Эпилог: ...

Год спустя...

Целый год Чимин не мог справиться с собой, чтобы навестить Тэхёна в тюрьме. Нет, он приходил, но не мог заставить себя войти, не мог видеть друга за решёткой. Кадры из зала суда ему постоянно снились в кошмарах. То видел Тэхёна истерически и зло смеющимся, сострясающего руками в наручниках, то наблюдал, как кто-то его душит ими же, и ничего не мог поделать. То ему снился стук судейского молотка и голос Чонгука, произносящего «приговорён к высшей мере наказания». Каждый раз Чимин просыпался в холодном поту, проверял телефон на наличие уведомлений из тюрьмы. Ведь у Тэхёна никого нет, и если что-то случится, то сообщат именно ему, Чимину. Ему сложно было понять, зачем Тэхён, только справившись со своими психическими проблемами, решил сдаться. Тэхён не послушался уговоров старшего, что уже никому ничего не должен. После того, как Тэхён оказался за решёткой, Чимин остался один на один с собой, с финансовыми проблемами из-за оплаты не только психотерапевтов для Тэхёна, но и услуг его адвоката. Чимин во многом винил себя. Считал, что это он не доглядел. И таял... Таял на глазах. Однажды он очнулся в больнице. Диагноз прозвучал как приговор — такоцубо-кардиомиопатия. Доктор назвал это синдромом разбитого сердца. Странное название для болезни, которая вонзалась в грудь реальной болью. Прогноз туманен: неделя или вся жизнь — никто не знал, сколько ему отмерено. Даже медицина сдавалась перед тем, что причинили чувства... Это и стало последней каплей. Чимин решился навестить Тэхёна. Хотя бы попрощаться. Проходная тюрьмы приняла с холодом. Посетители ждали каждый своей очереди с мрачными лицами. Или Чимину так только казалось? Принял успокоительное. Тэхён не должен заметить ни дрожи в голосе, ни трясущихся рук. Ожидание казалось вечностью. Волнение колыхалось на задворках сознания. — Пак Чимин, — раздался голос офицера, на что Чимин сразу поднял голову, — прошу за мной. Его подвели к тяжёлой двери. С лязгом открылся и закрылся замок. Чимин оказался в маленькой комнатке с единственным стулом, стоящим возле узкой столешницы, встроенной в стену. На той стороне, за стеклом разделявшим его с другой комнатой, точно такой же, ещё никого не было. Мгновения в ожидании показались ещё более долгими, чем те два часа, что он ждал своей очереди. Наконец, дверь открылась. Сердце Чимина кольнуло, когда он увидел похудевшего Тэхёна в тюремной одежде. Он постарался не подать виду, но чуть не схватился за грудь. Дышать стало тяжело, но смог взять себя в руки до того, как Тэхён сел на предназначенное ему место и, сложив руки в наручниках перед собой, поднял взгляд на старшего. — Привет, — тихо сказал Тэхён, — давно не виделись. — Давно, — выдохнул Чимин. — Как ты? — Хорошо. Сам как? Голоса обоих звучали отчуждённо, словно каждый что-то хотел сказать совсем иное, но не решался. А затем и вовсе настало неловкое молчание. — Ты не приходил, — произнёс Тэхён, констатируя факт. — Прости, — Чимин говорил, а внутри молился, лишь бы не начался приступ при младшем. — Я приходил, но не мог зайти. Тэхён лишь вздохнул, и снова наступила тишина. — Помнишь котенка у нашего дома? — лишь бы заполнить эту давящую тишину начал Чимин. — У неё уже свои пушистики. Представляешь? Такие же серенькие, лохматые. Тэхён грустно улыбнулся. Так, если бы ему рассказывали о его собственных детях, которых он не имеет возможности увидеть... — Я всё это время думал и не мог понять, зачем ты сдался. Неужели ты мало страдал, Тэ? Неужели это было так необходимо? — Прости, хён. Я не мог иначе. Теперь мне действительно легче. Я снова начал дышать, понимаешь? — Не понимаю. Всё равно не понимаю, Тэ-Тэ, — Чимин всё же не сдержался, на глаза навернулись слёзы, а голос дрогнул. — Время вышло, — раздался холодный голос офицера. — Хён, прости, слышишь? Прости, хён, — из глаз Тэхёна, обжигая, лились горячие струи. — Ты тоже прости, Тэ. Прости, что не приходил, — сказал Чимин, когда дверь за Тэхёном почти закрылась, но он видел, что тот услышал, а вот следующее уже не дошло до ушей младшего: — И больше не приду... Чимин не помнил как дошёл домой, не помнил как добрался до дивана, и уже никогда не узнает, как нашли его тело соседи.

