Часть первая и последняя

Хороший художник — мёртвый художник. Именно такая мысль ходит среди них, и не без оснований — взять того же Ван Гога: не продал ни одной картины при жизни, но после смерти его работы стоят миллионы. Прогнившее до оснований общество, ведь когда художник жив — ему нужно платить, а после смерти его картины принадлежат родственникам или государству. День был хмурым и пасмурным. Туман повис над городом серым облаком, залезая в узкие щели дворов и подворотен, путаясь в ветках деревьев, просачиваясь холодным сквозняком под куртку. Во дворе-колодце, на одной из улиц Питера жил почти под самой крышей художник. Он был молод, беден, худ, с острыми чертами лица и проницательными серыми глазами. Его можно было узнать по хмурому, но не утратившему вдохновения взгляду. Он водил кистью по холсту, прокладывая немного нервные и резкие линии, окунал её в разбавитель, отходил на несколько шагов, цокал языком и продолжал смешивать на палитре кобальт с жжёной сиеной. Снова отходил и снова был не доволен. Его звали Василий. Он заперся в собственноручно купленных четырёх стенах и писал. Картины были немного мрачные, не лишённые какого-то депрессивного подтекста, но по-своему необычные, авторский стиль в них определённо имелся. Психология большинства художников весьма специфична — шутка в том, что они имеют громадную самооценку, но такое же количество комплексов, то есть сначала появляются комплексы, а уже потом мания величия. Их жизнь в каком-то смысле походит на качели — сначала в одну сторону, и они считают себя гениальнейшими существами на планете, а потом в другую, и количество их комплексов возрастает в геометрической прогрессии. Художники очень ранимые — отзовёшься о работе художника плохо — он покроется ледяной коркой по отношению к вам, но внутри его самооценка упадёт и разобьётся. На самом деле художники — которые получили специальное образование — хорошо понимают, где самоучка, а где профессионал. И если какой-то неуч скажет, мол, «дядя, у вас работы никудышные», то профессионал на это только закатит глаза. В тишине раздался телефонный звонок. Звук вибрировал, раздражал, и Василий полез за ним в карман, немного сощурился, вгляделся в номер и нажал зеленую кнопку на экране смартфона. — Да? — Извините, — из динамика тут-же затараторил высокий женский голос, — не могли бы вы забрать картины с выставки? — А разве выставка не закончиться в конце этого месяца? — голос Василия абсолютно спокойной, даже уверенный. — У меня же контракт. — Да, но — голос в трубке занервничал и задрожал сильнее, — понимаете, к нам приехала одна художница и для неё нужно освободить место. — голос не менее нервно замолчал. Василий нахмурился. Светлые брови сошлись к переносице, между ними образовалась складка. — Почему тогда сняли с выставки именно меня? — Ну… — теперь женский голос замялся и скукожился — не поймите нас неправильно, просто, понимаете, вы попали на выставку выиграв конкурс, а остальные участники платили, вы же сами понимаете, что прибыли ваше участие не принесло, а художница заплатила приличную сумму, вы же понимаете, не так ли?.. — Василий нахмурился — могла бы и соврать ради приличия. — Не можете ли вы назвать хотя бы фамилию художницы? Я посмотрю, что она рисует. — Конечно, конечно! — наверняка женщина была рада, что тот уступил, — её фамилия Зелёнкина… э… Светлана Павловна, вы обязательно посмотрите, мне вот её работы очень понравились, надеюсь, вы поймёте, хи-хи, так, когда вы сможете подъехать и забрать картины? Понимаете, их же надо забрать, и всё такое… — Думаю, завтра смогу. — А сегодня не получится? — Нет, увы нет, — пальцы застучали по клавиатуре старого ноутбука вбивая в строку поиска фамилию, — у меня сегодня дела, надо закончить картину. — О! так вы сейчас пишете! Ну какие это дела, — голос в трубке улыбнулся, — вот мне надо заполнять документы, вот это я называю дела… ладно, если вы «работаете», я не буду вас отвлекать, что ж, вы главное на художницу посмотрите, мне прям нравится, как она рисует, до свидания! — До свидания — он повесил трубки, на экране высветилась страница Светланы Зелёнкиной и пара её картин. Ничего примечательного, самые обычные пейзажи, в мире существует сотня, если не тысяча таких же, и почти в каждом хромает композиция. В сотсети, которую она вела не было указано ни училища, ни университета, только жирным шрифтом «деятель искусств». — Боже, — пробормотал