Солнечный мальчик с пустотой в глазах.

      В глазах мадам Эдель была жизнь.       В них был блеск, что так завораживал всех, кто смотрел в ее до безумия зеленые глаза. Их цвет был глубоким, словно камни турмалина, что были в ее серьгах. Взгляд был проницательный, мягкий и изучающий. Глаза ее подмечали любые детали, будь то криво лежащая салфетка на столе или слегка сведенные к переносице брови собеседника. Любой, кто подвергся ее немому допросу, не мог устоять перед ней, а всегда приподнятый подбородок, прямая осанка и высокие манеры дополняли образ недостижимой аристократки. Манера речи была под стать самой девушке: идеальное знание французского, начитанность, постоянные метафоры, цитаты философов, упоминание исторических фактов. Мадам Эдель была утонченным человеком с великолепным образованием, образом жизни и внешним видом. Черные, словно крыло ворона, волосы ниспадали на плечи и вились легкими аккуратными волнами, что переливались под светом солнца. Ее фарфоровая кожа была покрыта пудрой, но та все равно светилась будто изнутри. Высокие скулы и заостренный подбородок визуально вытягивали ее лицо, но это только усиливало ее очарование. Платья легкие, всегда с корсетом, и что удивительно никаких туфлей. Девушка носила высокие черные сапожки, похожие на конские. С другой стороны, все знали, что юная на тот момент мадам находила удовлетворение не только в игре на фортепиано, чем была известна ее семья, но и в верховой езде. Поистине удивительная девушка.              Все юноши чуть ли не падали к ее ногам еще с детства. Любой всегда искал возможность удивить девушку, изумить или же впечатлить. Один из них старался выделиться своими познаниями в литературе. Проводя каждый свободный час в библиотеке, он и правда читал много для двенадцатилетнего ребенка. Конечно, он знал и вправду много произведений, но большинство мальчишек смеялись с него, мол ее этим не удивить. Какого было всеобщее удивление, когда она уделила ему чуть больше внимания, чем другим и даже провела с ним беседу на тему их любимых произведений литературы. Все знали, что познания мадам превосходили знания мальчика, но это вызвало ажиотаж.              Что до её отношений с девушками? Многие завидовали ей, что было неудивительно, но она также не была обделена дружбой с некоторыми другими девчушками. Они часто устраивали приемы друг у друга в домах с кружками чая в руках. Иногда прогуливались в садах близь их поместий, обсуждая то, как лучи закатного солнца отражались в водах озера или реки, что проходила совсем рядом с городским садом. Мадам Эдель не была одинока, но держалась крепостью с людьми противоположного пола. Что в частной гимназии, где она училась, что в университете, где проходила практику. По городу давно ходили сплетни о том, кому же посчастливится связать себя узами брака с мадам Эдель. ***             Время шло, девушка давно стала настоящей мадам, а не просто утонченным ребенком, которого шутливо называли так из-за ее манеры общения и поведения. Время шло, ее красота неумолимо росла вместе с ее обладательницей. Время шло, а ее отношения с противоположным полом не изменились. Зато с девушками только крепли. Все не совсем понимали как это случилось, но зависть со стороны женского общества практически сошла на нет, они наоборот начали тянуться к ней наравне с парнями. Казалось бы, так могло продолжаться вечно. Сплетни по поводу романтических отношений мадам Эдель не утихали совсем, но стали заметно тише. Никто даже представить не мог, что это может измениться. Более того, никто и не думал о том, что это изменится таким образом. Новость о приезжем юноше быстро разлетелась по улочкам города, дойдя до ушей читающей в парке мадам Эдель. Только вот к ней эта мысль дошла в буквальном ее виде. Перед сидящей на лавочке мадам, будто из неоткуда, появился широкоплечий юноша с голубыми, словно ультрамарин глазами. Странными глазами. Глубокими. Пустыми. Интересными. Завораживающими. Мадам Эдель никогда не видела настолько прекрасных глаз в своей жизни. Она не могла отвести взгляд. Будто ее удерживали, проникая в подсознание, заставляя смотреть дальше. Щеки предательски загорелись под пристальным неморгающим взглядом, что заглядывал в самую душу. Создавалось ощущение, что парень перед ней видит всю ее подноготную, знает все секреты и читает мысли. Возможно, именно это и чувствовали те, кто старался получить ее внимание.              —Добрый вечер, мадам Эдель, —произнес неизвестный с обворожительной улыбкой и протянутой ладонью вверх рукой— Не составите ли вы мне компанию для прогулки по набережной?       