***

Пять лет спустя...

Тяжёлый железный замок щёлкнул, и ворота тюрьмы медленно распахнулись. Гулко лязгнула калитка, будто ставя последнюю точку в шести годах заключения. На узкой дорожке показался Тэхён — сутулый, исхудавший, с сероватым лицом и глазами, в которых, несмотря на долгие годы, еще теплился какой-то отблеск жизни. В руках — небольшая сумка с вещами: старая куртка, потрёпанный блокнот. Всё, что осталось от его прошлой жизни. Надзиратель сухо кивнул в спину: — Свободен. Ворота за его плечами громко захлопнулись и в этот момент мир вокруг показался чужим. Воздух другой — свободный, но обжигающе холодный. Асфальт треснутый, дома выше и новее, машины непривычные. Казалось, город жил и развивался без него. И ему некуда было спешить. Может, так и было... Он шёл по знакомому маршруту, почти на автомате. Ноги сами вели туда, где когда-то был его дом. Но чем дальше он шёл, тем больше понимал: дороги те же, а мир изменился. Только память вела верно. На углу, у старенького дома, он заметил старушку. Она несла сумку с продуктами, еле передвигая ноги. Когда Тэхён подошёл ближе, она остановилась, вглядываясь. — О, Боже... Тэхён? Это ты? — голос её дрогнул. — Мальчик мой... как же ты изменился! Повзрослел, исхудал... тебя там вообще кормили? Она всплеснула руками и заговорила, как мать: — Пойдём ко мне, сыночек. Я купила продуктов, приготовлю тебе домашней еды. Давно ведь не ел такого, Бог знает, чем тебя там кормили... Тэхен чуть улыбнулся, мягко качая головой: — В другой раз, аджума. Сейчас я хочу к Чимину-хёну. Он дома? Или вышел куда-то? Старушка замерла. На мгновение её глаза потемнели, и лицо стало серьёзным. Она молчала так долго, что у Тэхёна засосало под ложечкой. Наконец, тихо произнесла: — Беда у нас, мальчик мой... а ты ведь и не знаешь. Откуда тебе знать... Сирота ты ведь бедненький. А он у тебя один был... Тэхён сжал сумку так, что пальцы захрустели, голос осип: — Что случилось? Старушка опустила взгляд: — Умер Чимин... Сердце не выдержало. Столько испытаний в его жизни... молодой ведь был, а сердце не выдержало. Мир рухнул. Тэхен бессильно опустился на скамейку у двора. Сумка выскользнула из рук, вещи рассыпались. В голове, как пластинка, крутилось одно: «Сердце не выдержало. Сердце не выдержало. Сердце не выдержало...»

