🤍

      Дверь в кабинет с грохотом распахнулась от резкого толчка ноги. Гермиона, пошатываясь под немыслимой тяжестью громоздкой башни из коробок, ввалилась внутрь. Груз возвышался над головой, начисто перекрывая обзор, но она, будто ведомая внутренним радаром, безошибочно прошагала к длинному рабочему столу. С глухим стуком водрузив ношу на столешницу, она тяжело выдохнула, уперлась кулаками в поясницу и, выгнув дугой затекшую спину, потянулась, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение усталости.       — Уф! Они куда тяжелее, чем выглядят.       — В таком случае, возможно, благоразумнее было оставить это хозяйство на складе, — раздался сухой, отчеканенный голос с противоположного конца комнаты. — Вместо того чтобы захламлять наше рабочее пространство и подвергать риску позвонки ради чего-то столь же бессмысленного, сколь и раздражающего.       — Ни за что. Может, мы и обречены коротать дни в подземелье, но здесь будет светло и празднично — даже если мне придется положить на это жизнь, — парировала она, обернувшись, чтобы бросить вызов своему персональному Гринчу.       Северус Снейп неспешно выплыл из полумрака своего кабинета, непринужденно прислонившись к косяку. Скрестив руки на груди, он приподнял бровь, его взгляд был красноречивее любых слов.       — Я не шучу, Северус. В Отделе тайн будет не менее празднично, чем в остальном министерстве. Даже если мне придется развешивать гирлянды собственноручно. И… — она решительно ткнула пальцем в его сторону, — держись подальше от моих украшений. Никакого саботажа. Ясно? До Рождества — считаные дни. Уверена, ты как-нибудь переживешь это испытание.       — Прошу прощения за мой недостаточный оптимизм, — отозвался он, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки. — Кто знает, какие тёмные инстинкты могут пробудиться во мне под влиянием этой… праздничной лихорадки. Полагаю, для всеобщей безопасности мне следует уединиться в лаборатории.       Гермиона в ответ высунула язык. Снейп лишь усмехнулся — коротко, почти беззвучно — и, не произнеся больше ни слова, скрылся в своем кабинете, мягко притворив дверь. Махнув рукой на его предсказуемый нонконформизм, она принялась распаковывать коробки.       Одна за другой на свет появлялись пушистые гирлянды, свертки мишуры, хрупкие стеклянные шары. Она развешивала их вдоль карнизов и дверных проёмов, а лёгкий взмах палочки заставлял крошечные лампочки вспыхивать тёплым, живым светом. Какое благо — не иметь дела с удлинителями, — мелькнуло в голове, и на мгновение перед глазами встал отец, вечно копошившийся у ёлки с проводкой. Воспоминание сдавило горло знакомой, сладкой горечью, но она глубоко вдохнула, заставила губы растянуться в почти беззаботную улыбку и включила музыку.       Сорок пять минут, полторы чашки обжигающего какао, два имбирных печенья и короткое, дурашливое караоке под «Белое Рождество» — и общая зона Лаборатории экспериментальных зелий, неофициально именуемая просто «Лабораторией», преобразилась.       Мягкое, калейдоскопическое сияние огней заливало стены и потолок. По краям рабочих столов и полок с ингредиентами извивались змейки красно-золотой мишуры. На зачарованных окнах, изображавших зимний пейзаж, поселились пушистые венки, а в уютном исследовательском уголке на креслах появились вязаные подушки с оленями.       Яркие пуансеттии украсили подоконники, хоровод бумажных снежинок медленно кружил под потолком, ряд деревянных щелкунчиков бессменно стоял на страже полок, а в стеклянных шарах без конца завивался магический снег. Украшений было много — возможно, даже слишком — и именно это безудержное изобилие окончательно удовлетворило Гермиону.       Она проводила в этом подземном лабиринте почти всё своё время, и в этом году, чёрт возьми, она хотела устроить себе праздник! После разрыва с Роном каждое предрождественское время давалось ей с трудом. Родители в Австралии, не помнящие о её существовании… Раньше спасением была суета и тепло «Норы», но когда и эта дверь закрылась, она оставалась наедине с тишиной своей крошечной квартиры. Раз уж она всё равно живёт здесь больше, чем дома, почему бы не превратить это место в настоящий праздничный уголок?       Пространство было тесновато, и повсюду ещё громоздились коробки с её личными вещами, до которых всё не доходили руки. Мысль тащить всё это домой вызывала лишь утомление. Решив, что разберётся позже, она отложила эту мысль. Однако её размышления внезапно прервал Снейп, вышедший из своего логова.       В последнее время это происходило всё чаще — стоило увидеть его, как сердце начинало бешено колотиться, во рту предательски пересыхало, а ладони становились холодными и влажными. Она злилась на эту неуправляемую физиологию. Когда же она, наконец, возьмёт себя в руки?       Но сейчас, наблюдая, как он замер у порога, медленным, оценивающим взглядом окидывая преображенное помещение, Гермиона не могла винить себя. Разве можно было остаться равнодушной, когда Северус Снейп представал в таком виде?       Да, он по-прежнему был высок и строен, но за десять лет, прошедших после войны, он обрел ту сбалансированную физическую форму, что стирала с его облика следы былой изможденности. Он выглядел здоровее, крепче, чем в её памяти о шестом курсе. Белоснежная рубашка, сшитая на заказ, идеально облегала торс, а аккуратно подвёрнутые до локтей манжеты открывали жилистые, сильные предплечья с тонкими серебряными шрамами. И сидела так безупречно, что создавалось впечатление, будто он ничуть не уступал в мускулистости своим более крепким ровесникам.       