Василий, — она краску прямо из тюбика на холст выдавливает? Самоучка, что ли? Тогда на кой черт она на республиканскую выставку попала? Он отодвинул ноутбук от себя и отхлебнул кофе. Настроение с каждой секундой падало вниз со стремительной скоростью. *** Картины он всё же забрал. Три небольших холста он нес в руках, ведь секретарша, которая ему звонила, даже не потрудилась помочь, а только подкрашивала губы, цокала языком и закатывала глаза на любую фразу Василия. Под конец она-таки соизволила сказать «до свидания», а Василий услышал «никогда не возвращайтесь». Василий слаб и устал; прокручивая в голове всю свою страсть искусству, он понимает, что донести свои мысли людям просто не в силах из-за неуважения и к творчеству, и к творцу. Ему хочется запереться в собственном сознании и рисовать, рисовать, рисовать. Пока не устанут руки, пока мыслей в голове не останется, пока он не свалится на пол от усталости. А вместо этого он оставляет картины в крошечной мастерской и идет в старбакс взять обжигающе-горячий тыквенный латте. Он сидит в кафе, и со всей силы сжимая блокнот, рисует хрупкую официантку, которая ловкими движениями подает посетителям подносы с заказами. Он ежеминутно протирает круглые очки и устало выдыхает. «Я не могу дать людям ничего, может, моё творчество действительно никого не интересует?» Василий не ищет утешение в других, он ищет утешение только в искусстве. Он сам по себе. И поэтому, когда к его столу подходит официантка и он оплачивает счёт, вместо чаевых он отдает набросок, и видя искреннюю улыбку и тихое спасибо на губах, он абсолютно не понимает чужого эгоизма. *** Ночью он зажимает рот со всей силы, стараясь не закричать. Он кричит беззвучно, зарываясь тонкими пальцами в собственные волосы, и с силой дёргает, пытаясь протрезветь. Он истекает кровью, но никто этого не видит. «О! так вы сейчас пишете! Ну какие это дела…» «Художник от слова худо». «А нормальную работу, когда найдёшь?» Он не хочет умирать, но от его души по маленьким крупицам отламывается желание жить. «Серьёзно? Ты решил посвятить жизнь этому, поступив в Репенку?» Он с силой проводит ногтями по запястьям, и о боже, как ему хочется… Хочется донести людям хоть что что-нибудь. Что-то надломилось в нем сегодня. Надломилось, упало,и со звоном разбилось. *** Листая новости, Василий наткнулся на статью, в которой говорилось, что один известный певец инсценировал свою смерть, и что это сенсационное разоблачение, и сейчас этот певец на самом деле спокойно себе живёт со своей женой. С тех пор мысли о фальсифицированной смерти не дают ему покоя. Каждую ночь он размышляет над этой идеей, она засела в его голове. Ведь не может быть всё настолько удачно что у него есть знакомый, что работает патологоанатом в морге. Он уже всё придумал. С одной стороны, всё достаточно просто — он умирает, становится известным, потом чудесным образом воскресает, и всё! Его картины продолжают продаваться, Василий получает деньги, и он счастлив. С другой, разумеется посыплются вопросы, а ведь ещё надо уговорить работника морга — Диму… Уговорить его оказалось проще, чем кажется. Затем всё пошло по простому сценарию: дешёвый гроб, первая попавшаяся могильная плита, похороны, на которых было только три человека — Василий, задумчиво разглядывающий собственный гроб, работник морга — Дима, и Никита (друг Димы и сын местного сторожа кладбища по совместительству). Слишком удачно всё сложилось. Никита похлопал его по плечу, Дима пошутил что-то про «покойся с миром» и «земля тебе пухом», потом оба помахали на прощанье и оставили один на один со своей могилой. Пошёл снег, а Василий всё ещё смотрел на свой собственный портрет. «Василий Николаевич Холстов. 08.03.1991– 26.11.2024гг.» Снизу, как цитата, был стих: «Смутную печаль мою, мутную печаль Мелкий снег сегодня чуть припорошит. Смутная печаль моя, мутная печаль — Ветер вновь над ней сегодня тихо ворожит » Он положил на собственную могилу две жёлтые лилии и тоже удалился. *** — Вы слышали про одного художника, его зовут Василий Холстов, мне так нравятся его картины, жаль вот умер не давно! Откуда знаю, что умер? Так его друг позвонил и сказал! Так глубоко передаёт чувства, просто невероятный художник, вы понимаете, да? Да, да, Светлана Павловна, это он недавно картины забрал с выставки досрочно, вот мы вас и повесели, но он очень хороший художник, только жаль вот, рано умер, понимаете, да? Грустно