***

      Далекий и тихий гул голосов за искусно-вырезанной деревянной дверью, обрамленной красными занавесками, монотонный тихий шум аппаратуры, возможно какого-то кондиционера, летел и рассеивался тяжелым туманом по всему зрительному залу. Прислушавшись, можно было уловить тихое тиканье часов, секундная стрелка которых отмеряла скорость мыслей, проносящихся в голове. Но вслушиваясь повнимательнее в этот звук, он сразу начинал исчезать. Возможно, это тиканье часов - бесконечно работающий механизм, что был именно в голове. Возможно, это был стук размеренного пульса, возможно что-то еще...       Мысли коптили своей сажей изнутри, сгорая, словно хрупкие рукописи с потекшими чернилами, на пожелтевшей от времени бумаги. А ведь сколько он уже сжег внутри себя...       Единственными источниками освещения являлись три таблички «выход». Две из таких равномерно освещали часть парадно-красных рядов кресел по обеим сторонам. Пустая, одинокая, прохладная и темная сцена действительно завораживала. Особенно в начале дня, не когда ты уже, выбившийся из сил оставшийся тут на ночь, нет. Когда ты пришедший раньше всех остальных: актеров, режиссеров, звуковиков... Сидящий на самом краю сцены, наблюдающий за этой идиллией, наслаждающийся этой самой спокойной жизнью сцены, когда она остается дожидаться следующего спектакля, отдыхая, словно она сама актер, что устал от всех плясок и песен на ней.       Хван свесил ноги чуть ниже и наклонился вперед своим длинным туловищем, чувствуя, как балансирует на самом краю сцены. Он уже не понимает, что правда в его жизни, а что очередная маска, очередной прижившийся образ с его спектаклей. Ощущения, что он не единое целое, как все нормальные люди, а лишь какой то жалкий пазл, который для себя может существовать только по одному кусочку, ведь для полной картины ему никогда не будет хватать всех деталей. Он уже не понимает, для чего все это нужно. Он стал зависим от игры на сцене, но сцена по прежнему независима от него. - Жалкий актеришка погоревшего театра... - прошептал он, накрывая лицо ладонями.       Все обычные люди еще смотрят свой восьмой по счету сон, а Хенджин, в очередной раз гадая, как он будет замазывать ярковыраженные синяки под глазами перед выходом на сцену слушает немое выступление зала только для него. Для него одного, скандируя свой бесконечный поток мыслей в голове вместо аплодисментов...