Кожаная кобура с волшебной палочкой, небрежно пристёгнутая поверх тонкой ткани рубашки, лишь подчёркивала военную выправку и добавляла образу опасноватой практичности. Этот же эффект довершали безупречно сидящие чёрные брюки, мягко обрисовывавшие бёдра.       Его тёмные волосы, давно утратившие былую сальность, были тщательно зачёсаны назад и собраны в низкий, аккуратный узел, в котором уже пробивалась первая седина. Очки в тонкой металлической оправе, недавно вошедшие в его обиход, придавали резким чертам лица неожиданную интеллигентность и какую-то притягательную загадочность.       Как тут сохранить хоть каплю самообладания? Перед таким воплощением соблазна. Её положение и впрямь казалось безнадёжным.       Он медленно поднял один из стеклянных шаров — тот самый, что её мама купила в парижской лавке в тот счастливый, далёкий год.       — Похоже, ты решила устроить в нашем кабинете филиал рождественской ярмарки, — прозвучало в тишине, и в его бархатном голосе явственно сквозила насмешка.       — Да-да, знаю. Полнейшая безвкусица, — отрезала она, делая шаг навстречу. — Так что давай, выскажись и покончим с этим. Я требую мораторий на язвительные комментарии по поводу декора до конца праздников.       — Я лишь отмечу, что некоторые элементы ставят под сомнение безопасность рабочего пространства, — парировал он, водя пальцем по стеклянной сфере и наблюдая, как внутри кружится искусственный снег.       — О, да брось. Они расставлены с соблюдением всех мыслимых дистанций. К тому же, ты же прекрасно знаешь, что мы в тупике. Застряли. Единственный выход — углубиться в исследования. Я написала Виктору насчёт возможности изучить библиотеку Дурмстранга, но вряд ли он ответит до конца каникул. Новых испытаний до Рождества точно не предвидится, так что этот аргумент не принимается, — она вызывающе выпятила подбородок, плотнее скрестив руки на груди.       Его губы чуть сжались, образовав тонкую, неодобрительную линию.       — Будь я извещён о твоих планах относительно Дурмстранга, я бы избавил тебя от напрасных хлопот. Их библиотека не даст нам ничего нового. В порыве запоздалого раскаяния и демонстрации лояльности они уничтожили добрую половину собрания после падения Риддла. Всё, что могло представлять для нас интерес, обратилось в пепел. Библиотека Хогвартса, которую мы уже прошерстили вдоль и поперёк, куда ценнее, — он позволил себе короткую, сухую усмешку. — Впрочем, не сомневаюсь, что приглашение мистеру Краму «изучить архивы» уже летит к нему почтовой совой.       Гермиона лишь фыркнула:       — Весьма сомнительно, поскольку приглашение было отправлено в школу, а его там уже нет. Он укатил в Америку представляться родителям невесты. Но… это правда насчёт библиотеки? Умоляю, скажи, что ты просто шутишь.       — К сожалению, это чистая правда, — его плечи под тяжестью этого знания едва заметно опустились, и в глубине чёрных глаз мелькнула тень подлинной, немой скорби.       О, он тоже оплакивал книги. Почему этот факт сжал её сердце такой острой, почти болезненной нежностью? Дурмстранг славился одной из величайших в мире коллекций текстов по тёмной магии. Школа никогда открыто не поддерживала Риддла — в этом не было нужды. Многие полагали, что они лишь выжидали, когда его империя докатится до их порогов. После Финальной битвы Дурмстранг оказался в эпицентре чудовищного пиар-кризиса. Им был нужен громкий, эффектный жест. И, согласно отчётам, они предали огню все тёмные гримуары и артефакты без разбора.       Теперь Северус смотрел в пространство с отстранённой, аналитической задумчивостью.       — Интересно, скольким экземплярам удалось избежать своей участи? — его взгляд, тяжёлый и проницательный, вновь вернулся к ней. — Каковы реальные полномочия Крама? Смог бы он выяснить, сохранилось ли что-то?       — Не уверена, но я обязательно это выясню. Просто не могу в это поверить! Все эти бесценные фолианты… А если ответ, который мы ищем, сгорел в том самом пожаре? Их показное рвение могло уничтожить ключ к исцелению! И всё ради чего? Ради благопристойной репутации? Само знание — не зло, зло в его применении. Как они могли этого не понять? — её голос, начавшийся громким, праведным гневом, к концу фразы сломался, превратившись в сдавленное, обиженное хныканье.       Руки, ещё мгновение назад скрещённые в защитном жесте, теперь бессильно обвисли, а потом сжались в локтях, будто в попытке обнять и утешить саму себя.       И тут произошло нечто неожиданное: Северус выглядел… смущённым. Лёгкая, едва уловимая растерянность мелькнула в его обычно непроницаемом выражении. Это было так на него непохоже — проявлять какую-либо эмоцию, кроме холодного раздражения или язвительного превосходства.       — Возможно, Крам всё же преподнесёт нам сюрприз и отыщет тайник с книгами об оборотнях. Это было бы подлинным рождественским чудом. Ты можешь загадать его, — он сделал паузу, а затем медленно, почти театрально, обвёл рукой всё сверкающее и мишуристое пространство лаборатории. — Но в обмен я потребую, чтобы всё это… бесследно исчезло.       