очень, ага… спрашиваете, из-за чего? Ну понимаете, в аварию попал, вроде… а так я в подробности не вникала, ладно, приходите на открытие выставки, в соседнем зале, ага, там его так называемая посмертная будет, обязательно приходите, ага, всего хорошего, до свидания! Секретарша откинулась на спинку стула и подумала, что всё-таки он был хорошим художником. *** На банкете в честь открытия последней выставки Холстова собралось целая толпа. Его картины привезли из мастерской, вставили в рамы, повесили; секретарша бегала и рассказывала всем что Василий очень хороший человек, что он невероятно пишет и что у него просто удивительный взгляд на вещи. Дима и Никита, которые тоже пришли на выставку, удивлённо слушали. По словам Василия, она чуть ли не силой заставила того снимать картины с выставки досрочно. — Первый тост! — объявил директор музея, он прокашлялся и продолжил: — Василия я знал. Он был действительно хорошим человеком, добрым, отзывчивым. Он писал просто невероятные картины, он дышал искусством. Как сказала моя секретарша, он имел просто удивительный взгляд на вещи. Мы, то есть я и наш музей в целом, поддерживал его, давал опору, мы всегда помогали ему… И нам было очень жаль, что такого прекрасного человека больше с нами нет, земля ему пухом. За Василия Холстова! Все подняли бокалы. После, когда все выпили, разговоры возобновились. Через какое-то время вновь попросили минуту внимания. — Ещё один тост! — с бокалом шампанского сказала секретарша. Её голос был немного тише, и ей передали микрофон. — Я очень рада что мы здесь собрались. Понимаете, я лично видела и говорила с ним незадолго до его смерти, и осознавать, что вот человек есть, а вот его уже нет… это очень тяжело, надеюсь вы меня понимаете. Он был очень спокойным человеком, можно даже сказать, душевно уравновешенным, вы понимаете… ещё он был очень добрым и отзывчивым. Я всегда его поддерживала, когда он вешал картины, всегда помогала, даже давала свою машину, чтобы он довёз картины домой в целости, вы понимаете. Наш музей может гордиться, что в его стенах выставлялся такой хороший человек и прекрасный художник. За Василия Холстова! — За Василия Холстова! — повторила толпа и подняла бокалы шампанского. Весь оставшийся вечер толпа бурно обсуждала картины и личность Василия. Были тосты, была музыка. Вспомнили даже, как он в академии диплом писал. Под конец секретарша сказала, что скоро будет аукцион, в котором будут продавать творчество Василия Николаевича. Все пообещали прийти, и ушли. *** Его картины становились всё популярнее. В интернете появлялось всё больше статей разных критиков, в галереях проходили выставки, на сумках и майках печатались принты. Некоторые картины даже скупили известные коллекционеры. Всё это время Василий жил в квартире Никиты. Они сдружились, часто общались, а Василий был ему искренне благодарен. День аукциона неумолимо приближался. Василий, немного поразмыслив, решил, что этот день будет идеальным для его «воскрешения». Там точно будет много людей и это точно произведёт фурор. *** День аукциона настал. В огромном зале скопилась такая большая разномастная толпа, что хотела посмотреть на оригиналы картин Холстова, что уже стал легендой. Коллекционеров пускали вперёд, на первые ряды, простых зрителей же прогоняли на задние. Василию было не трудно протиснутся и из-за своего телосложения, и из-за не примечательного серого пальто. Кто вообще обратит внимание на светловолосого мужчину в очках, среди пёстрой толпы? Наконец все уселись на свои места. Двери закрылись с мягким стуком, толпа притихла. Бархатная занавесь начала подниматься. На возвышение поднялся человек. Он постучал по микрофону, поправил прямоугольные очки и заговорил: — Я рад приветствовать вас на этом аукционе, где мы будем продавать и покупать картины Василия Николаевича Холстова. Я не буду медлить. Первая картина что у нас представлена называется — он потянулся к бархатной ткани — танец в яблочном свете! — он сдёрнул её, и все устремили взгляд на открывшеюся картину. — начальная цена десять тысяч долларов. В зале тут-же раздались возгласы, и через насколько минут она была продана за восемнадцать тысяч сто. Объявили вторую картину. Василий незаметно проскользнул по направлению к сцене, и быстро вбежал по ступеням. Когда и вторая картина была продана, Василий вышел на сцену. Свет устремился на него, а в зале раздались шепотки. Лициратор