Хэнк видел это

Хэнк – разбитая чаша, когда смотрит на Чарльза. Усеян трещинами страха, горя и болезненной привязанности, желанием подставить плечо, стать опорой и хоть кем-то кто не исчезнет. Подать руку, подхватить, будить, вырывать из безумия тоски и желания не быть. У Чарльза каменный замок обратился песком и унесся соленой волной еще на Кубе. Если бы Хэнку нужно было дать имя той волне он бы назвал ее отрядом Братства. Немного подумав назвал бы Мистик и Магнето. Хуже, по прошествии времени, признал бы, что той волной был Эрик Леншерр. Страшно становилось, когда Чарльз падал и по подхватившим рукам, сильным, надежным, поднимался в глаза и ждал найти там… не Хэнка. Миллисекунда и в ней замешательство, надежда, разочарование и благодарность в самом конце. Когда уже узнавал. Волна, которая накрывает снова и снова. Волна, в которой Чарльз захлебывается злостью, бессилием и отчаянием. Волна, от которой Чарльз теряет себя от кончиков пальцев до самых тазобедренных суставов. Волна, из которой Чарльз выглядывает на минуту, на несколько, вжимается в плечо Хэнка и повторяет как же он ненавидит. Хэнку остается только приобнять, прижать немного и проглотить поднявшееся до горла сердце, бьющее в уши так, что не разобрать слов. В Хэнке был стерильный кабинет и поздняя весна. В Чарльзе должно быть вечное солнце, лето и надежный взгляд, полный веры в счастливое будущее. В Чарльзе не осталось ничего. Чарльз на глазах растворялся в призрака собственного дома, хозяина с привязанной к ногам цепью из кресла и колес. Чарльз терялся и срастался — без жизни, без блеска в глазах. Только механические движения, рёв и вой, как голоса разрывают его изнутри. Никакой больше школы, Хэнк. Я не могу. Я не могу больше. У Чарльза чужие чувства разрывают голову. У Чарльза плач, боль и чужое счастье за мили от него, то, которое ему уже никогда не познать. Чарльз держится за голову дольше обычного, хмурится сильнее, глубже, до красноты, до отсутствия в глазах, настолько вымотанный, вывернутый наизнанку даже не своей печалью. Чужой, многократно свою множащей. Множащей до скрипа половиц в ночных попытках выбраться из комнаты; до грохота ударов железных колес и каркасов о деревянный выступы и непривычно, узких проходов, неправильно крутых лестниц и неудобно расставленной мебели — каждая мелочь капля за каплей давила на психику и пускала дрожащий нерв от виска по шее; до скрежета зубов и боли челюстей в попытке справиться с ношей, вдруг ставшей настолько ощутимой, насколько не была никогда; до нервного смеха и сброшенных наработок, всех книг, мысли в которых так будоражили разум и чувство. Сыворотка — значит не слышать. Ничего не слышать. Хэнк, ты понимаешь, понимаешь? Представляешь не слышать, не чувствовать. Страшно было когда приходилось налетать на Чарльза, громко кричать его имя, поднимать за лицо, сжимать в руках и умолять только не закрывать глаза, пока он ищет нужную пробирку, чтобы топорно, грубо и неумело, сделать инъекцию очередного эксперимента. Ты не представляешь, ты не понимаешь, ты не знаешь какого это, ты не знаешь какого это слышать всех, чувствовать всех и какого это никогда не слышать тишины. У Чарльза волна от восторга до ненависти. Держать, хвататься, крепко сильно, признаваться как ему важно и нужно, как он ценит Хэнка рядом. Срываться, отталкивать, запивать беспомощность и просить избавить от себя любым способом. Чарльз уверял — он в порядке, он владеет собой, Хэнк зря переживает. Просто еще одну инъекцию. Попробовать на себе. Даже, когда Хэнка нет рядом. Даже когда Хэнк предупреждал — опасно, неизвестно, образец без права на жизнь. Заглушать все звуки, голоса и мысли музыкой, сперва в надежде найти утешение, успокоение и вернуться в лучшее время, затем