Не найдя в себе сил вымолвить и слова, девушка лишь приняла предложение с кроткой улыбкой на губах. Кожа под ее пальцами была холодная, несмотря на июльский вечер, сухая и мягкая, словно бархат, из коего был сделан пуфик в ее спальне. Сердце подозрительно стучало в груди, ударяясь о ребра, что могли и сломаться от такой силы. Не смея отвести взгляд от чужого профиля, она поплелась за ним, словно паря над землей. Мыслей в голове было много, они метались от одного угла к другому, но в то же время они были будто под толщей воды, а то и вовсе отсутствовали. Все, что имело значение, было холод тепло чужой руки. Они шли неспешным шагом, плавно ступая на дорогу, будто боясь ненароком порвать повисшую между ними нить понимания, комфорта и этого. Прогулка была медленной, размеренной и в основном безмолвной. Им будто и не нужны были слова, чтоб понимать друг друга, чувствовать и слышать. Это было хорошо, приятно. Неизвестное чувство расползалось в животе мадам, которая почти не дышала. Да и не нужен ей был кислород. Ей не нужно было ничего, кроме этих глаз. Она не знала, как раньше жила без них, но теперь не представляла своего будущего без них. Прогулка иногда прерывалась их редкими приглушенными разговорами на тему истории, литературы, а иногда и их личных жизней. Мадам Эдель не ожидала найти кого-то, кто разбирался бы в литературе лучше, чем она сама. Все, кто пытался перечитать ее и удивить этим, терпел грандиозный провал, но этот незнакомец, чьего имени она так и не узнала, знал куда больше, чем молодая мадам когда-либо. Это только подогревало интерес, заставляя слушать и слушать, не смея прервать и на секунду, даже если ей было что добавить. Что странно, ведь она никогда не отмалчивалась во время литературных дискуссий. Что-ж, никогда не говори никогда. В плане истории, мадам Эдель была приятно удивлена тем, как много юноша рядом с ней знал о культуре и правителях разных стран. Тембр его голоса приятно окутывал слух, заставляя забыть обо всем на свете до такой степени, что девушка не заметила, как они дошли до ее дома. Сейчас, оглядываясь по сторонам, она осознала, что уже почти полностью стемнело, лишь оранжевые, редкие проблески солнца освещали улицы. Прощаться не хотелось. Совсем. Но незнакомец пообещал встретиться завтра, поэтому с неохотой она попрощалась с ним. В сердце было пусто, присутствовало некое чувство потери. С невидящим взглядом мадам Эдель дошла до своей комнаты и точно также готовилась ко сну. Аппетита не было, как и времени на ужин. Уже лежа в постели, отдавшись воспоминаниям о прогулке с незнакомцем, девушку постигла, по всей видимости, первая трезвая и осознанная мысль:       —Я не говорила ему, где живу и как меня зовут, а его глаза не блестели.       Не успели причинно-следственные связи построиться в ее голове, как она провалилась в сон. На утро девушка и не вспомнит об этом, списав на усталость после насыщенного дня. ***             Сказать, что их отношения не совсем одобряли — ничего не сказать. Разумеется, не прошло и недели, как всё население узнало о взаимоотношениях Эдель и юноши из соседнего города. Слухи распространялись с неимоверной скоростью, подогретые сплетнями от людей, которые видели парочку во время их множественных прогулок то в парке, то на излюбленной набережной, где их видели чаще всего. Поначалу все было громко, но спокойно: пара молодых возлюбленных была на слуху у каждого, кто имел свободные минуты для разговоров. Это была буквально самая горячая и любимая тема для обсуждений в барах, ресторанах, за рабочими местами и карточными столами. Все подмечали рассеянность мадам, её расплывчатое внимание и расфокусированный взгляд, направленный в одну точку, когда его не было рядом. Но никто ничего не говорил по поводу этого романа. Но потом люди начали замечать что-то странное. Мадам стала куда более агрессивной, когда ее объекта воздыхания не наблюдалось в поле зрения. Сначала это проявлялось не так явно: легкое подёргивание ногой, более резкие движения и редкие грубые высказывания, после которых следовала череда извинений и обещаниями того, что это было в первый и последний раз. Людям, как известно, свойственно бросать слова на ветер и нарушать свои обещания. Это положило начало ее агрессивности. Все больше едких высказываний, хмурый вид и отказ от любой компании, кроме юноши. А если кто-то пытался вразумить мадам в том, что он оказывает на нее пагубное влияние или говорил о его странном виде, или упоминал его странные глаза... Девушка взрывалась, бранила всех и вся, переходя на крайне нецензурную лексику. Если родители, обеспокоенные ее видом, пытались поговорить с ней и запретить контактировать с юношей, мадам Эдель устраивала бунт: отказывалась от еды, запиралась в комнате или, что более вероятно, уходила к нему, возвращаясь разве что ночью. Ни с кем не говорила.              Теперь по городу разлетались другие слухи. Где-то поговаривали, что мадам пристрастилась к веществам, которые ей явно предложил однажды юноша, а она, как наивная влюбленная дура, согласилась. Это объясняет и поведение, и то, где она пропадает целыми днями. Все видели, что эти отношении далеко ненормальны. Они давно поняли, что их мадам Эдель уже нет. Все продолжалось именно так следующие месяцы, но никто бы и не подумал, что все может дойти до такого. ***             Канун рождества наступил неожиданно. Со встречи с юношей прошло чуть больше четырех месяцев. Августовские вечера сменились декабрьскими, летний бриз превратился в зимний ветер, не щадящий щеки людей, что ходили по улочкам города, готовясь к наступающему празднику. Везде горели огни: в каждом окне магазина, где виднелись силуэты покупателей, выбирающих игрушки для елки или подарки для детей. На частных участках домов резвились дети, лепя снеговиков или делая снежного ангела, а их родители украдкой наблюдали за ними, готовя праздничный ужин на кухне. Город был поистине прекрасен в это время. Волшебен. Детский смех, приглушенные беседы взрослых и влюбленный лепет подростков были слышны отовсюду. Аромат мяса, пряностей и, конечно же, сладкого заполнил каждое закрытое помещение. Казалось, что эти запахи впитались в стены и кожу всех, кто проводил там больше трех минут. Эта атмосфера была дурманящей, от нее кружилась голова, а ноги подгибались. Это чувствовали все, кроме Эдель. Для нее давно не существовало мира вокруг, когда рядом был он. Никакой праздник, никакое событие не могло отобрать внимание, прикованное к нему. Мадам не понимала, почему никто не видит того, что видит она? Почему все так косятся на него? И почему хотят отобрать у нее ее счастье? Вздор! Она пришла к выводу, что они ничего не понимают и просто слишком глупы, чтобы понять это. Чтобы понять ее.              