Гермиона опустила руки, и на её лице отразилось немое, оскорблённое изумление.       — Да как ты смеешь! Я вложила в это столько времени и сил!..       — Сил, которые можно было бы направить на что-то более осмысленное. Даже Г.А.В.Н.Э. принесло бы куда больше пользы, чем вся эта мишура.       — Да почему тебя это вообще волнует?! — выдохнула она, и слова вырвались наружу свистящим, обжигающим шёпотом. — Это нравится мне. Я делала это для себя. Тебе-то до этого ровным счётом никакого дела нет!       — От этого у меня начинает болеть голова.       Гермиона призвала одно из обезболивающих зелий из расшитой бисером сумочки, оставленной на её рабочем столе. За дверью послышался лёгкий звон стекла, и в следующее мгновение флакон, описав плавную дугу, вплыл в комнату. Он завис в воздухе, а затем аккуратно скользнул в уже протянутую ладонь Северуса.       Уголок его рта дрогнул в едва уловимой, но безошибочно узнаваемой ухмылке.       — Пять баллов.       — Скряга!       Снейп запрокинул голову и осушил флакон. Поставив пустой сосуд на ближайшую полку, он снял с крючка у двери свою длинную чёрную мантию и небрежно, одним взмахом, накинул её на плечи.       — Ты призвала его из соседней комнаты. У тебя было предостаточно времени, чтобы среагировать безупречно — и ты это знаешь, — произнёс он, поправляя складки ткани. — Слишком поздно и слишком… шумно. Я удаляюсь. До завтра, Грейнджер.       Затем он вышел, оставив её одну в наполненной мерцающими огнями тишине. Однако на её губах расцвела не смущённая, а решительная, почти торжествующая улыбка — она уже точно знала, что сделает с оставшимися украшениями. ***       На следующее утро Гермиона явилась на работу намеренно рано — её распирало от нетерпения увидеть его реакцию на сюрприз, ожидавший в личном кабинете. Устроившись за своим столом с чашкой чая, она внезапно почувствовала, как кто-то пересекает защитные чары у главного входа в лабораторный комплекс. По её лицу скользнула лёгкая, хитрая улыбка. Он тоже пришёл раньше обычного. Возможно, чтобы успеть разобрать её вчерашние творения до её прихода. Она затаила дыхание, прислушиваясь к шагам, и, едва услышав щелчок открывающегося замка его кабинета, не смогла сдержать тихого смешка. Выждав пару драгоценных секунд, она бесшумно выскользнула в общую зону.       Теперь она сидела в кресле, будто на углях, нервно разглаживая идеальные складки своей серой юбки-карандаш и поправляя манжеты кремовой шёлковой блузки. Пальцы снова и снова пытались пригладить непослушные пряди, выбившиеся из тугого пучка, но вскоре она сдалась, признав усилия тщетными. Задержав дыхание, она невольно заёрзала на месте и прикусила нижнюю губу. Почему он не выходит? Неужели не заметил? Или, что более вероятно, заперся там, сдерживая приступ ярости, который она так надеялась увидеть?       К её глубочайшему облегщению и тайному восторгу, он всё же не смог одержать верх. Дверь в его кабинет с силой распахнулась, и он буквально вылетел оттуда, по всей видимости, намереваясь немедленно призвать её к ответу. Однако, увидев её стоящей прямо напротив с безмятежным видом, руками, упёртыми в боки, и самой самодовольной ухмылкой, он замер как вкопанный.       — Грейнджер! — его голос прозвучал низко и опасно.       — О, доброе утро, Северус. Ты сегодня рано.       — Что ты сделала с моим кабинетом?       — Думаю, это говорит само за себя. Я просто… добавила немного праздничного настроения в нашу суровую рабочую атмосферу, — она озарила его сияющей, победной улыбкой.       Северус возвёл очи горе.       — Моё настроение было бы куда праздничнее, если бы в моём личном пространстве сохранился хоть намёк на порядок и строгость. Сочти это своим рождественским подарком мне — и немедленно исправь, — он нетерпеливо махнул рукой в сторону открытой двери. Из-за его плеча были отчётливо видны сияющие гирлянды, строгий красно-золотой щелкунчик в полный рост и верхушка изящной миниатюрной ёлки, водружённой на его обычно пустой боковой столик.       — Боюсь, это исключено. В этом году мы празднуем — это окончательно и бесповоротно. Но если это хоть как-то смягчит твои душевные муки… я принесла кофе, — протянула она ему высокую фарфоровую чашку с паром.       Он взял её с явным недоверием, скептически заглянул внутрь и лишь затем сделал осторожный глоток. Выражение его лица — смесь удивления, отвращения и невольного интереса — заставило её рассмеяться.       — Ну, почти кофе. Это мокко с мятой. С мятным сиропом, тёртым шоколадом и чисто символическим присутствием кофеина. Оно настолько приторно-отвратительно, что каким-то чудом становится сносным.       — Твоё определение «сносного» структурно порочно, — отрезал он, но сделал ещё один глоток. — Эта приторная мерзость никак не компенсирует тот визуальный кошмар, в который ты превратила мой кабинет. Исправь ситуацию, Грейнджер.       — Только после Рождества. Придётся потерпеть всего несколько дней — мы всё равно не будем здесь в сам праздник.       — Тогда избавлюсь от этого самостоятельно, — проворчал он, резко развернулся на каблуках и снова скрылся в своём кабинете, на этот раз хлопнув дверью с такой силой, что дрогнули полки. Фарфоровую чашку, впрочем, прихватил с собой.       