Часть 1

Девятнадцать лет — это уже не подростковая драма, Девятнадцать — это когда по утрам продолжаешь поднимать себя упрямо И стараешься — так стараешься! — не смотреть вслед уходящему. Устать к девятнадцати годам — это «по-настоящему». Ты отгораживаешься от семьи, друзей левых людей нечаянно, А по вечерам укореняешь эту тактику в себе отчаянно, Удовлетворённо и даже сыто потирая ладоши, Слушая одинокий сухой звук трущейся друг о друга кожи. Улыбка-скобочка — копия твоей когда-то искренней радости, Но за теперешней ты на самом деле хранишь только гадости. Называешь это вполне безобидным вариантом игнора, Используя лицевые мышцы вместо приветливого разговора. Жалея ночью, что жизнь — это не сплошная СМС-переписка, Любуешься лакированной тумбочкой, к прикрытому окну стоящей близко: В отражении словив движение мотыля, залетевшего на свет средь темноты, Она с окружающим миром становится на «одной волне». Не то что ты. Думаешь. Бессчётно думаешь. Но точно не о тех пяти пунктах, Что висят на твоей душе грузом в тысячу фунтов. Зачем тебе решать, что стоит сделать до сме́рти, Если планов на после-жизни хоть умерьте?! Какую музыку выбрать? Будет ли костюм классическим?.. …А насколько день твоих похорон станет трагическим? Будут ли твои школьные условные друзья среди гостей (Ведь это же условность — в том возрасте иметь друзей)? «Эй, Одиночество», — звали они тебя так, Но ты-то знал, кто (все они) здесь истинный дурак. Но всё равно было обидно. Не потому что ты белая ворона, А потому что тебе нравился этот титул, эта корона. Хотелось бы иметь к жизни волю, но у тебя её нет. Хотя, чтобы перестать быть, ты не хватаешься за пистолет: Ты просто встаёшь в чистом поле и перестаёшь быть собой — Ты становишься чем-то бо́льшим, останавливая с жизнью бой, Ты становишься всем, растворяясь в мире словно ветер через решето. И просто слушаешь. Слушаешь совсем бесхитростное бесконечное ни-что.