выглядел немного удивлённо, и пока он был в ступоре, Василий выхватил у него микрофон, прокашлялся, и заговорил: — Дорогие друзья, меня зовут Василий Холстов, и, как вы поняли, я автор этих картин. Да, я не умер, та смерть была фальсифицированной. Я теперь, даже можно сказать «воскрес», и честно говоря я очень польщён вниманием с вашей стороны. Спасибо вам большое. Что ж, надеюсь вы вернёте мне часть денег за мои работы. Вы теперь можете продолжить аукцион. В зале повисла гробовая тишина. Вдруг с задних рядов раздался голос: — Ну воскрес, и чё? Всё равно мне твои картины не нравятся. Василий смутился. — На вкус и цвет товарища… — его голос потонул в скрипе стульев и гомоне людей, что засобирались к выходу. — эй! Вам не надо уходить! Его никто не услышал. Он остался в зале, один на один с лициратором, который посмотрел на него, за тем на картину и тихо сказал: — Интересно, что я вообще нашёл в ваших картинах? С этой секунды по сознанию разлилась пустота. Серая, как небо с покрывалом туч или как непроглядный туман. Она была холодная, как открытый космос, как взгляды прохожих, как снег. Он возвращался в свою мастерскую растерянный и подавленный. Где овации? Где бурная реакция людей? Где хоть что-нибудь кроме безразличия? Ничего. Н и ч е г о. Люди стали казаться ещё более эгоистичными и лицемерными, они совсем не понимают искусства. Теперь ему кажется, что он не опустошён, а то, что внутри зияет дыра. А может так и есть. Он даже опускает взгляд, чтобы проверить, но видит только болтающейся полосатый галстук. Внутри всё утихло. *** Прошёл месяц. Картины всё так же не продаются, а в квартире отключили отопление, и Василий кутается в плед, ставит на плиту чайник, мнёт пальцы. Он удаляется в комнату, берёт в хрупкие пальцы кисть, и пишет. Рисует. Кладёт краску на холст. Отображает мысли на бумаге. Он кричит беззвучно, зато цветно. Он кричит цветом. Краски на холстах меркнут, их почти не осталось. Счастье меркнет, его тоже не осталось. Он уже не в чём не уверен. Неуверенность бьётся под кожей, течёт по венам, и смеётся. Василий раз за разом опускает руки. Он пишет, он кричит, он кутается в плед и понимает, что всё что ему нужно — это понимание и признание. Он часто приходит на свою могилу, и прикидывает как будет там смотреться. Разгребает снег руками, как будто землю, и смотрит. Жёлтые лилии давно завяли и сгнили, но их тела покрыты тонким слоем снега, на могильном камне всё также написано: «Василий Николаевич Холстов. 08.03.1991 — 26.11.2024гг. «Смутную печаль мою, мутную печаль Мелкий снег сегодня чуть припорошит. Смутная печаль моя, мутная печаль — Ветер вновь над ней сегодня тихо ворожит» Он прикрывает вторую дату, и кажется что он жив. Стоит, среди белого снега, болезненно худой, с мутно-серым взглядом, и смотрит на собственную могилу. Иронично, что в душе отпала последняя крупица надежды. Как будто живой. Но мёртвый. Дома обманчиво тепло — это ощущение скоро пропадёт, просто на улице ещё холоднее. Нескольких минут хватает чтобы согреться, он намазывает на хлеб масло, и думает, что смерть была бы ему к лицу. Таких мыслей всё больше, они грызут подсознание, это уже стало привычно. Он дописывает последнюю картину. Эскиз был абсолютно другим — и динамика, и композиция очень изменились, теперь она другая. Эскиз был надеждой, картина же была безнадёжной — без единой надежды. Она была хорошая, несмотря ни на мрачность, ни на пропитывающую её меланхолию. В кое то веки картина действительно ему нравилось. Наверное, потому, что теперь ему ни хотелось кричать — все молитвы, вся его исповедь здесь, на холсте. *** На кладбище, прямо напротив фальшивой могилы лежит новая — настоящая. Они, как два брата близнеца абсолютно одинаковые, даже один и тот же стих. На второй (настоящей) лежат четыре цветка — четыре нарцисса . Символы того, что теперь всё по-настоящему. *** На банкете в честь открытия теперь уже последней выставки Холстова собралось целая толпа. — Первый тост! — объявил директор музея, — Василия я знал. Он был действительно хорошим человеком, добрым, отзывчивым. Он писал просто невероятные картины, он дышал искусством. Как сказала моя секретарша он имел просто удивительный взгляд на вещи. Мы, то есть я и наш музей в целом, поддерживал его, давал опору, мы всегда помогали ему… И нам было очень жаль, что такого прекрасного человека больше с нами нет, земля ему пухом. За Василия Холстова!