Прости

Ангелина, вообще, не любит ждать. Ожидание тормозит дело, а дел в графике Ангелины хватает. Но она ждёт: когда уйдёт противная отцветшая осень, когда на стол наконец ляжет последний отчёт, когда приедет застрявшее в пробке такси. Когда настанет подходящий момент для того, чтобы её простили. Как сама Ангелина великодушно — душит в себе раздражение — прощает умирающую осень, не по своей воле опаздывающего с документами сотрудника, ни в чём не повинного таксиста. Ангелину так не простят. Это было бы неправильно, как если бы Фемиде перед судом развязали глаза. Ангелина — не ангел. Ангелина — белая ворона, что среди всей этой осенней серости, сырости, слякоти, унылых голых деревьев выглядит подчёркнуто неестественно. Слишком опрятной, чистой, стерильной, стерильно безгрешной. Ей бы ловить свой отсвет в стёклах ярких витрин, но она уставилась в мутную лужу перед ногами. Справедливо ли, что из лужи на Ангелину смотрит не она сама, а Регина? Одно предложение, два вопроса. Справедливо ли это по отношению к Регине? Справедливо ли по отношению к ней самой? Одно лицо, две жизни. Две смерти. Регина так не думает. Типичная проблема близнецов — глядеть на себя, а видеть отражение сестры, невольно сравниваться с ней. И никогда не сравняться. Глядеть на себя, а видеть человека, которого теряла столько раз. Почти. Ангелина помнит каждую попытку, но больше всего в её памяти отпечатались первая и последняя. Две попытки и череда ошибок между ними. Но что такое почти? Почти выиграть соревнование — это проиграть, почти угодить матери — это всегда не угодить. Почти потерять сестру — всё равно что потерять. Дважды? Четырежды. Типичная проблема близнецов. Или только Ангелины? Она это допустила. Впустила несчастье на порог и забилась в угол, ждёт, когда оно сжалится и уйдёт. Наиздевается и умрёт. Убьёт. Кого раньше? Отражение в луже виновато отводит взгляд. Ангелине хочется отвести душу, отнести её дьяволу и… Ангелина ждёт, когда наступит зима. Не потому, что большая любительница морозов, скорее наоборот. Из-за снега. Снег заметает всё, что было до, снова и снова, сколько бы грязи ни скопилось. Снег очищает. Очищает и Ангелину — от безобразной, не соответствующей реальности, сюрреалистической чистоты. Ангелина знает, что зима ближе, чем кажется, а сводки погоды уже сегодня обещали ей снег. И всё равно она — по какой-то детской, нелепой привычке — слегка удивляется, когда чувствует на лице вдруг то тут, то там мягкое покалывание холода. Внутри зреет что-то похожее на восторг и предвкушение чуда, но оно угасает так же быстро, как тают снежинки на коже. Ангелина не верит первому снегу. Он любезно припорошит недостатки и шероховатости, попробует сгладить углы, скроет погрешности. А завтра — вскроет грехи. Подчистую растаяв, он обнажит все язвы, изъяны, уродства, а Ангелину благосклонно оставит при своей чистоте, излишней, дочиста выскобленной. Ангелина не верит первому снегу, но что-то щёлкает в ней, когда она подставляет лицо навстречу небу. Снежинки тихо-тихо, словно боясь потревожить, спугнуть, ложатся на щёки и лоб, осторожно щекочут нос, невольно задерживаются на светлых ресницах, бровях, волосах. Едва успевая коснуться губ, превращаются в нежные капли. И почему-то эти капли Ангелине — что капли живительной влаги, которые бережно вливают в рот жаждущему страннику в пустыне. Что капли причастного вина для исстрадавшейся, сбившейся с пути души. И Ангелина приоткрывает рот. Всего для одной капли, но её бы хватило… Снега становится больше, и Ангелина может слышать, как он шепчет ласково-ласково: Ты не виновата, дитя. Ангелина поджимает губы. На них не вино, и она не в пустыне. Ангелина не верит первому снегу и очень не любит ждать. Больше не может ждать. Рука ныряет в карман пальто, достаёт телефон. Пара нажатий, и Ангелина подносит его к уху прежде, чем на экране загорается имя, которое с ней с самого рождения — наравне с собственным. Сейчас между ними километры. Впервые столько километров, и для Ангелины это так непривычно. Снег всё идёт. Идут гудки. Рука немного подрагивает. То ли от холода, то ли… Абонент временно недоступен. Пожалуйста, попробуйте исправить свою никудышность как сестры позднее. Между ними километры. Как до такого дошло? Регина перезванивает через минуту, спрашивает будто бы в шутку, не случилось ли чего. И как ей сказать, что случилось? Давно и взаправду? Как подать сигнал бедствия? Откуда ждать помощи? Сколько? Интересуется, чего Ангелина хотела. А Ангелина не знает и сама. Она не знает, чего хочет. Чего хочет больше… Спасти Регину, или чтобы спасли её. Регина всегда перезванивает почти сразу же, словно тоже чего-то боится. Наверное, потому что Ангелина почти никогда ей не звонит? Регина всегда перезванивает. Кроме, конечно, моментов, когда решается покончить с собой. Тогда она, видимо, уже ничего не боится. Не боится, что одно лицо будет смотреть из гроба и в гроб. Не боится, что одно лицо будет и мертво, и живо одновременно. Не боится оставлять Ангелине такое наследство. Не боится оставлять Ангелину. И Ангелине страшно даже представить, что внутри у Регины, которой больше не страшно. И больно от мысли, что это может быть страх. Но раз сейчас Регина перезвонила, значит, всё хорошо? Ангелине хотелось бы так думать. Но… — Эй? Слова, как назло, застревают комом в горле, и просьба — мольба о прощении просится слезами из глаз. Это нечестно. — Звоню напомнить, что хотя бы раз в неделю полезно и убраться. А то я тебя знаю. Прости. — Интересное предложение. Когда-нибудь обязательно его рассмотрю. Регина отвечает не сразу, секунды три спустя. И эти три секунды Ангелине — как вечность молчания, как бездна, в которой она задыхается. — И когда же? Прости. — Очевидно, когда из мусора вырастет раб, который и будет убирать мусор. Надеюсь, он не самоуничтожится… Регина правда не замечает? — Такими темпами у тебя наберётся целая армия этих рабов. Если уже не набралась. Прости. — Не вижу проблем в том, чтобы иметь собственную армию. Правда не замечает дрожи в её голосе? — Потом не жалуйся, что тебя выкинули из квартиры. Прости. — Госпереворот с установлением военной диктатуры? Или так ужасно делает вид? — Боже… Прости. Прости. Прости. — Звучит как идея для следующего комикса. Автобиографического. Это была бы история, полная интриг, головокружительных приключений и юмористического… юмора. Ангелина не сразу ловит себя на мысли, что улыбается. Секунды три спустя, и ещё три уходит на осознание. И эти секунды ей — точно маленький-маленький глоток кислорода. Жаль, что его хватает сейчас лишь на немного небрежное: — Прости, мне уже пора. Такси подъехало. Послушаю твои творческие излияния о мусоре как-нибудь позже. Прости. До седмижды семидесяти раз… прости. Ангелина убирает телефон обратно в карман пальто, отряхивается от поутихшего снега. Отодвинув рукав, деловито глядит на часы. Такси всё не видно. Ангелина не любит ждать, но она подождёт. У неё всегда было ангельское терпение.