басами бьющими сразу в голову, всей силой, по перепонкам, пока не лопнут. Чувствовать грудью только ритм, вибрацию и обрести умиротворение. Забыться хотя бы на пару минут. Пока не взвоет. Не прорычит в такт, не будет зарываться в волосы, пока они не поменяют форму, искореженные пальцами. Чарльз готов обернуться лабораторной крысой, столько раз сколько потребуется, если поможет. Инъекции разрушали, но голоса замолкали хотя бы на часы и этого было достаточно. Готов был снова, снова, снова вводить иглу, лишь бы скорее, лишь продлить тишину. Лишь не разрывало, лишь бы не накрывало, лишь не множило так кратно себя самого. Чарльз хватал за лицо в опьянённой улыбке, в покрасневших глазах, где не было его, где был точно кто-то другой; касался висков и давал ощутить. Накрывало волной, подступала тошнота, сбивало с ног и выбрасывало в синюю шкуру. Чарльз извинялся, когда приходил в себя, когда понимал, когда вспоминал. Чарльз в этом жил. Хэнку это автомобилем на превышенной скорости прямо в голову. Хэнк, я больше никому не могу помочь. Хэнк, я больше не тот человек, которого ты знал. Ночью Чарльз раздирал горло. Хэнка тряхнуло испугом, сперва звериным, а затем искренне человеческим и рванул тогда к Чарльзу. Сразу узнал, что это был он, даже если то больше было воплем животного, разбивающим тело и голову о стальные прутья, выворачивая конечности лишь бы выбраться, лишь бы из взаперти на волю, еще разок вдохнуть, как было, как знакомо, как самим собой. Но Чарльз только неподвижно смотрел в стену. Молча, отвернувшись, словно и не было ничего. Я больше не могу улыбаться, когда слышу как кто-то радуется за сотни миль. Я только злюсь, я только утопаю в своей боли снова и снова. Я думаю как они могут быть счастливы? Почему это именно я больше не могу быть счастливым? Почему это я больше не могу бежать по песку? Почему это я больше не могу смеяться? Почему это именно со мной? Рычит, когда бросает вещи. Книги, рукописи, перьевые ручки сметает со стола и стакан летит в стекло. Стекло о стекло и Хэнк успевает схватить, закрыть, ощущая дрожь злости, агрессии, кипящей крови внутри и оскал зубов и взгляд на мокром месте скачет в потолок. Это не могу быть я. Это не могут быть мои мысли. Когда я слышу чью-то боль, я только чувствую как вместе с ними растет моя собственная. Я чувствовал, что жил, когда слышал. Теперь я готов взорваться. Я могу только захлебнуться в алкоголе. Мои чувства отравлены, Хэнк. Хэнк, это не я. Я думал, я смогу справиться, но это не так. Это происходит также внезапно снова. Когда ему, казалось стало лучше. Когда отказался от силы, когда услышал Хэнка, когда принял руку и плечо, когда поверил, что станет лучше. Когда стало лучше. Должно было. Но он кричал. Истошно, беспомощно, с надрывом, опускаясь коленями на пол, уродливо изгибаясь в спине, когда только отросшие волосы и не видно лица. В зеркале истончившаяся до синего кожа, темные синяки и взгляд с огнем в глазах, бликом с именем и бесчисленными неудачными попытками, темным пятном в памяти и яростью, которую знает Зверь, но которую не знает как выразить друг. Хэнк, уйди. Прошу, уйди. Страшно узнать в этих глазах потребность в Эрике. Искать его мыслями снова и снова и молчать на вопрос зачем. Чарльз каждый раз бьётся о металлический купол шлема, отскакивает как резиновый мяч, без звона, без звука, будто он ничего и нет его вовсе. Нет как любого, кто тянется к Леншерру. Набирает воздуха на дрожащий вздох. Чарльз думал о нём и это было хуже всего. Короткие моменты просветления в лице. Моменты, когда выходит из тени, когда его касается свет и греет солнце. Тепло, которое ощущается за много шагов. Задумчиво погруженный и так похож на себя прежнего. Даже когда щетина покрыла лицо, даже