Остаток дня прошёл на удивление мирно. Гермиона с неожиданным рвением накинулась на ворох отчётов и документов, которые обычно откладывала на потом. Поскольку их текущие эксперименты зашли в глухой тупик, а до праздников оставалось всего два рабочих дня, она с лёгким сердцем погрузилась в завершение годовых дел. Выключив радио, целый день наигрывавшее рождественские гимны, она накинула пальто и собралась уходить. В голове мелькнули мысли о некупленных подарках — список был невелик, но сегодня она не испытывала к ним энтузиазма. Проходя мимо всё ещё наглухо закрытой двери кабинета Северуса, она с лёгким уколом осознала, что единственный подарок, который она подготовила со всей тщательностью, был предназначен именно ему. На поиски ушло несколько недель, но она была уверена в своём выборе: шарф и перчатки из тончайшей кашемировой шерсти цвета древесного угля, невероятно мягкие на ощупь. Во время вязки она наложила на каждую петлю едва уловимые, но стойкие согревающие чары.       Она чувствовала лёгкое разочарование, хотя и не удивление, тем, что Северус просидел в своей берлоге весь день. Вероятно, он кипел от бессильной злости, разгадывая, как ей удалось заблокировать его попытки вернуть кабинет в первозданный вид. Разгадка была куда проще, чем он мог предположить: она просто договорилась с одной очаровательной волшебницей из Отдела магического обеспечения, чтобы та наложила временные защитные чары исключительно на интерьер его кабинета. Гермиона никогда не стеснялась использовать своё влияние и связи, когда цель того стоила. А фея из обеспечения была так позабавлена этой безобидной проделкой с участием самого грозного Северуса Снейпа, что, кажется, готова была помочь и просто так, из любви к искусству.       Гермионе невольно казалось, что в самой своей глубине он ощущал какую-то смутную, скрытую причастность к празднику, пусть даже вопреки собственной воле. Возможно, именно это и удерживало его целый день в кабинете, размышляла она, пока волшебный лифт бесшумно уносил её наверх. Возможно, ему просто не хотелось демонстрировать своё мрачное недовольство на обозрение, и он предпочёл укрыться в той самой «праздничной пещере», которую она для него создала. Она надеялась, что на этом всё и завершится, но в то же время с щемящим нетерпением ждала их завтрашней встречи.       Может, стоит принести печенье? ***       На следующий день Гермиона действительно принесла печенье — целую гору, домашнего и фабричного, аккуратно разложенного на широком деревянном подносе. Однако, переступив порог их общего пространства, она так и застыла на месте, едва не выронив свою ношу. Он сидел в её любимом кресле у камина, совершенно расслабленный, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. В его руке покоилась чашка с дымящимся содержимым. Заметив её оцепенение, он лишь слегка пошевелил пальцами свободной руки, и поднос плавно всплыл в воздух, избежав падения, чтобы мягко опуститься на верстак рядом.       — Что ты натворил? — выдохнула она, всеми силами стараясь, чтобы в голосе звучало лишь лёгкое раздражение, а не тот шквал совершенно неуместных чувств, что поднялся у неё внутри. Последнее, чего ей хотелось, — чтобы он уловил малейшую ноту восхищения. Его самодовольство стало бы и вовсе невыносимым.       — Ну же, Грейнджер. Это как минимум на восемь баллов. Я же спас твои кулинарные шедевры от неминуемой гибели, — парировал он, и в уголках его глаз заплясали чёртики.       — Поднос зачарован против опрокидывания, так что печенье и без твоего рыцарского жеста осталось бы целым, — отрезала она, скрестив руки на груди. — Ладно, пять баллов, мой большой капризный малыш, — буркнула она, закатывая глаза. — А теперь скажи мне, что, чёрт возьми, ты сделал с моими украшениями?       — Пространство, как ты не устаёшь напоминать, общее. Я счёл справедливым внести и свой… творческий вклад, — произнёс он, и на его губах расцвела ухмылка.       Гермиона фыркнула с нескрываемым раздражением:       — Вклад? Ты их испортил!       — Напротив. Я их… усовершенствовал.       — Ты перекрасил всё в зелёный! Один сплошной зелёный!       — Цвет праздника, роста и, если на то пошло, моего факультета, — невозмутимо заметил он. — Куда более элегантный выбор, нежели тот хаотичный карнавал, что ты устроила.       — Ты когда-нибудь слышал, что хорошего может быть слишком много?       — Поразительно, как ты, отрицая эту концепцию, умудрилась уставить кабинет таким количеством мишуры, что её хватило бы на все этажи.       — Значит, всё-таки признаёшь, что мои украшения изначально были красивыми! — воскликнула она, ухватившись за его слова.       — Теперь они стали гораздо красивее, — парировал он, отламывая изящный кусочек песочного печенья, будто ставя в споре жирную точку.       — Это вещи из моего дома, Северус, — голос её понизился до опасного шёпота. — Так что тебе лучше позаботиться о том, чтобы вернуть всё, как было.       — Я лишь следую твоему же призыву к «активному межличностному сотрудничеству», — произнёс он с убийственной невозмутимостью, намеренно цитируя пафосные слова из её вступительной речи шестилетней давности, произнесённой в их первый совместный рабочий день.       — Ты невыносим! — выпалила она и, круто развернувшись, направилась в свой кабинет, нарочито громко хлопнув дверью.       Лишь тогда, через щель, она заметила, что общая зона теперь действительно дышала холодной, почти воинственной элегантностью, будучи заполнена зелёными и серебряными акцентами.       