Со временем их беседы не становились менее интересными. Наоборот, всплывали все новые и новые темы для разговоров. Кто бы мог подумать, что он посетил столько мест! Каждый рассказ о новом государстве, стране, городе был более захватывающий, чем предыдущий. Она впитывала всю информацию, которую он ей давал, бережно и аккуратно укладывая ее по полочкам своей памяти. Она упивалась им. Его запахом, вкусом, руками на ее теле, губами, всем. Но ей было мало. Чертовски мало. Да, ее губы, казалось, были постоянно искусанными, опухшими и алыми, а с шеи не сходили красно-синие пятна. Но ей было мало. Каждая их встреча начала заканчиваться постелью, она всегда ощущала фантомное тепло от его рук на теле, но этого было недостаточно. Это и была любовь? Ощущение постоянной потребности в контакте, звуке его голоса, запаха... Одержимость Любовь и правда приятная вещь. Если это она, то Эдель согласна. Но потребность в нем иногда переходила все мыслимые границы. Ей нужно было больше. Неважно чего, главное больше. Как оказалось, прокусить губу до крови довольно легко, как и тонкую кожу шеи. Соль отчетливо ощущалась на языке, как и шлейф металла. Это было приятное сочетание. Она была теплой, нежно перекатывалась по языку и стекала тонкими струйками по задней части горла. Это ненадолго утоляло жажду большего.              Возвращаясь по заснеженным дорогам города, девушка продолжала ловить на себе эти взгляды от каждого прохожего. Взгляды были неприятны. Почему они все смотрят на нее с жалостью? Наоборот, она была на седьмом небе от счастья! Через пару часов наступит Рождество. Один из любимейших праздников мадам. Она до сих пор помнит все те приемы, что устраивали ее родители. Множество свечей, гостей, горы подарков. Столы ломились от количества разнообразных блюд, где были и основные угощения, так и легкие закуски или какие-то экзотические изыски из других стран. Живая музыка играла, казалось, вечность. Она не стихала ни на секунду, как и танцы не прерывались будто бы вообще. В главном зале всегда было движение тел и легких тканей пышных юбок. Это было чарующе. Как же Эдель любила Рождество! Но в этом году оно обещало быть особенным. Это будет первый праздник с ним. И это предвкушение оставляло трепет в ее животе. Она уже видела то, как она в своем лучшем платье кружится в медленном танце с ним. А когда она задумывалась о продолжении их вечера за закрытыми дверьми ее спальни, его тело везде, ловкие пальцы развязывают шнуровку корсета... От этих мыслей в низу живота начал затягиваться узел, и мадам почти пожалела о том, что его нет рядом, чтоб он ослабил это напряжение (а может только усугубил бы ее положение, а потом снял его полностью при помощи пары ловких движений). Она не будет признавать, что ее щеки залились краской. Пока она снимала свою верхнюю одежду, она полностью пустилась в размышления о предстоящем вечере, как поток ее мыслей прервал женский голос.       —Эдель, нам нужно поговорить, — произнесла женщина, мать мадам. Ее руки были скреплены в замок и покоились чуть ниже груди. Рядом стоял отец, с руками за спиной. Их лица были холодными, а голос не допускал пререканий. — Мы уверены, что ты знаешь, по какому поводу мы начали этот разговор и надеемся, что ты поймешь, что это ради твоего же блага. По началу мы не были против твоих отношений с ним, но сейчас это переходит все мыслимые границы. Ты больше никогда не увидишься с ним, а до тех пор, пока мы не выставим его из города, ты будешь под домашним арестом.       Она была уверена, что это сон. Поморгав пару раз, она все еще видела перед собой родителей. Значит не сон. В следующую секунду глаза застелила белая пелена чистой ярости. Они не могут так поступить. Они не посмеют. Не смогут. Они не отберут у нее ее счастье. Взгляд зацепился за первую попавшуюся вещь в прихожей. Рожок для обуви. Металлический. Подойдет. Не видя перед собой ничего, мадам на инстинктах подхватила рожок в правую руку и, замахнувшись, рассекла воздух. Единственное, что она чувствовала, было что-то теплое у нее на лице. Потом, всего на несколько секунд, она чувствовала чьи-то руки на себе. Не те руки, не желанные, не его. Вскоре они пропали. Были слышны какие-то звуки, чьи-то голоса, шаги, удар чего-то мягкого на кафель. Треск, точнее хруст. А потом только хлюпанье. По лицу, локтям, где-то на одежде были багровые пятна. На полу лужа. В ней нечто, что раньше было телами людей. в районе головы одного из тел вытекало что-то желтоватое. Пахло металлом. И чем-то еще. Мерзкая смесь ароматов. Как только запах проник в легкие, живот девушки закрутило. Содержимое ее желудка кусками и жидкостью постепенно оказывалось на полу. Отдышавшись, все еще чувствуя привкус желчи у себя на языке, девушка сплюнула и выбежала из дома, бросив рожок куда-то в сторону. Снег хрустел под ее ногами, глаза слезились. Она не обращала на это внимания. Она избавилась от тех, кто мог отобрать у нее ее счастье. Она знала, куда идти и что делать. Бежать. Оставаться здесь больше нельзя. Никто ее не понимает. Да ей никто и не нужен, пока рядом он. Она уже предвкушала то, как растворится в его руках. Ноги несли ее сами к нужному месту. Старому домишке на окарине города так и не нашли применения, но сносить руки тоже не доходили. Тяжело дыша, девушка распахнула тяжелые двери, впуская в помещение холодный ветер вперемешку со снегом и начала судорожно оглядываться по сторонам, вбегая вглубь дома. Добежав до главной комнаты, она завидела заветную фигуру, стоящую в центре, смотря на что-то в руках.       —Нам нужно уходить отсюда. — без любезностей начала Эдель. Медлить было нельзя, они могут быть здесь с минуты на минуту. — Они хотят разлучить нас, но я не позволю им. Я задержала их, но не думаю, что это продлится долго. Прошу, давай сбежим, они не достанут нас, они...       Что удивительно, она начала ощущать подступающую к горлу панику. Грудь словно сдавил самый узкий корсет, каждый вдох был целым испытанием и давался с огромным трудом. Она не помнит когда такое было в последний раз. Прервал этот порочный круг и не дал договорить знакомый голос. Он же и дал возможность сделать столь желанный вдох.       —Зачем же нам бежать? — прозвучал спокойный родной голос. — Думаю, я знаю, что мы можем сделать, чтоб прекратить это.       После этих слов он повернулся, в руках он вертел кинжал. Острый. Это не напугало, — она знала, что в безопасности с ним — но ввело в замешательство. Он хитро улыбнулся. Начал медленно подходить к ней, неспешно, словно карамель перетекает в кастрюле. Она смотрела на него с нескрываемым благоговением, но и вполне читаемым вопросом в глазах.       —Видишь ли, мадам Эдель, существует одно заклинание, которое может помочь нам. Оно есть на этом пергаменте. — он подошел к ней на расстоянии руки и протянул потрепанный на вид кусок пергамента. Развернув его, Эдель увидела текст, написанный латынью и черными чернилами. Она не могла перевести надпись, но это и не требовалось. Она могла прочитать, а если это способ наконец спокойно зажить с ним, то это все, что имеет значение. — Тебе нужно всего лишь прочить его вслух, сам я это уже сделал. Не хотел тратить на это время, поэтому все зависит от тебя.       Дважды говорить не было нужды. Бросив еще один влюбленный взгляд, она начала читать. Слова выходили легко, с правильным произношением. Они слетали с ее языка так, будто она знала их всегда, будто ради этого и была рождена. По началу все было в порядке. Но с каждым произнесенным словом, весь энтузиазм пропадал из женского голоса, становясь пустым и лишенным эмоций. Тяжесть скапливалась в конечностях, она ощущала, что ее плечи опускаются. Это было...Пусто. Она уверена, что должна что-то чувствовать по этому поводу: страх, удивление, испуг, что угодно. Она была пустой. ей было абсолютно плевать на то, что происходит. Она не могла остановиться читать, а может и не хотела. Она не уверена, не знает. Мужчина, стоящий перед ней, менялся. В глазах появлялся блеск. Зрачки расширялись вместе с глазными яблоками, наполняясь смесью сложных и не очень эмоций. Казалось, что он впервые за всю жизнь чувствовал что-то. Теперь Эдель понимала, почему ее родители были против. Почему все были. Она идиотка.              Когда она закончила читать, подняв глаза на него, он замер. Абсолютно неподвижно. Создавалось ощущение, что он не дышал, даже грудная клетка не двигалась. Вроде она должна что-то чувствовать по этому поводу. А может и нет. Кто знает. Моргнув, парень снова начал дышать. Изо рта вырвалось хриплое фырканье. Потом еще одно. Потом вышел надломленный и будто задыхающийся смешок. Он быстро перерос в истерический смех. Парень сгибался пополам, с такой силой он смеялся. Он трясся, словно кто-то рассказал ему самую смешную шутку в его жизни. После он закашлялся, сильно, сухо. Он начал кричать. Истошно. Эдель уверена, что стекла дрожали от силы его крика, а ближайшие птицы уже давно встрепенулись и полетели прочь. Спустя неопределенное количество времени, он прекратил. В гробовой тишине были слышны только его тяжелое дыхание и хрипы. Бросив на нее взгляд, он улыбнулся и потянулся к своему кинжалу. Ухватившись за рукоятку, он, не церемонясь, начал полосовать свое предплечье. Сильно, глубоко, часто. Спустя пару ударов, когда он уже почти лежал на полу, он направил лезвие себе в грудь и упал на него, нанизываясь на оружие. Кровь снова была повсюду. Он смеялся постоянно, пока смех не перерос в хрипы и вовсе не затих. Тишину можно было резать этим самым кинжалом. Простояв неподвижно еще пару минут, она огляделась и зацепилась взглядом за небольшое количество каких-то отрывков газет или чего-то подобного, бутылку с жидкостью (скорее всего керосин) и уже зажженную свечу. Предусмотрительный ублюдок. Спокойным шагом подойдя к нужным вещам, она сложила пергамент и положила в карман своего пальто. Взяв бутылку, она пропитала отрывки и раскидала их по периметру комнаты, иногда поливая дополнительно. Остатки вылила на тело и разбрызгала по полу. Взяв свечу, она подожгла последний отрывок, что быстро запылал, и положила на пол. Проделав то же самое с оставшимися, она кинула свечу в тело, что мгновенно вспыхнуло, обдавая жаром. Задерживаться здесь не имело смысла. Прогулочным шагом она вышла из здания и направилась вглубь леса, в противоположную сторону от города. Она слышала чьи-то крики, но ее это не волновало. Ноги сами вели ее куда-то. Она была не против.              