когда кожа болезненными пятнами, даже когда волосы засалились и немного торчат в стороны. Короткие минуты, когда в тишине и тонким уголком улыбка касается глаз. Опускается в приятные воспоминания и колючие ветки не сжимают горло, не царапают душу и не скребут по сердцу. Хэнк знает, когда Чарльз думает об Эрике. Он резко сменяется в лице, кидает что под руку попадется в стену и рычит как ненавидит, как тот сломал жизнь. И все равно ищет. Чарльз ищет его даже, когда променял силы на ноги. Хэнк говорил. Хэнк знал. Хэнк предупреждал. Эрик ужасен, Эрик отвратителен. «Чарльз, нет», «Чарльз, почему ты в него так вцепился?». Но Чарльзу Эрик блеском в глазах. Эрик бушующим морем, до которого не добраться. Эрик ясным днем и дружеским смехом. «Чарльз, тебе не нужно его искать и говорить с ним. Это ничего не изменит. Он тебя не услышит. Это алкоголь. Это препараты». Разговоры о Леншерре всплывали редко, но выворачивали сильнее всего. Хэнка отвращением, а Чарльза чем-то исключительно непонятным, абсолютно точно не тем, чего этот невыносимый тип заслуживал. Он не заслуживал доброты, которая ностальгией, о всём, что Эрик забрал у него, пробивалась светлыми пятнами. Эрик лучше чем ты думаешь. Эрик глубже. Просто поверь мне, я видел то, что не видел никто, то, чего он не показывал никому. Чарльз был пьян. Хэнк уверен — Леншерр сломал его еще раз. Чарльз держался. Должен был. Находил силы. Читал, писал и искал тех, кому нужна помощь. Находил силы, чтобы управиться с креслом, чтобы продолжать работу. Точно находил, еще мог. Сломался, когда влез в Эрика. Узнал, почувствовал и стало только хуже. Тогда стал говорить, как ломают голоса. Никакого больше Эрика. Хэнк знал. Он не допустит больше Леншерра. Это личное. Это жадное. Он забрал Рейвен. Он забрал Чарльза. Заставил их жить так, как им не нужно, как не должны. Смотреть на мир через него. И Хэнку хотелось порвать его, стереть и сделать так чтобы никогда не появлялся на свет. Если бы у него была сила Чарльза, он бы стер Леншерра из памяти мира. Сделал бы так, что не поменялось ничего: что исследования вместе, что крепкая дружба и растущая любовь, что признание и доверие, что еще один шанс для мутантов, еще один шанс для людей. С Леншерром ничего из этого. Эрик забрал всё. Эрик забрал веру в людей, вытравил надежду на светлое будущее и оставил только сломанное подобие себя в кресле. Ему не стать прежним, не встать на ноги, не засиять глазами и не зажечь сердца в округе. Вытянутым силуэтом на диване гонит, не подпускает к себе, не пускает свет, затягивает шторами и просто пытается спать. Отказывает от еды, воды и только пьет, глушит себя в алкоголе, даже когда больше нет голосов. Молчит сам и душит взглядом в пустоту любое слово. Я ненавижу его, Хэнк. Он забрал у меня всё. Он забрал у меня ноги, забрал у меня мечту, забрал у меня надежду, он забрал у меня меня самого. Он разрушил меня. Эрик чудовище, он убийца, он монстр. Ты был прав. Он опасен. Хэнк, никакого больше Эрика. Я обещаю. У Чарльза опустевшие глаза и в них не найти ничего, но Хэнк узнает на сетчатке вырезанный ножом по стенкам изнутри образ. Чарльз не сжимает кулаки, когда должен злиться, лишь роняет голову бессильно. Никакой надежды, никакого Чарльза. Занимает Чарльза даже сейчас. После того, что сделал, после того как бросил. После того как проигрался, как игрался со всеми. Игрался с Чарльзом, с Рейвен, и, Хэнк готов поспорить, игрался с кем угодно еще. Смотрел на Чарльза пристально, не отрываясь, как дикий зверь на добычу, смотрел всем вниманием, не замечая как ловил его Хэнк, а потом уводил Рейвен, словно зная, что это значит им обоим. Просто стоило ударить. Просто нужно было как следует. Сразу. Поставить на место, привести в чувство. Как