[ликорис]

— Сила — твоё личное проклятие, Сатору. Макото была струящейся — такой мимолётной, уходящей сквозь пальцы, словно пепел. Она разгрызала ему кости, минуя бесконечность, минуя рёбра и врываясь прямо в сердце. Макото была — этого вполне достаточно. Для магов, вступающих в тернии сгорающих звёзд, в эпицентр боя, этого правда хватало вдоволь. С избытком даже. Жить надо, чтобы просто жить — без каких-то смыслов и ачивок, без чувства разочарования и самоненависти, без личности, сделанной из скомканной бумаги ночью перед зеркалом а-ля папье-маше. Она поняла это в семнадцать лет, когда хлебала собственную кровь после использования очередной техники, — Сатору же понял это слишком, слишком поздно. В голове выгравированная синтропия — это некий шарм. Макото не умела улыбаться, как «сильнейший». Впрочем, и сильнейшей Макото никогда не была. Но именно Сатору в её объятиях таял, как шоколадка в жаркое лето две тысячи шестого года. Он ластился нежно, и его чёрные очки слетали на пол. Часто разбивались вдребезги. Макото не знала, что Годжо может быть таким. Наверное, не знали и остальные. — Ты не Бог, Сатору. Сатору Богом действительно не был, хоть и вся его подноготная говорила об этом. И всё-таки: Не Бог Не Бог Не Бог Но, запуская пальцы в кианитовые прядки, целуя звёздочки-веснушки, он ощущал себя всем и сразу. Макото принимала Сатору всецело, принимала неозвученные боль и страхи, бьющиеся в бесконечности. Грехи она отскабливала нежными ладонями с белоснежной кожи, буквально брала их на себя и всё ещё была святой — полуразрушенным алтарём, куда Годжо так часто приходил молиться. Он игнорировал трещины на стенах, обвалившийся потолок и запах приближающейся смерти. Всё, что ему хотелось, — просто быть рядом эти последние минуты. И Макото позволяла себя целовать: сначала трепетно и нежно, но вскоре настойчиво и так отчаянно, словно находились рядом в последний раз. Губы в губы — личная слабость Сатору Годжо, поселившаяся под рёбрами ликорисом и разросшаяся стеблями по венам. — А твоя сила — не проклятие разве? — он умостился на её груди, смотря куда-то вбок — так боялся увидеть печаль в лазуритовых радужках. — До нашей встречи я считала, что она благословление свыше. Сатору проводил пальцами по её руке, ощущая тонкую, чуть ли не прозрачную кожу и слабую дрожь подушечек пальцев. И это ведь было всем, что осталось от присутствия Макото теперь: едва заметное тепло, напоминающее о лете, которое уже ушло. Она сидела неподвижно, но затуманенный взгляд был где-то далеко, в том месте, где Годжо никогда не сможет её догнать. Ему правда хотелось бы отдаться Макото без остатка, раствориться в ней, скрепив руки навеки. Быть свя-зан-ным и дать обет. Но не мог — она бы попросту не простила Сатору этот эгоизм. — Сатору, когда я умру, забудь обо мне. Не смей закрываться — ты силён, потому что способен дарить любовь другим и… потому что когда-то дарил её мне. Листья увядают, когда наступает цветение, и этот момент уходит, как только они вновь пробуждаются. Цикл беспощадности, но им остался всего один круг. И всё же, если бы она разрешила, то Сатору улёгся бы камнем у того заброшенного алтаря, продолжал бы целовать, догадываясь, что собственная техника высосала из Макото абсолютно всё. Она в последний раз размазала кровь, бегущую из носа, и улыбнулась. — Забыть тебя — выше моих сил, Макото. Багровые бутоны опали.