с клыками, игриво вонзёнными в сердце

Кэт улыбается, благодарно принимая в руки чашку с чаем — чёрный с боярышником. Комната постепенно наполняется ароматом, что и сам созревает, как ягоды. На столике рядом с чашкой алеет коробка шоколадных конфет в виде абсолютно неправильного, но такого символичного сердца. Сегодня в вазе стоят маки — не менее алые, и пускай не опийные, но всё ещё заставляющие думать о ночах… Наполненных восхитительным сном. Невилл почти по обыкновению восседает в ногах у Кэт, уложив подбородок на острое колено женщины. Его взгляд — смесь внимания с обожанием, распахнутый как и его душа для неё, пронзительный и завораживающий. Иногда Кэт кажется, что Невилл не оставлял бы её ни на секунду, если бы только мог, и жался бы к её боку на сцене, с безграничным вниманием слушая про виденные обоими сны. Змеи, как известно, были не теми гостями, которым можно отказать. Они не только умели проникать в самые неожиданные места, но и удушали своими объятьями, не всегда пуская в ход свои ядовитые клыки. В конце концов не все змеи вообще были ядовитыми, но во всех из них было что-то такое… Как, может, в изъяне на лике Луны — они казались опасными сами по себе, но приковывали взгляд снова и снова. А те, что опасными не казались, приковывали взгляд ещё крепче, и было в нём что-то нежное. В свою очередь кошки всегда были любопытны, но осторожны. Их плавная грация безо всякого труда перетекала в смертельные выпады. Несмотря на то, что жажда знаний сгубила не одну кошку, сами по себе кошки сгубили не одну змею. У дверных порогов было много лиц, и у одного, вполне вероятно, были вибриссы. И если змея не успевала обвить собою топор, то обрушивался он на неё острым лезвием, и кровь извивалась всё новыми змеями, и шипел растревоженный страж… Но это было во снах, уходящих своими корнями многим глубже колодца. Они брали своё начало там, где не проливался свет, но было слышно, как тот хотел бы пролиться, и эти незримые, нерождённые ещё капли звучали как стук. Всепроницающий, везде ищущий, вечно звучащий. И вечно же молчащий всеми паузами между. Каждым прерванным сном, каждым хлопком закрываемой двери, каждым соприкосновением век, отсекающим свет милосердия ради. Невилл ластится, как кот, и не может перестать улыбаться. Кэт и сама очарована этой глупой, откровенно влюблённой улыбкой на мужском лице, но лишь игриво приподнимает уголки губ. Она спокойна, как змея, и чуть прохладна, но ей нравится чужое тепло, и она греется в нём, как под солнцем. Её персональное солнце всегда под рукой, затмевающее собой лунные ночи и встречающее робкими лучами по утрам. Кэт смотрит задумчиво, оглаживая кончиками пальцев бакенбарды. Сколько бы путей она ни знала, ведущих и в Палату, и в её спальню, она не могла и подумать раньше, что ей откроются и другие. Что будет тот, кто станет ей верным ключом. Кэт смотрит мягко и выжидающе, побуждая Невилла говорить. Он открыто и беззастенчиво вещал о своих снах, но в моменты интимного единения иногда терялся, утопая в собственных мыслях, где ему было вполне хорошо — они, очевидно, были влюблёнными и дурманящими, но Кэт хотелось хоть немного соприкоснуться с их отзвуками. Иногда голос Невилла дрожал, иногда дрожал и он сам, как растревоженный камертон, и Кэт всё продолжала играть с ним, как кошки играют со своей добычей. Но вот змея вскидывает голову на звуки голоса, и уже сама гипнотизирует, и Кэт никогда не жалеет, с любопытством окунаясь в мир прикосновений и звуков. И кошки, и змеи нередко сворачиваются клубком, и прячут на ночь свои зубы, превращаясь в комочки очарования. И есть в этом умении закрыться нечто беззащитное, что обращает всё в открытие. Сон — это и время, и место, где кошки и змеи, свет и дверные пороги видят или не видят сны. Кто бы ни проходил мимо, кто бы не пытался потревожить их или покой, они замирают, и сама эта пауза за закрытыми веками есть первозданное милосердие. У кошек семь жизней и, возможно, в семь раз больше снов. В них и в семь раз больше путей — сквозь зеркала, по ранящим лапы лестницам, через тернии к свету, сквозь сад вдоль стен дома, стен у которого нет, меж музейных экспонатов и сквозь жар плавильни, по алым следам жертвоприношений и до ярчайших отражений света, сжигающего собой даже любопытство. Иногда там можно встретить змей, и времени на путешествие у них значительно меньше. Но сны эти не такие глубокие, и корни их оторваны от земли, иссушены и устремлены вверх, туда, куда не должны были бы попадать, будь они сами собой. Они распускаются листьями, они — отражение, что образует собою крону. Другая сторона одного и того же дерева мудрости. Кэт Каро спит, уютно завернувшись в змеиные объятья, и видит свои сны о множестве путей, в которым открыты все незримые двери. Невилл сквозь сон жмётся ближе, ища тепла любимого человека сквозь все границы реальности, которых для него нет. Он просыпается раньше, растревоженный отражениями чужих снов, их изъянами и новыми путями. что предстоит открыть, но всё это подождёт утра, во сколько бы то не решило наступить в этой спальне. Аромат боярышника почти выдохся, и маки сомкнули бутоны, поймав в ловушку лепестков яркие сны. В такие моменты бывает тоскливо, и Невилл осторожно гладит пряди распущенных волос Кэт, удивительно тихо думая о своём. Он хотел бы быть рядом и в тех снах до последнего, но жизней у него чуть меньше. Невилл знает, что вскоре Кэт откроет глаза, одарив взглядом, полным светом знаний, и на его лице солнечными лучами вновь проступит глупая, мечтательная улыбка, и разговоры об их снах будут не менее чудесны, чем всё время, проведённое до и после.