Ее дыхание ни разу не сбилось. ***       В глазах мадам Эдель не было жизни.       Она не совсем помнила, что было после ритуала. После своеобразных похорон. Точнее, она не помнила ничего, кроме запаха гари. Ноги сами несли ее куда-то. Зачем? Она не знает. По какой причине она ушла? Она не знает. Она не знает ничего. Почему пошла именно в этом направлении, она не выбирала его сама, ее ноги великодушно сделали выбор за нее и ей не пришлось тратить свои нулевые силы на такой бред как выбор направления для бегства. Хотя, это было не совсем бегство. Бегство подразумевает бег. Она не бежала. Она шла. Зачем ей бежать, если никто не бежал за ней следом? До ее ушей доносились крики и топот ног где-то вдали, но все это явно не предназначалось для нее. А что для нее предназначалось? Ничего.              Она не чувствовала холода из-за снега, что хрустел под ее ногами и ветра, что резал ее щеки, словно лезвие ножа. Она не чувствовала голода из-за, предположительно, часов без еды. Она не чувствовала боли из-за веток и других неудобств леса, по которому шла. Она не чувствовала скорби из-за смерти человека, которого любила которым была одержима последние несколько месяцев. Она не чувствовала вины за то, что убила своих родителей, что всего лишь хотели ее обезопасить. Она не чувствовала ничего. Хотя, нет, кое-что она все-таки чувствовала. Она чувствовала пустоту внутри себя. Пустоту, что сжирала ее изнутри. Пустота поглощала все ее нутро. Она выжигала душу и подавляла все эмоции, что она, наверное, должна была испытывать. Она не уверена. Пустота забирала ее желание. Способность хотеть что-то.       Желания были чем-то, что раньше наполняло ее жизнь. Она хотела побывать в других странах, ведь в детстве читала много сказок о дальних королевствах. Она хотела чистой первой любви на всю жизнь. Тщательно выбирала свое окружение, ведь тот самый должен был быть достоит. Он бы добился ее, несмотря на ее холод. Иронично вышло, что ее первый был достоин сожжения и самоубийства. Желания казались ей чем-то значимым. Чем-то, что стоило времени. Раньше. Сейчас желания были чужды. Бессмысленная трата времени. Желания не стоили ничего. Всего лишь красивая обертка, чтоб отвлечься от бренного мира и жестокой реальности. Бред иными словами. ***       Избавиться от Пустоты было сложнее, чем предполагалось. Много ограничений. Слишком. Это должно случиться в Рождество. Это она поняла и без опытов. Все время, кроме Значимого дня, она чувствовала Ее. Но в Рождество... Она чувствовала. Это было ново, но не нуждалось в объяснениях. Она поняла это интуитивно. В Рождество она прекращала чувствовать Пустоту, что преследовала ее на протяжении остального времени, уступая место предвкушению. Это, пожалуй, самое сильное, что она испытывает. И единственное. Это должно случиться при согласии Избранного. Эдель пыталась заставить кого-то в рождество прочитать заклинание, но это было бесполезно, ведь люди просто крутили пальцем у виска и уходили. А иногда пугались. В любом из этих случаев она уходила из очередного города. Муторно и утомляюще. И, как вишенка на торте, это должен быть особый человек. Не просто же так человек, которому передается проклятие, зовется Избранным. Она пробовала с разными людьми. Все было в порядке, в Рождество, с согласия человека... Но ничего не происходило. Эмоции не возвращались, возвращалась только Она, а Избранник просто стоял с непониманием на лице. в такие моменты она просто уходила, не оставляя объяснений. Больше в неудачных городах она не появлялась.       Еще одна вещь, которую она уяснила спустя время — она не может умереть. С учетом такого количества условий, самым логичным было отпустить эту ситуацию и просто осесть на дно. Эдель и не хотела (она ничего не хотела) передавать Пустоту другому. Но внутри нее искрилась острая необходимость передать Ее. Она не могла ее игнорировать. В таком случае открывается другая опция — повтор судьбы ее первого избранника (она так и не узнала его имени, да и не хотела она ничего о нем знать), самоубийство. Но ее рука просто не поднималась что-либо сделать с собой. Она ничего не хотела. Не хотела и жить, но и прекращать свою судьбу тоже. Люди решаются на такой низкий поступок, когда не чувствуют желания жить. Не делают этого, когда ощущают тягу к жизни. У нее не было ни того, ни другого, ни желания прекращать свои страдания. Замкнутый круг. Оставалось смириться. И продолжать пытаться. Зачем? Она не знает, но кого это волнует? Никого.       