23:03

Папа всегда учил отличать добро и зло. Где свет, а где тьма. Где можно остановиться и заглянуть в глаза безумию, а где этого делать не стоит. Шелли послушно следовала его заветам: не путаться с опасными типами, не искать проблем на свою голову, не смотреть в пустоту бездны, быть тихой, быть послушной. О да, Шелли была такой; Оуэн, несмотря на его болезненную привязанность, говорил как отец: не приходи сюда, не таскайся со мной, тебе тут не место, они — отбросы. Шелли точно мотылек, или же одуванчик, летала всюду, парила, да места себе так и не нашла. Везде своя и чужая одновременно, она сама чаще чувствовала себя отбросом. «Папенькин цветочек» — называла её Ноа и из её уст это никогда не звучало как нечто приятное и радостное, напротив, издевка и оскорбление вкупе со взглядом, в котором читалась отчетливая брезгливость. Куда бы она ни совалась, почти всюду ей вежливо или не очень указывали на дверь, отчего-то жирно подмечая её семейные обстоятельства. А какие это были обстоятельства? Обыденные, семейные отношения, в которых она была любима. Удивительный догмат, который вскрывал половину не закрытых гештальтных анализов: если ты любимый ребенок — тебе нет места в обществе, если ты не любимый ребенок — тебе дважды нет места в обществе. В какой-то момент, Шелли решила сменить до оскомины въевшуюся обыденность на нечто новое. Приезд в Корею ощущался как глоток свежего воздуха: навести столько шороху, стать центром чьей-то вселенной, чувствовать себя значимой и важной. Восторг от которого живот сводило судорогой, и все равно, чего-то не хватало. Не хватало острия, не хватало бурлящей крови в венах, не хватало бури и эмоций. Она знает, она видела как сходил с ума Оуэн в те минуты безумия, когда восторг от эмоций переполнял его настолько, что он оживал, его холодные глаза загорались чем-то неудержимым, маниакальный блеск в них будто искра заряжал всё вокруг. Он чувствовал себя живым, свободным, отдавался во власть безумию и упивался эйфорией настолько, что забывал обо всем вокруг. Шелли хотела так же. Наверное, именно поэтому, потому что нашла, она снова была тут, снова между ними, снова сходила с ума. Горячие, безумные, в них нет и дюйма человечности, они будто изголодавшиеся звери: ласки их болезненны, не просто до отметин — бледные полосы от ремней красуются у неё на ребрах, на спине и на бедрах. Их ласки что-то между жизнью и смертью. Да, Шелли признаёт очевидное: она связалась с самыми настоящими ублюдками. Отцовские слова об осторожности, о правильности выбора все ещё звучат в ушах и где-то за грудиной под гнётом вины бьется крохотное сердце. Общество нарекло её быть правильной. Общество не прощало ей ошибок: внешний вид, оценки, мораль и идеалы, стремления и много много других ярлыков. Ей не дозволено быть другой, но ведь именно поэтому так хочется попробовать оступиться, пройти за чертой и посмотреть, что из этого выйдет. Именно поэтому, когда она встречает обжигающий взгляд серых глаз, она теряется в этом омуте где черти не просто пляшут, они восхваляют оду её красоте и дурманят, заманивают, обещая доставить ей удовольствие, которое вознесет её над постулатами правильной человечности. Хаджун находит её первым, в коридоре ночного клуба, он хватает её за руку прямо на выходе и тянет куда-то за собой. Музыка сотрясает лёгкие в груди, пропаренный и дымный коридор сменяется комнатой, в которой темно в глубине, но у самого входа тускло подсвечивает бра. — Хочешь? — он высовывает кончик языка на котором перекатывается маленькая таблетка. Она не думает о том, что сдохнет, не думает о том, что её отымеют и бросят прямо тут; не страшно, наоборот, кровь забивается в уши, дыхание сбивается и она едва заметно кивает. Кажется, ему этого достаточно: он приникает резко, целует влажно и глубоко, жадно, так, словно давно этого ждал. — Под язык, — обжигающе шепчет он, прерывая поцелуй и Шелли послушно перекатывает таблетку себе под язык. Она тает быстро, язык немеет, но в мозг отдает прохлада, окатывая с головы до пят. Привалившись к стене спиной, она пьяно улыбается, пока Хаджун стягивает с неё куртку. Слишком хорошо, конечности чувствуются ватными и в голове пусто. Его поцелуи будто щекочут все тело — сладко, нежно и возбуждающе. — Я не могу стоять, — будто в бреду шепчет она и он осторожно усаживает её на стол. Раздевает, стягивает с себя кофту и укладывает: её платье спущено до поясницы, сапоги валяются у входа. Шелли жмурится от прохлады деревянной поверхности, соски твердеют и томный стон вырывается из неё, когда он целует её слишком влажно и развязно прямо в промежность. Язык тут же проникает между складок и рисует круги, задевает влажный вход и снова поднимается выше, от чего она стонет совсем уж несдержанно. Плевать, закрыта ли дверь, плевать, кто тут есть и что будет: лишь бы он продолжал, лишь бы не заканчивал. Она плотно прижимает его бёдрами, развязно и громко стонет, изводится от звуков собственной плоти и его языка, он будто нарочно чавкает, сжирает. Его длинные и крепкие руки гладят ребра и живот, сжимают груди — Шелли любуется его татуировками и мышцами: он идеален. Когда она готова вот-вот подняться на вершину удовольствия и обильно кончить, слух улавливает затвор повернутого ключа: она не сразу осознает, что теперь они не одни. Лишь когда в глаза бросаются темные, жгучие