{ — }

— Он такой же, как у тебя, — вдруг заявляет Лю Цингэ так, будто продолжает давно начатый разговор, и Му Цинфан заметно теряется на миг, прежде чем вернуть самообладание. Он хмурит брови и сосредотачивается на том, чтобы зашить брюшную полость нерадивого шисюна. — Кто — «он»? — спрашивает он мягко и безупречно вежливо, в то время как игла в его руках беспрепятственно входит в кожу, и на уже вышитых стежках скапливается красный бисер. Лю Цингэ, он уверен, не поморщился бы, даже если бы не был напоен травами и обложен со всех сторон компрессами. Вероятно, именно из-за этого его сознание слегка смущено, а речь сумбурна. Му Цинфан, впрочем, нередко видел людей в состоянии куда хуже. Вместо ответа Лю Цингэ тыкает пальцем в шрам, пересекающий его правый глаз. Му Цинфан, коротко шикнув от боли, аккуратно отнимает его руку и кладет вдоль тела. — Этот шиди понял бы, если бы шисюн выразился и словами, — укоряет он совсем без злобы, хотя шрам, безусловно, ноет, почти так же, как ноет в особенно холодную погоду. — Это даже было бы предпочтительнее. Лю Цингэ согласно хмыкает и какое-то время лежит неподвижно, позволяя лекарю делать свою работу. Ни с того ни с сего он, будто только поняв, что сделал, подрывается подняться на локтях и заглядывает ему в глаза. Му Цинфан стойко удерживает его на месте, не давая усугубить раны или наделать новых. — Больно? — осведомляется хмуро Лю Цингэ, и Му Цинфан, за неимением лучшего, на его неуклюжую заботу вздыхает. — Ничего, бывало и хуже, — честно признается он. Шрам и правда в юности болел куда хуже. Сейчас, сглаженный культивацией, он почти не беспокоит, если не трогать, и при большом желании его можно было бы свести. Но это память, а ее сводить не очень хочется. Лю Цингэ снова не шевелится не больше пары фэней, прежде чем тянется ощупать свой правый глаз, но натыкается лишь на стерильную повязку. — У тебя руки грязные, шисюн, — лучше не трогай, — и Му Цинфан уже в третий раз за вечер, словно ребенку, опускает Лю Цингэ руку. Может быть, связать его, вместо того чтобы уповать на покладистость под обезболивающими, было не такой уж и плохой идеей. — Я их мою. Каждый день. И умываюсь каждый день, — заявляет Лю Цингэ, словно и впрямь ребенок, в своей порядочности обиженный сомнениями матери. — И меня не шисюн зовут, а Лю Минлян. — Пусть будет Минлян, — покладисто соглашается Му Цинфан, легко принимая правила игры. — А-Лян — молодец, омовения очень важны для здоровья. Лю Цингэ смущенно-довольно фыркает. Му Цинфан наконец заканчивает с зашиванием его внутренностей обратно и, убрав инструменты, встает, чтобы помыть руки. — Ты куда? — тут же встревает Лю Цингэ. — Я тоже руки хочу помыть. — Как пожелает А-Лян, — Му Цинфан, привыкнув потакать капризам самых разных пациентов, пока те никому не вредят, приносит таз с теплой водой и полотенце. Лю Цингэ, наплескавшись от души, успокаивается, не вытерев руки, оставив это обязанностью Му Цинфана. Вот уж молодой господин, избалованный лаской, ничего не попишешь — хотя руки у него теплые, мозолистые и грубые, как полагается воину. — Откуда у тебя шрам? — встречает его вопросом Лю Цингэ, когда он возвращается, отнеся все на место. Му Цинфан оглядывается в поисках сяньлу, в которой жжется дурман, и, недолго думая, меняет его на снотворный, прежде чем ответить: — Когда-то, еще учеником, этот мастер не мог положиться на помощь А-Ляна, и ему пришлось спасать шицземэй своим силами. — Но ты слаб, — не может сдержать комментария Лю Цингэ, как обычно, прямолинейный, чем вызывает короткий смешок. — Да, этот мастер до сих пор слаб в бою, — пусть уже не так, как раньше, но. Му Цинфан качает головой, отгоняя лишние мысли. — Однако он целитель, а не воин. — Правильно. Тебе не надо драться. Я воин. Ты можешь полагаться на меня, — бескомпромиссно предлагает Лю Цингэ, едва находит паузу в разговоре, и, в общем-то, он не слишком поменялся за эти годы, если это то, как он вел себя в детстве. А затем, чуть погодя, добавляет: — От монстра спасал? — От южного тигрольва, — Лю Цингэ неприязненно морщит нос, явно знакомый с этими жестокими существами. Вскоре, под воздействием благовоний, он начинает клевать носом, и, будто почувствовав, что если не задаст вопрос сейчас, то уже не успеет, а это что-то важное, он спрашивает: — А у меня откуда шрам? Му Цинфан горько улыбается; к счастью, это не видно за маской, фильтрующей воздействие дурмана. — А-Лян — очень бравый воин, защищающий своих боевых братьев. К сожалению, не все противники ему по зубам, — и, предупреждая возмущения, Му Цинфан накрывает Лю Цингэ глаза ладонью и успокаивающе продолжает: — Но А-Лян еще растет, и он очень упорный и не отступит от своих обещаний — он справится. Лю Цингэ засыпает на больничной койке Цяньцао, в очередной раз проиграв Ло Бинхэ в битве за тело шисюна. Во сне его лицо безмятежно, гладкое от морщин и усталости, и он выглядит до безумного нежно и хрупко, будто цветок. Му Цинфан непроизвольно касается своего шрама на правом глазу — и впрямь одинакового с Лю Цингэ — и, позвав одного из старших учеников следить за больным, покидает павильон. В спокойной тишине мемориального зала Му Цинфан преклоняет колени пред одной из табличек и зажигает благовония, которые всегда носит с собой в рукаве, — воздух вмиг наполняется запахами миндаля, сандала и меда. Это навевает приятные воспоминания, и улыбка сама собой ложится на его губы. Наконец, сделав глубокий вдох, он говорит не совсем шепотом, но достаточно тихо, чтобы его не слышали другие погребенные здесь: — Здравствуй, дашицзе. Давно не виделись. …А через несколько дней Му Цинфан обнаруживает на своем пороге мертвого тигрольва.