Она путешествовала по миру. Постоянно меняла города, деревни, поселки. Она никогда не останавливалась на одном месте чаще, чем того требовала ситуация. Уходила либо после очередного неудачного Рождества, либо после того, как что-то подсказывало, что ей здесь делать больше нечего. Это был порочный круг, бессмысленная вереница постоянных однотипных действий, которые никогда не прекратятся. Это была бесконечная череда серых будний, которые начинались, протекали и заканчивались одинаково. Бесцветная реальность, которая ее окружала, была тошнотворной. Шли годы. Десятилетия. Это было словно мгновение, которое длилось бесконечно долго. Она отчетливо помнила каждое место, где останавливалась. Каждого, кого она хотела сделать Избранным. Это было скучно, бесцветно и смертельно длинно. Она ни разу не вспоминала о своем родном городе. Ее это и не волновало. Она просто двигалась дальше. Как и десятилетия назад. Только вперед. Больше некуда. ***       Она остановилась в этом городе около восьми лет назад. Это, пожалуй, самое длительное место ее проживания, где она останавливалась. Каждое Рождество проходило одинаково. Находила очередного человека, отводила его в свой небольшой деревянный дом, тот читал заклятие и, снова, ничего. Но что-то было по-другому. После очередной неудачи она не ушла. Не появлялось того ощущения, которое твердила, что про это место можно забыть. Наоборот, оно кричало, чтоб она осталась. И она осталась. Что-ж, это все еще разнообразие. Возможно, это место будет ее концом.       Из-за того, что она осталась, в городе пошли слухи. Много слухов. Кто-то говорил, что она на старости лет с ума сошла. Кто-то, что она ведьма. А в особо захудалых местах ходили слухи о ее маниакальных наклонностях. Это было смехотворно. Детей пугали ее именем (что удивительно, все продолжали называть ее Мадам Эдель). О ней ходили байки. Взрослые обходили стороной, подростки засматривались с интересом, который быстро переходил в осуждение или полное игнорирование (чертов юношеский максимализм), а дети и вовсе разбегались врозь при ее виде. После первого Рождества малышей перестали выпускать на улицу без взрослых и не разрешали далеко уходить. Это было смешно. Для любого, кто способен чувствовать, конечно же. Она не испытывала ничего, кроме Пустоты. Ей не было разницы до слухов, что ходили о ней, пока это не мешало поиску Избранного.       Не мешало.       Спустя восемь лет на одном месте она почти остепенилась. Она знала чуть ли не каждую душу здесь. Ни одна из них так и не подошла. Она все еще оставалась здесь. Даже сейчас, за неделю до Рождества, она прогуливалась по площади. Она до сих пор, что удивительно, не нашла никого для еще одной попытки. Нужды уйти она не ощущала, поэтому продолжала оставаться здесь. Она мысленно помечала возможных кандидатов, а кого-то и сразу исключая, когда что-то ударилось о ее ноги. Она лениво остановилась и медленно перевела свой взор вниз и увидела его. В ее груди разлилось знакомое ощущение, когда она находила максимально подходящего человека, но сейчас оно было сильнее. В разы сильнее. И что-то еще, что она пока не охарактеризовала. Она смотрела на ребенка, что смотрел на нее снизу верх, и она увидела его.       Свой шанс. ***       В глазах Лавриэля была жизнь.       Его смех был звонким, улыбка яркой, а глаза живыми. Мальчик был поцелован солнцем, как говорили родители и взрослые, что видели его. Блондинистые, почти золотые волосы вились с глубокого детства, так что мальчик всегда был кудрявым и пушистым, словно одуванчик. Загорелая, отливающая бронзой на солнце, кожа. Она буквально светилась от лучей, попадающих на нее. Или это светился мальчик изнутри. На носу, скулах и плечах была россыпь веснушек. Щечки отливали здоровым румянцем, присущем детям. Глаза были карие. Медовые. Янтарные. В зависимости от настроения и освещения, радужка Лавриэля постоянно менялась. Это завораживало. Мальчик был добродушным, всегда помогал родителям, гостям и ей. Улыбка, казалось, никогда не сходила с лица ребенка, а ямочки на лице только дополняли образ.       Мальчик был смышленым и очень любознательным. Он быстро схватывал информацию, впитывая знания, словно губка вода. И всегда задавал вопросы. Ему всегда было мало своих знаний, он хотел объяснения всему, что происходит вокруг. Родители, конечно, поначалу с энтузиазмом отвечали на вопросы своего сына, но после начинали уставать от нескончаемого потока любопытства их младшего ребенка и вскоре начинали отмахиваться от него, ссылаясь на то, что им нужно подготовить товар для завтрашней торговли. В эти моменты приходила она, спасая положение. Четырехлетнему Лавриэлю иногда казалось, что ее историям нет конца, а сама она знает ответ на любой вопрос. Нежная улыбка на ее лице всегда красила его день, а зеленые глаза светились счастьем, когда она смотрела на мальчика.       Его сестренка, на несколько лет старше, была самым ярким лучом солнца в его жизни. Ее нежные руки, что ерошили его непослушные кудряшки, ее мелодичный голос, который напевал ему колыбельную, когда он просыпался от кошмаров, и ее глаза, которые смотрели на него со всей нежностью этого мира. Каждое мгновение с ней было на вес золота и ему не нравилось, когда Милли надо было уходить за прилавок. Ему не нравилось, когда та уделяла ему меньше времени, даже если чуть-чуть. Ему не нравилось делиться его Милли. Иногда он даже дулся на нее. Почему это она предпочла сходить с подругами до библиотеки, играм с ним? Нечестно! Он говорил себе, что больше не будет с ней дружить, ведь она его обидела. Пусть дальше идет в свою библиотеку со своими подругами! И если он первым бежал к ней на руки, как только она перешагивала порог дома, то это он ее пожалел.       Он думал, что солнце никогда не заходит за линию горизонта. Когда он ложился спать — оно светило. Когда он просыпался — оно светило. Он думал, что солнце всегда светит ярко и отдает свое тепло Земле.       