Сосредоточиться на работе не удавалось. Делать было нечего, а мысли путались и метались. Нужно было мстить — оставить всё как есть она не могла. И ей отчаянно хотелось вернуть украшениям их прежний, тёплый и немного наивный вид — ведь многие из них хранили память её детства. Она бесцельно ходила по кабинету, бралась за книгу, потом за вязание, но в конце концов сдалась. Вернувшись в общую зону, она решила хотя бы попытаться вернуть всё на свои места.       Гермиона проработала в тишине минут десять, не добившись ни малейшего успеха — его чары держались намертво, — когда вдруг почувствовала знакомое лёгкое покалывание в затылке. Обернувшись, она увидела его: он снова стоял в дверном проёме, непринуждённо прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. На его лице играла та самая довольная ухмылка. Неужели ему больше нечем заняться? Или он просто не в состоянии стоять иначе, кроме как изображая эту томную небрежность? Он казался до мелочей осознающим впечатление от своего высокого, подтянутого силуэта, который теперь, как она понимала, намеренно выставлял на показ, наблюдая за её тщетными попытками.       — Должен признать, я ожидал, что к этому моменту ты добьёшься хоть какого-то прогресса, — прозвучало в тишине, и в его бархатном голосе явственно звенела потеха.       В ответ она лишь метнула в него яростный, полный ненависти взгляд и снова ретировалась за свою дверь.       Позже, дождавшись, когда он уйдёт в свою берлогу с очередной чашкой послеобеденного чая, она решила повторить попытку. Бесшумно приоткрыв дверь, она крадущейся походкой сделала пару шагов в общую зону — и тут же из-за его двери донёсся низкий, приглушённый смешок. Она замерла, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец досады и смущения.       — Прямо не верится, что тебе удавалось так успешно шнырять по коридорам Хогвартса. Скрытность, видимо, не твоя сильная сторона.       — О, да заткнись ты.       — Какая убийственная острота ума. Прямо дух захватывает.       — Я просто хочу вернуть свои вещи!       — Ну конечно, моя дорогая, — снисходительно проронил он, жестом приглашая её продолжать, будто даруя высочайшее позволение.       — Ты… ты просто прелесть! — выдавила она из себя и, в третий раз за день, с грохотом захлопнула за собой дверь.       И лишь поздним вечером, уже собираясь уходить и напевая под тихую рождественскую мелодию из радио, её осенило. Широкая, откровенно озорная улыбка медленно растянула её губы. Она точно знала, как поставить его на место. ***       На следующее утро Гермиона пребывала в превосходном расположении духа: впереди была всего лишь половина рабочего дня, а затем — большая рождественская вечеринка в министерстве. Она с нетерпением ждала момента, когда сможет вручить Северусу его подарок, и даже предусмотрительно положила в сумку пучок омелы от Уизли — на случай, если позже решится на что-то более смелое. На ней была надета её самая праздничная юбка-карандаш из чёрной шерсти с алой и изумрудной клеткой, а поверх — нелепый и безумно любимый рождественский джемпер, подаренный близнецами: по его полю носился Санта верхом на драконе, который изрыгал из пасти струйки красного и зелёного пламени.       Правда, до праздника ей предстояло пережить несколько часов в сладком и тревожном предвкушении собственной мелодической мести. Оставив сумку в кабинете, она возилась с чайником на крохотной лабораторной кухне, когда в дверном проёме возник Северус. Изо всех сил стараясь сохранить обычную непринуждённость, она чувствовала, как её выдаёт каждый нерв: и волнение от предстоящей проделки, и нарастающая неловкость от его молчаливого, оценивающего присутствия. Судя по тому долгому, проницательному взгляду, который он удостоил её, попытка выглядеть безмятежно провалилась с оглушительным треском. А может, всему виной был её джемпер.       Она выдержала паузу, давая ему убаюкивающее чувство ложной безопасности, а затем приступила к исполнению плана. Вернувшись в свои смежные кабинеты, Гермиона на всякий случай щёлкнула замком и наложила дополнительные защитные чары, после чего извлекла из сумки старый, добрый проигрыватель и пластинку в потрёпанном конверте. Она сомневалась, что современная электроника выдержит плотное магическое поле Отдела Тайн, где сама атмосфера была пропитана древними чарами.       С драматической тщательностью она установила иглу, плавным взмахом палочки привела диск во вращение и наложила заклинание вечного повтора. Мощный, бархатный бас Терла Рейвенскрофта заполнил пространство, выпевая каждую язвительную строчку её любимой праздничной песни: «You’re a Mean One, Mr. Grinch» . Она поставила динамик вплотную к стене, разделявшей их кабинеты, и выкрутила регулятор громкости до упора. С торжествующей улыбкой надела наушники — специальные, с усиленной защитой от шума, которые Невилл прислал ей накануне, — те самые, что они использовали в теплицах при работе с мандрагорами, — и сделала вид, что погрузилась в работу.       Не прошло и секунды после первых аккордов, как в её дверь раздался грохочущий, неистовый стук. Разумеется, она ничего не слышала, но чары на двери содрогнулись от ударов. Гермиона лишь улыбнулась про себя, довольная, и бросила взгляд на стопку нетронутых отчётов. Она не торопилась реагировать. Фактически, игнорировала его целый час, несмотря на пять отчётливо различимых вибраций — попыток взломать или рассеять её защиту — и бессчётное количество раз, когда она сама, пританцовывая на стуле, напевала эту песню про себя.       