глаза напротив, она сжимается, кончает и стонет, глядя в лицо пришедшему. Несколько минут он разглядывает её, масляным взглядом очерчивает тело и Шелли может поклясться, она замечает, как он облизывается. Не сразу она признает в нём Жнеца, того загадочного ублюдка, а когда признает, вдруг улыбается: нравится, до безумия нравится их компания. Он не спешит присоединиться к ним, садится в кресло прямо у стола и кивает скорее Хаджуну, чем ей. — Ко мне, — просит Джокер и Шелли встает с места, подстраивается к нему спиной и откидывает голову на широкую грудь, позволяя огромным рукам исследовать её тело: он мнет её так сладко, что между ног снова воспламеняется жар, заставляя Шелли повилять бёдрами и слегка потереться. Одной рукой он поглаживает спину и слегка надавливает на лопатки, заставляя завалиться на стол. Разводит ноги и заполняет её резко, стремительно, вырывая болезненный стон. Шелли прокатывается по лакированной поверхности, руки обхватывают края и она слегка приподнимается, насаживаясь самостоятельно. Хочется закрыть свои глаза — но безумные черные глаза прожигают ее насквозь, приближая разрядку слишком быстро. Ей хочется, чтобы он подошел ближе. Хочется ощутить и его ласки тоже. — Подойди, — жалобно стонет она, пока Хаджун натягивает её неспешно, плотно прилегая. Они оба взмокли, между ног мокро и горячо. — Узкая, — в пьяном бреду шепчет Джокер куда-то в затылок и наконец задаёт быстрый ритм. Вбивается в неё резко, дёргано: Шелли полностью заваливается на стол и прикрывает глаза, чувствуя как он пульсирует в ней. Кончает он хриплым стоном куда-то ей на задницу. Хаджун выдыхает довольно и нежно целует, затем прикусывая её основание шеи. Несколько мгновений гладит её и отходит, натягивая на себя брюки. — Я не удовлетворена, — бросает она жалобно и мажет взглядом по Жнецу. Он наконец ухмыляется безумной улыбкой, стягивает с себя кофту и подходит к ней ближе, вынуждая развернуться к себе лицом. — Хороша. Тебе нравится? — можно подумать, что это вопрос вежливости об удовольствии партнерши, но Шелли уверена: от её ответа зависит, встретятся ли они втроем снова. — Если ты займешься делом, станет ещё лучше, — она смотрит ему прямо в глаза, бросает свой молчаливый вызов и что-то на дне его глаз меняется: ему нравится её ответ. Он целует жадно, быстро, сосет то нижние, то верхние губы. Как пёс вылизывает шею и кусает, затем приникает к грудям и сосет поочередно то левый сосок, то правый. Смотрит ей в глаза и сосет с таким неистовым удовольствием, что она стонет, разводя ноги. Он делает это лишенным всякого благородство образом, грязно и развратно, у Шелли отключаются тормоза: она хочет его так сильно, что сама стягивает спортивные брюки вместе с боксерами и в нетерпении подгоняет к себе. — Нетерпеливая, — ухмыляется он куда-то в ухо ей и входит плавно, позволяя ощутить каждый сантиметр. Толстый и плотный ствол почти такой же как и у Хаджуна: они великолепны и заполняют её, плотно прилегая к стенкам. Шелли откидывается назад, руками упираясь в стол, бросает взгляд за спину и ухмыляется: Джокер выглядит голодным. Хочется его притянуть к себе, но сначала нужно обязательно насладиться Жнецом. — Сядь, — просит она и он поднимает её с места, чтобы сесть на диван который она только сейчас замечает. Отсюда хорошо виден Хаджун, что заставляет её в нетерпении вильнуть бёдрами и оседлать Жнеца плотнее. Плоть к плоти, она елозит на нём грубо и рвано, пока он не подхватывает и не задаёт ритм: быстрый, глубокий. Так хорошо, что она опирается руками об его колени, стонет развязно и громко. И сокрушается всем телом, когда чувствует глубокие стоны Жнеца. Он не отводит взгляда, смотрит жадно, Шелли замечает как их брови синхронно надламываются в агонии удовольствия. Кончают обильно, пачкая смазкой диван. К их чести, они приводят её в порядок: в глубине комнаты оказывается чистая душевая с полотенцами которые пахнут дешевым кондиционером для белья. Она принимает душ, приводит себя в порядок и отдаленно чувствует отголоски таблетки: лёгкое головокружение и слабость. — Отвезем, — Хаджун накидывает ей на плечи куртку и резко поднимает на руки. Шелли не сопротивляется, не спрашивает, откуда они знают её дом. У самой квартиры Квонхёк беспардонно шарится у неё в сумочке и достает ключи, затем телефон. Что-то набирает, затем закидывает телефон обратно, а ключи вручает ей: — Созвонимся, — он целует её в лоб, Хаджун в щеку. Шелли ошеломленная остается на лестничной площадке. Они оба конченные, в этом нет сомнений. Оба больные и понятия морали или возвышенных принципов им абсолютно точно чужды. Но их глаза горят тем огнём, о котором Шелли грезит всю жизнь: они заставляют её чувствовать себя живой. Они не меняют её, не просят быть другой, удобной, хорошей. С ними можно быть жадной, ненасытной, злой и слабой. Они оба остаются с ней несмотря ни на что: каждый по своему, как умеет. Без договоренностей, без каких-либо условностей и правил, они просто есть. Их дом — её дом. В нём всегда есть место для неё, в каком бы состоянии она ни пришла. Горячие руки, горячая плоть внутри, горящие взгляды — она жива как никогда раньше и в ней, наконец, появилось чувство жизни. Теперь вдруг стало понятно значение слова «жить», а не «существовать». А что будет дальше, что будет потом — всё равно. Есть только здесь и сейчас.