Он не знал, что существует такие вещи как закат и пасмурная погода.        ***       Когда он проснулся, на улице было пасмурно. Впервые он не ощутил, чтобы солнце не согревало. Оно было, оно светило, но оно не грело. Это было странно. И интересно. И непонятно. Он побежал вниз по ступенькам, чуть спотыкаясь, но, к счастью, не падая. Упасть было бы больно, остался бы синяк. Ему не нравились сиянки. Они были синими, иногда фиолетовыми и болели, если на них надавить. Практически залетев на кухню, где стояли родители, он подошел к маме и подергал ее за подол юбки.       —Мам, почему солнце такое? — взволнованно спросил еще чуть помятый мальчик ведь буквально только что вывалился из кровати.       —Какое такое, золотце? — уточнила женщина, повернувшись на голос сына и смотрела на след от подушки на его щеке. Точно только после кровати.       —Странное, — произнес мальчик, выжидающе смотря на маму. Почему она не понимает о чем он? Разве они с папой не видят сами? — Оно светит, но оно холодное. Оно не греет. Почему?       Мать посмотрела на сына и переглянулась с мужем. Проведя безмолвный разговор, она опустилась перед мальчиком, чтоб быть с ним на одном уровне, и села на пол, не заботясь о сохранности своей юбки, которая определенно будет пыльной, когда та встанет. Возможно стоит провести уборку. Мужчина по правую от нее руку налил в стакан воды и передал воды жене, а та, в свою очередь отдала сосуд ребенку. Подождав, пока тот отопьет, она поразмыслила над ответом. Надо же как-то шестилетнему ребенку объяснить причины изменения температуры и погоды в целом. Не всем взрослым такое можно объяснить, а тут ребенок.       —Риэль, милый, иногда солнце перестает греть на какой-то период времени, потому что оно уходит от нас, понимаешь? — аккуратно подбирая слова, произнесла женщина. — Солнцу нужно осветить и греть много-много мест, и иногда для этого нужно отходить от одного места и идти к другому. Поэтому оно перестает греть так, как грело раньше. А еще, так как у Солнца много-много работы, оно устает и начинает светить чуть тусклее. Понимаешь?       —Но потом, когда оно погреет остальных и отдохнет, оно вернется? Вернется же? — чуть ли не со слезами на глазах протараторил мальчик. Ему нравилось Солцне. Ему нравилось гулять днем, когда оно светит и нежится в его теплых лучах по утрам в кровати. Ему не хотелось, чтобы оно уходило от него.       —Да, конечно вернется. — сказала она и обняла сына. ***       На второй день было пасмурно. На третий тоже. И на четвертый. ***       На сорок третий день Солнце зашло. Лавриэль не знал, почему все вокруг говорили, что некие закаты это красиво. Ему не понравился закат. Темно, холодно и пусто. ***       На семьсот семьдесят третий день Лавриэль узнал, что существуют рассветы. ***       Проснувшись утром, восьмилетний мальчик лениво потянулся на кровати. В спине приятно хрустнуло, а чуть затекшие конечности после сна приобретали чувствительность. Спустив ноги с кровати, мальчик наскоро переодел свою ночную рубашку и поспешил вниз, на кухню, с которой уже шел запах маминой стряпни. Ему нравилась мамина еда. Она всегда была вкусной и теплой. Он даже съедал ту непонятную слизкую кашицу с комочками, от которой его воротит. Кто вообще придумал давать это детям? От одного только вида, что уж говорить про запах, воротит. Но когда мама хвалит его за храбрость и целует в лобик после того, как он героически проглатывает последнюю ложку этой отравы, он думает, что, возможно, оно того стоит.       Сбежав по ступенькам вниз, он бросил приветствие маме, стоящей около стола, что-то помешивая в кастрюле. На столе была тарелка с овсянкой (спасибо, что не то молочное нечто) и кружка с дымящимся чаем. Пахнет великолепно. Еда была, как всегда, вкуснейшей. После поцелуя от мамы и благодарности за завтрак ребенок умчался наверх, обратно в комнату, чтоб одеться окончательно и уже через пару минут выбежать из дома на встречу с друзьями — мальчишками из соседнего дома. Их родители частенько заглядывали в лавочку его семьи, и там они познакомились. Оставалась неделя до Рождества, они планировали погулять по главной площади, что уже сейчас пестрила разными украшениями и гирляндами из самодельных игрушек, что висели на прилавках. Предвкушение от скоро праздника так и переполняло детское тельце, буквально струясь сквозь поры в коже.       Дойдя до своих друзей, мальчики быстро и почти негласно от простой прогулки и рассматривания игрушек перешли на догонялки по всей площади. Им в спины летели разные слова: от негодования по поводу беспечности их родителей, которые не следят за своими детьми, до простого смеха. Грудь вздымалась от быстрого дыхания, щеки краснели от холода зимы, а ноги несли его вперед, пока сам он смотрел назад, высматривая знакомые макушки, чтоб в случае чего быстро ретироваться в сторону и не дать себя поймать. Но, возможно, не смотреть вперед полностью было не лучшей идеей, ведь уже через несколько метров он врезается в чьи-то ноги и падая назад. Это было больно. Останется синяк или даже два. Он не любит синяки. Он поднимается, бормоча извинения и смотрит вверх. И замирает. Сзади слышаться голоса его друзей, что вскоре затихают, когда они видят, перед кем стоят. Через мгновение они убегают вовсе. Но для Лавриэля мир будто остановился. Он не может отвести взгляд от этих зеленых глаз. Они были как у нее. Такие же зеленые.       