В конце концов попытки взломать дверь прекратились. Она почувствовала себя победительницей и, отбросив сомнения, решила выйти, чтобы заварить свежего чая, надеясь встретить его и насладиться плодами своей победы. Однако Северус так и не появился. Наушники начали невыносимо давить на уши, а мысль выключить музыку становилась всё соблазнительнее. Но сдаться сейчас, проявить милосердие, было бы стратегической ошибкой, а она не могла себе этого позволить. Она осталась верна своему решению.       Ровно в час дня их рабочий день официально завершился, и началось время вечеринки. Гермиона остановила проигрыватель, оборвав песню на строчке про улыбку Гринча, «кишащую термитами», и с облегчением скинула наушники. Уши гудели, а в тишине, которая внезапно наступила, она почувствовала странную, почти физическую пустоту.       С подарком для Северуса в руках она вышла в общую зону, полностью ожидая, что он выскочит из своего кабинета, подобно разъярённой тени, и обрушит на неё шквал сарказма и обвинений.       Но дверь оставалась недвижимой.       Гермиона подождала ещё. Может, он чем-то занят?       Минуты тянулись мучительно медленно. Он не мог просто уйти, не сказав ни слова? Даже в наушниках она должна была почувствовать, как он проходит через общие чары у входа.       Спустя полчаса её начало разъедать беспокойство. Она забегала по комнате, как загнанный зверёк. Когда стрелки часов приблизились к двум, терпение лопнуло. Она резко взмахнула палочкой:       — Hominum Revelio.       Он всё ещё был там.       — Северус? — она постучала в дверь, сначала легко, потом настойчивее.       Тишина.       — Северус, я знаю, что ты там. Уже второй час, вечеринка началась шестьдесят минут назад. Вся работа может подождать до нового года.       Молчание.       — Надеюсь, я не довела тебя до того, что ты проткнул себе барабанные перепонки пером. Может, выйдешь и как следует отчитаешь меня?       Ответом была лишь гробовая тишина.       Раздражённая, но уже по-настоящему встревоженная, она решила, что он затеял игру на выдержку. Что ж, она была готова играть. Даже если это означало пропустить вечеринку. Устроившись в кресле для чтения, она достала книгу. Она знала его упрямство, но была уверена, что в искусстве выжидания он ей не ровня.       Спустя пару часов, разрываясь между обидой и нарастающей тревогой, она снова подошла к его двери. И тут её осенило. Какая же она дура! Конечно, он был зол. И, конечно, он прятался. Он знал, что она никуда не ушла — так же, как и она знала, что он здесь. Он почувствовал бы её уход.       На мгновение задумавшись, она полезла в сумку, вытащила оттуда пучок омелы и с лёгким взмахом палочки отправила его кверху. Растение изящно прикрепилось к верхнему косяку его двери, безобидно покачиваясь, словно в ожидании своей первой жертвы. На семь баллов из десяти, — мысленно оценила она этот ход.       Затем она разыграла целый спектакль: с шумом собрала вещи, громко вздохнула, демонстративно застучала каблуками по полу, направляясь к выходу, будто окончательно махнув рукой на эту нелепую ситуацию. Она открыла главную дверь, сделала шаг вперёд, почувствовала знакомое покалывание от охранных чар, мгновенно отступила назад и с силой захлопнула дверь. Теперь она стояла неподвижно, затаив дыхание, ожидая, когда же он, наконец, решится показаться.       Когда Северус, наконец, вышел из своего кабинета, она не смогла сдержать резкого, испуганного вздоха. Он выглядел ужасно — нет, привлекательность никуда не делась, но была теперь оттенена чем-то глубоко измождённым. Его глаза, обычно такие пронзительные, были воспалены и тусклы, будто затянуты дымкой, а под ними залегли тёмные, почти синюшные тени. Волосы, вырвавшись из привычного узла, беспорядочными прядями спадали на лоб и плечи. Кожа казалась мертвенно-бледной, почти восковой, потерявшей всякое живое свечение. Это была жуткая пародия на того изможчённого человека, каким он был на её шестом курсе. Инстинктивно она сделала шаг вперёд, и голос её сорвался с дрожащих губ:       — Северус! Что с тобой?       Звук её голоса, казалось, заставил его в расплох. Он вздрогнул всем телом и отпрянул, пытаясь скрыться обратно в спасительную темноту своего кабинета. Но омела, повешенная над дверью, безжалостно удерживала его на месте. Он бросил на ветку бешеный, почти панический взгляд, как пойманный в капкан зверь, и начал метаться, отчаянно пытаясь разорвать невидимые узы.       — Это не сработает, — сказала она тихо, но твёрдо. — Это из лавки Уизли. Она не отпустит, пока не будет выполнено условие заклинания. Я сниму его через минуту, но сначала скажи мне, что происходит. Ты болен?       — Хватит притворяться, будто тебе есть до этого дело, Грейнджер, — его голос прозвучал низко, хрипло и ядовито. Он так и не посмотрел на неё. — Теперь мне совершенно ясно, что ты обо мне думаешь. Просто открой эту чёртову дверь, чтобы я мог уйти к себе и продолжить своё жалкое существование. Но стой там, где стоишь. Я никогда не измерял это помещение, но уверен, оно меньше тридцати девяти с половиной футов. И мне бы не хотелось, чтобы тебе пришлось запятнать себя близостью к такому… чудовищу.       — Я… что? — её гнев испарился, уступив место полной растерянности. — О чём ты?       С его губ сорвалась короткая, безрадостная усмешка.       — Не уверен, что формулировка была слишком сложна для твоего прославленного интеллекта, но я повторю суть: выпусти меня.       — Я выпущу! Но сначала объясни мне, почему ты просидел взаперти целый день и почему выглядишь так ужасно.       На мгновение на его лице мелькнула голая, незащищённая боль, но он мгновенно поймал себя, снова натянув маску холодной насмешки.       — Я всегда выглядел отвратительно, как тебе отлично известно. «Толстая чёрная кожура», помнишь?       — Что?       — Правда, большинство твоих комментариев касались моего характера, а не внешности, но эта фраза показалась мне особенно… вдохновляющей.       — Моих комментариев? Северус, я… прости, я не понимаю. Это из-за той песни? Извини, если я перегнула палку. Я думала, это будет смешно. Я услышала её прошлой ночью и подумала, что она идеально подходит… для нашей… ситуации. А потом поняла, что ты не сможешь её заглушить и… — она запнулась, чувствуя, как почва уходит из-под ног. С каждым её словом его лицо становилось всё напряжённее, челюсти сжимались так, что, казалось, кости вот-вот треснут.       — Подходит, — он коротко, сухо рассмеялся. — О да, полагаю, подходит. Конечно, не так уж много рождественских песен, которые с таким поэтическим усердием перечисляют все твои недостатки.       — Недостатки? Какие недостатки? — её голос почти сорвался, охваченный ужасом от того, куда клонится этот разговор.       — О, ты хочешь, чтобы я продекламировал? Полагаю, у тебя была возможность отвлечься от бесконечного повторения этой весёлой песенки, но у меня… у меня такого выбора не было. Так что я выучил её. Наизусть.       Он прочистил горло с преувеличенной, театральной серьёзностью, и его голос, низкий и надтреснутый, заполнил пространство между ними:       — Я: подлый, мерзкий, чудовище. Король грешников. Моё сердце — пустая дыра. Ты бы предпочла компанию больной рептилии с полным ртом зубов. Кстати, о зубах… у меня, оказывается, их полон рот термитов. Моё сердце — не просто дыра, а заплесневелый, гниющий помидор… — его самообладание дало трещину, голос задрожал и почти сорвался. — А моя душа… моя душа — это ужасная свалка, переполненная самым отвратительным мусором, который только можно вообразить… — на последнем слове голос окончательно оборвался.       Его плечи сгорбились под невидимой тяжестью, и он позволил голове упасть вперёд, так что чёрные, спутанные пряди скрыли его лицо.       — Северус… — его имя сорвалось с её губ шёпотом, полным немой боли. Она застыла, опустошённая.       А потом, не думая, не рассуждая, движимая чистейшим порывом, она ринулась через комнату. Преодолев разделявшие их футы за мгновение, она обвила его руками с такой силой, какой сама от себя не ожидала, и прижалась к его неподвижной, напряжённой фигуре, забыв обо всех границах, что всегда их разделяли.       — Нет. Северус, нет. Мне так жаль. Это… — её собственное дыхание прерывалось. — Это совсем не то, что я имела в виду. Совсем! Даже не близко! — она прижалась ещё сильнее, с удивлением осознавая, что он не отталкивает её. Напротив, он словно окаменел, замкнулся в себе. Его тело было неподвижно, только прерывистые, тяжёлые вздохи выдавали внутреннюю бурю.       Она попыталась снова, уткнувшись лицом в складки его мантии:       — Правда. Это была просто шутка, месть за то, что ты перекрасил все мои украшения. Ты же вроде Гринча — ненавидишь всё праздничное. Но не… не это. Не эти ужасные слова. Я никогда…       В конце концов, он всё же отстранился — не грубо, но с непререкаемой твёрдостью. Она не сопротивлялась, отпустила его. Но когда он так и не ответил, она, поднявшись на цыпочки, схватила его лицо в свои ладони, заставив встретиться с её взглядом.       — Забудь эту песню. Забудь. Это была глупая, неудачная шутка, и мне бесконечно жаль. Примешь ли ты мои извинения?       Он позволил себе короткий, испытующий взгляд, который, казалось, на миг выдернул его из омута собственных мыслей. Затем он грубо, но без злобы, отвел её руки.       — Хватит. Просто… хватит. Сними эту дурацкую ловушку и отпусти меня домой. Этот день и без того был чертовски долгим.       Гермиона отступила на шаг, но не сдалась:       — Ты не идёшь на вечеринку?       — Снова неуклюжая попытка пошутить? Твоё чувство юмора в последнее время явно даёт сбои.       — Хорошо, хорошо. Но позволь хотя бы вручить тебе твой подарок, — сказала она, наклоняясь к своей сумке и доставая оттуда небольшой, неловко завёрнутый свёрток. Перехватив его, она мягко подбросила в воздух и направила к нему лёгким толчком палочки. Но её рука дрогнула, и свёрток, описав дугу, пролетел мимо его протянутой руки, угодив прямо в темноту его кабинета.       — Минус десять баллов, — прозвучал его голос, ровный и лишённый всяких эмоций.       — Десять?!       — Я застрял в дверном проёме и не могу пойти поднять то, что бы это ни было. Так что да. Десять.       — Я… я могла бы протиснуться мимо тебя и взять его, — предложила она.       — Это вряд ли, — возразил он, но в его голосе уже не было прежней остроты. — Проём слишком узок.       — Думаю, я бы поместилась, — желудок сжался от трепета, когда она осознала, на что намекает. Но она продолжила, сделав шаг вперёд, пока сама не оказалась в пределах досягаемости коварных ветвей омелы. — Но если тебе некомфортно… я могу просто освободить тебя.       Северус уставился на неё, его чёрные глаза, всё ещё отуманенные болью, расширились от изумления. Рот приоткрылся, явно готовый извергнуть очередную порцию яда или самозащиты, но она не дала ему шанса, решительно положив ладонь ему на грудь. Под её пальцами билось сердце — учащённо, хаотично. Он замер, будто поражённый молчаливым заклятием.       Тогда Гермиона встала на цыпочки, опираясь руками на неподвижные плечи, словно искала опору перед прыжком в неизвестность. И прыгнула. Её губы легко коснулись его, почти невесомо. Северус оставался неподвижным, пока она нежно касалась его губ — сначала один раз, затем второй, и в третий. Молча Молча, медленно опустившись с цыпочек обратно на пол, она всё же не удержалась: быстрым, воровским движением прикоснулась губами к углу его челюсти, вбирая в себя его запах — смесь старого пергамента, горькой полыни и чего-то неуловимо, глубоко его.       — Вот, — выдохнула она.       Северус резко развернулся, словно получив ожог, и сделал несколько шагов в сторону своего кабинета, будто ища спасения в привычной темноте. У неё сжалось сердце, но она заставила себя говорить. После того, что он пережил сегодня из-за неё, он должен был услышать правду. Хотя бы это могло убедить его, что в её голове никогда не было тех чудовищных мыслей, что он себе приписал.       — Знаешь, — начала она, и голос её звучал непривычно тихо даже для неё самой, — омелу… я принесла намеренно.       Мужчина, уже подобравший с пола свёрток, замер у своего рабочего стола, по-прежнему отворачиваясь. Его силуэт вырисовывался на фоне мерцающих огней — пёстрых гирлянд, восковых свечей в подсвечниках, маленькой, игрушечной рождественской деревушки, что она расставила на столике у кресла.       — Я искала повод… чтобы поцеловать тебя, — прошептала она, и каждое слово давалось с мучительным трудом, будто она вытаскивала их из самой глубины души. — Я не собиралась заманивать тебя в ловушку. Просто хотела… подарить тебе что-то и… поцеловать… Я никогда не хотела причинить тебе такую боль. Прости меня, — к концу голос её почти иссяк, превратившись в едва слышный шёпот, но это было всё, на что она была способна. Единственной надеждой оставалось то, что он всё же услышит.       — Счастливого Рождества, Северус.       Она повернулась, чтобы уйти, глотая комок в горле, но не успела сделать и трёх шагов к выходу, как он оказался рядом. Северус обхватил её талию, властно развернул к себе и впечатался в её губы всепоглощающей страстью. Это было утверждение, долгое, обжигающее признание, в котором смешались горечь, ярость и нечто такое жаждущее, что у неё перехватило дыхание.       Он не отпускал, пока она сама, почти теряя сознание от нехватки воздуха, не отстранилась, её грудь тяжело вздымалась. Прижавшись лбом к её лбу, Северус плотно закрыл глаза.       — Ты… действительно это имела в виду? — его голос прозвучал хрипло. Она открыла рот, чтобы ответить, но он перебил, и в шёпоте прозвучала отчаянная мольба: — Ради всего святого, не лги мне.       — Я не шучу, Северус, — она прошептала прямо ему в губы, чувствуя, как они вздрагивают под её дыханием. — Я давно хотела это сделать. И теперь, если честно, чертовски злюсь на себя, что не хватило смелости сделать это раньше.       Уголки его губ дрогнули, натягиваясь в подобие улыбки, но глаза он так и не открыл.       — Я в бешенстве, — выдохнул он, но в его словах уже не было прежней разрушительной силы.       — Не сомневаюсь. Откроешь свой подарок?       — Пока нет, — ответил он низко, и его губы отправились в путешествие по её шее, оставляя за собой след горячих, влажных поцелуев. Он игриво покусывал мочку уха, заставляя её вздрагивать.       Она издала невольный, сдавленный звук, и это, казалось, лишь подстегнуло его. Покусывания стали увереннее, требовательнее, а его руки грубо обхватили её бёдра, слегка приподнимая, чтобы лучше добраться до чувствительной кожи у ключицы, которую он обнажил, оттянув ворот джемпера.       — Северус? — её голос прозвучал сбивчиво.       Он что-то промурлыкал в ответ, звук больше похожий на рычание, но не остановился, полностью поглощённый исследованием обнажённого плеча.       — Если… если ты не хочешь на вечеринку и не хочешь открывать подарок сейчас… может, просто уйдём отсюда? — она проговорила, пытаясь собрать мысли воедино. — Мы сможем открыть его утром. На Рождество. Вместе. У меня. В квартире.       При этих словах он замер, но молчал так долго, что в её груди начала расти ледяная глыба стыда. Осознание нахлынуло: как это безумно звучит — пригласить Северуса Снейпа провести следующие два дня в своей маленькой квартире, с ней, когда они никогда даже не пили чай вместе за пределами этих стен. Паника начала сжимать горло.       Но прежде чем успела взять свои слова обратно, Северус вновь завладел её губами. Поцелуй был глубоким, страстным, почти поглощающим. Когда они наконец оторвались друг от друга, он остался так близко, что их дыхание смешалось. Он снова наклонился, лишь на мгновение нежно коснувшись её губ, и прошептал прямо в её губы, обжигая своим тёплым дыханием:       — Веди. И не забудь забрать свои украшения.