жаль, но Хэнк думал, что не такой. Леншерра хотелось размозжить, сдавить, смять фольгой, поставить на место в самый темный пыльный угол, погрязший в паутине. Тот, куда никто не полезет. Тот, который никто не заметит. Но вместо этого Леншерр занимал собой всё. Леншерр пробуждал во всех их худшее. Чарльз приносил свет. Чарльз заставлял поверить, что каждый лучше чем думает о себе, погружался в голову и показывал, что можешь, на что способен и о чем не мог подумать. Чарльз всегда оказывался прав. Ошибся только с Эриком. Чарльз должен был стать надеждой на мир, стать тем будущем, которое видел мутантам и людям. Эрик забрал это у всех. А потом пришел Логан. А потом сказал "Эрик". Чарльз обещал. Чарльз ненавидел. Чарльз пытался. Главное держаться. Хэнк верил. Хэнк верил, что Чарльз ненавидит, что Чарльз справится. Хотел верить больше всего. Даже если Эрик был все это время в голове Чарльза. Был даже если там не было никого больше. Чарльз обещал. Чарльз ненавидел. Чарльз пытался. Но Хэнк видел этот взгляд. Голодный. Хищный. Нежный. Чарльзу не было и шанса. Эрика ударить бы. Ударить обоих и привести в чувство. Ударить, чтобы выбить Эрика из головы. Звериной яростью, так долго, пока не сработает, жаль только у самого сыворотка в крови. Чарльз падал снова. Подписал себе приговор снова обжечься, снова остаться одному. Снова держаться за Хэнка. В поместье снова одним и вместе выпить. Хэнк вздыхает и думает как же хочется разбить лицо Эрику, когда он приходит. «Послушай, Чарльз. Нет. Он должен уйти». Снова смотрит на Чарльза. Смотрит голодный, потребный, жадный, нежный. Подкупает, будто на этот раз не заберет. Будто на этот раз не сломает, не отравит. Хэнк, я знаю, что я делаю. Хэнк знает, что Чарльз снова оступается. Снова упадет и всё заново. Пока не кончится место под новые раны и зажившие шрамы. Хэнк, ты ведешь себя как ревнивая жена, не нужно. Теперь между ними мир. От этого корёжит и крутит всего изнутри, отвращением, предательством и весь их путь канул в лету, упал в ноги перед Леншерром, который объявился у порога ожившей школы. Это не… Если бы Хэнк мог читать мысли, непременно бы влез в чужую голову, потому что в своей не укладывается. Нет пепла, нет тоски, нет ревущей боли и отчаяния. Одно прощение, которого Леншерр не заслуживал. В этом «не» стоило найти ответ, но в нём всё было неправильным. Распускающиеся цветы, там где кололи ветви, утренняя роса, где выжгло всё, морской шепот, где была лишь соленая слеза и молодая листва нового шанса. Утром Хэнк заглядывает по привычке. Открывает двери и бьет дрожью брезгливости. Солнце заливает светом, заливает теплом, что тяжело ощущается кожей. Ложится на Чарльза, голова упала Эрику на плечо, рука на грудь. Глаза слепит и Хэнк мечтает, чтоб не видел этого никогда. Чарльзу встать бы давно и готовиться к лекции, но Эрик испортил всё даже здесь. Чарльз ты же обещал. Эрик дикий зверь, убийца и монстр, у которого кровь под когтями засохла в грязь, её не вывести ничем, никак и никогда. Эрик демон с кровью на руках и распятым телом Чарльза в них. Чарльз остался оболочкой себя и только так позволяет падать в объятия цветов, трав и слышать морской прибой. Сливаться в одно, смотреть и таять друг в друга, даже не решившись за столько лет выбрать друг друга и остаться рядом. Хэнк уверяет себя. Чарльза не осталось, а у Леншерра еще одна игра. Хэнк встречает их вечерами, а у них будто не было ничего. Будто никаких лет боли, будто не сгибался прямо на глазах от ненависти, будто не говорил как душа в мясо и всё в болезнь и раны. Будто не мечтал забыть и не встречать никогда. Будто не исходил голосом на дрожь от усталости. Будто не соглашался, что монстр, что чудовище, что убийца. Будто не было никакого «я не могу».