Он слышал о мадам Эдель из разговоров родителей. Они переговаривались на кухне, думая, что он спит, но тот был на лестнице, где-то в тени. Они говорили много гадостей о ней. Он этого не совсем понимал.       <<Лавриэль, послушай, никогда не говори с мадам Эдель.>>       <<Лавриэль, мадам Эдель больна, ты не можешь с ней общаться.>>       <<Лавриэль, мадам Эдель нехороший человек. Пообещай маме, что не будешь с ней общаться или подходить к ней.>>       Он никогда не понимал, почему они так решили. Что такого могла сделать эта старушка, которая, по словам родителей, перебралась в их город спустя месяц, как он родился. Сам он с ней никогда не встречался. Но все, кого бы он не спросил, как один говорили, что она ненормальная и болеет, поэтому с ней нельзя контактировать, а то можно заразиться. Он не любил болеть. Когда он болел, вокруг становилось пасмурно. Холодно и пусто. Он не спорил, когда ему говорили не подходить к ней, но теперь он точно не понимает почему ему запрещали с ней видеться.       Рассветы Лавриэлю нравятся больше, чем закаты. ***       Лавриэль встречался с Милли с мадам Эдель каждый день. Они приходили в отдаленную часть парка, садились на скамейку и говорили. Он утолял свое детское любопытство и упивался ее обществом. Ее истории снова не заканчивались, и она находила ответ на любой его вопрос. Ему этого не хватало. Да, мама с папой все также отвечают на его вопросы, но не так, как это делала она. Он любил своих родителей также, как и раньше, но не так, как ее. И вот она снова в его жизни. Когда ему было шесть мама сказала, что солнце возвращается, когда получает достаточно отдыха. Она отдохнула. И вернулась. Правда, слегка изменилась. Кожа не такая яркая, как раньше. И глаза не смотрят также нежно, как раньше. Но, он полагает, это так возраст работает. Ему, конечно, только восемь, но он уже понимает насколько сложно быть взрослым. И не представляет насколько сложно быть ею.       В канун Рождества она пригласила его к себе. Он хотел бы отметить праздник с родителями, ведь они пообещали пойти на ярмарку вечером, но провести время с мадам Эдель с Милли хотелось больше. Поэтому как только выдался момент, он тайком потерялся в толпе и побежал к ее дому. Она недавно показала ему его и как до него дойти. Он запомнил. У него хорошая память. Он гордился своей памятью. Путаясь под ногами взрослых мальчик выбрался из толпы и направился к дому. Он был небольшим, но, на удивление, вполне уютным. А он раньше боялся таких мест. Но тут есть она, так что это не будет так страшно, да? Заходя в комнату, его взгляд скользнул по убранству зала. Небольшая комнатка, на столике были пара бутылок с чем-то прозрачным. Папа иногда пьет это. Напоминает воду, но ему попробовать не дали. Жадины. Также была свечка и какие-то листочки. А рядом стояла та, ради которой он сюда пришел. Он любил ее и наслаждался ее красотой, пока она не повернулась к нему.       Она предложила проиграть в игру. Немного странную игру. Нужно прочитать стишок, который она ему даст, а потом он получит подарок, и они пойдут гулять. А еще она сказала, что это подарит ей улыбку. Он давно не видел ее улыбки. Он хотел снова увидеть ее улыбку. Какая ему разница до того, что это за подарок, что за игра и что они пойдут делать после, если его Милли улыбнется? Он сделает все для ее улыбки. Он радостно соглашается и чуть ли не выхватывает протянутый ему кусок бумаги. Странной бумаги. Но знакомой. Мама говорила, что оно называется как-то на пер. Сложное слово. Зачем он, если есть обычная бумага? Он не знал. Когда он спросил ему сказали, что на нем пишут что-то важное. Если Милли дает ему стишок на пер..пермагн... на очень важной особой бумаге, то он вложит всю интонацию в этот стишок.       Взглянув на строки, он сначала удивился. Что это за язык? Он такого не знал. Когда он спросил об этом Милли, она сказала, что ему надо просто начать читать. Он так и сделал.       Что-то начало происходить.       Он не совсем понял что именно. Улыбка сходила с лица, все его лицо будто бы становилось слишком тяжелым, чтобы двигать им. Энтузиазм пропадал. Как и другие эмоции. Это было... Пусто. Он ничего не испытывал по этому поводу. Какая ему разница что с ним. Впервые он не хотел спросить почему. Ему было все-равно. Он просто продолжал читать то, что было написано. Интонация также исчезала из детского голоса. Когда он закончил, то замолчал и посмотрел на мадам Эдель. Она улыбалась. Слегка безумно. Возможно, он должен испугаться. Но должен не означает обязан. Еще раз оглядев комнату он замечает бутылку керосина рядом с алкоголем. Теперь он понял, что надо сделать. Он без слов берет пару листов, смачивая их в керосине, и разбрасывает их по комнате. Потом разливает остатки керосина. Берет свечу и отходит к выходу из комнаты. Мадам Эдель смотрит на него, все также улыбаясь, с полупустой бутылкой алкоголя. Сама она мокрая от спирта на ней. Половина, предполагает он, уже в ней. И, скорее всего, не только алкоголь, ведь вскоре она падает на пол, закрыв глаза, с той же улыбкой на лице. Он бросает свечку и все помещение вспыхивает. Немного постояв он разворачивается и уходит. Они не сказали друг другу ни слова. Выходя из горящего дома, мальчик не обернулся.       —С Рождеством, мадам Эдель. — сказал он на фоне света с пустотой в глазах.