая кровь, рядом бутылка Dragon Breath. Серые, впалые щеки, расфокусированный рыбий взгляд… Дайске знает, что в медблоке есть глупый механизм блокировки автоматических дверей, и чтобы его снять надо открыть щеколду изнутри. Он слизывает кровь с губ, и ползет, как солдат средь окопов. Раз-два, раз-два… Больно, очень больно. Он уверен, что если попробует оглянутся назад, что непременно наткнется на свои собственные кишки, разбросанные по медблоку, или сможет получше разглядеть пустые упаковки из-под таблеток, или различить блестящий от слез глаз бывшего Капитана, и поэтому Дайске не оборачивается. Вдыхает рвано, приподнимается и на дрожащих руках. Пальцы его не слушаются, скользкие от крови, и ему кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Зрение замыливается, темнеет, но он тянет руку. Сгибает ногу, пытаясь перенести вес на колено, кусает обескровленные губы… — Дайске! — голос Джимми как отрезвляющая пощечина. Он слышит его шаги вразнобой… и следом: — Тупорылые идиоты, блядь! Что вы натворили?! (— Я не думаю, что это хорошая идея. — Дайске, даже Свонси не может синячить бесконечно, и тем более этот коктейль ему ничего не сделает. Просто вырубит. — Капитан Джимми, вы уверены?.. — Конечно, — Джимми невозмутимо парирует: — Свонси просто вырубится на пару часиков, проспится… Потом нам ещё спасибо скажет, за несанкционированный отдых. Ему полезно, а то только пьет да с топором танцует. У Дайске на языке вертится вполне себе закономерный вопрос — «а откуда вы знаете рецепт коктейля, способного вырубить человека?» — но он в последний момент прикусывает язык. Джимми — капитан. Ему виднее.) Свонси… Дайске улыбается сквозь сжатые губы, и, наконец, снимает блок с дверей. Там, за дверью, должен быть Джимми. Там, за дверью, все будет хорошо. И это все — и труп Ани, и плачущий Кёрли, и следы крови, которые он за собой оставляет — будут уже не его проблемой.