***

Аджума прикрыла за собой калитку и уже собиралась идти в магазин, когда взгляд её зацепился за дверь квартиры напротив. Дверь Чимина была приоткрыта, что было странно. Она нахмурилась, но пожала плечами: — Наверное, торопился... или скоро выйдет, — пробормотала она себе под нос. Сумка в руках тянула вниз, ноги болели и старушка поспешила дальше. Спустя полчаса она возвращалась, неся тяжклые пакеты. Двор утопал в тишине, и тут она увидела, что дверь Чимина всё так же приоткрыта. На сердце стало неспокойно. — Господи, да что ж это такое… — тихо пробормотала она и, поколебавшись несколько мгновений, всё же решилась зайти. Скрип половиц под её ногами эхом отдавался в тишине квартиры. Запах — слабый, но какой-то застоявшийся, с примесью лекарств и холодного воздуха. — Чимин? — позвала она. И ни звука в ответ. Лишь часы на стене отмеряли секунды. — Чимин-а, ты дома, сынок? — её голос дрогнул. Она осторожно шагнула в гостиную, где и увидела его. Чимин лежал на диване, лицо спокойное, немного бледное. Аджума облегченно выдохнула: — Совсем себя измучил, бедный мальчик.. Подошла ближе, сняла плед, что висел на кресле и наклонилась, чтобы укрыть его. Голос её звучал тихо, ласково, как будто обращение к ребенку: — Совсем извёлся, родной. Всё работаешь, всё думаешь... а кто же тебя пожалеет? — она поправила края пледа, пригладила ткань. Но в какой-то момент сердце её кольнуло, и в ней проснулось странное чувство. Тело под её руками было слишком неподвижным, а дыхания не ощущалось. Она замерла, ладонью осторожно коснулась его груди — никакого движения. — Чимин..? — едва слышно позвала она, и в её голосе проскользнула паника. Она торопливо наклонилась ближе, пытаясь уловить хоть малейшее дыхание. Но там была тишина. Абсолютная. Её руки задрожали, она дотронулась до его щеки — холодная. Глаза наполнились слезами. — Господи... нет... — сорвалось с губ, уже не в силах сдерживать рыдания. — Мальчик мой… Она опустилась на колени, прижала его руку к своей груди, словно пытаясь согреть. За окном лениво проехала машина, и звук её мотора прозвучал как неуместное напоминание, что жизнь продолжается. Кап-кап-кап. Капли из крана, на которые она до этого не обращала внимания, будто били в такт её рыданиям. — Совсем один... Совсем один... — шептала она, качая его руку как ребёнка. Часы на стене ровно отсчитывали секунды, но время в этом доме остановилось. Солнце медленно скользило вниз, а длинные лучи прошлись по лицу Чимина, словно нежное прощание.

***

Аджума что-то говорила, гладила Тэхёна по плечу, но он не слышал. Лишь через минуту поднял глаза и тихо спросил: — Где его похоронили? Тэхён шёл туда пешком. На пути оказалась школа. Смех детей ударил в самое сердце. Он остановился, всматриваясь в ворота. На секунду всё вернулось — как он сам когда-то в школьной потрёпанной форме бежал с лестеницы, а Чимин ждал его с терпеливой улыбкой у ворот, потому что «Тэхён вечно медлительный, опять опаздывает». Громкий голос выдернул его из воспоминаний: — Дядя Юнги! Джугён опять не ответила урок, представляешь? — крикнул мальчик лет семи. — Юта! Я же говорила, не рассказывать папе сразу! — возмутилась девочка. — Ну, я ведь не сразу сказал! — оправдывался мальчишка. К ним подошёл мужчина, поседевший, но всё такой же узнаваемый. Мин Юнги. Позвал детей к себе. Девочка бросилась к нему в объятия, мальчик — следом. И в тот миг Тэхён понял: это сын Хосока. Маленькая копия его ошибки. И холод сжал его сердце. Он лишил этого мальчика отца. Отобрал у него возможность называть кого-то папой так же, как это делает маленькая девочка в руках его бывшего терапевта. Тэхён отвернулся и пошёл дальше. Дорогу к кладбищу он нашёл легко. Могилка была скромной: плитка вровень с землей, на ней лишь имя и даты рождения и смерти. И всё. Он медленно опустился на колени, положил ладонь на холодный камень. — Хён... меня выпустили. Я пришёл домой. К тебе... Меня встретила аджума и сказала, что тебя больше нет... — он вздохнул, поднял голову вверх. Смотря на безоблачное небо, продолжил: — Я ждал тебя все эти годы. Скучал... Пришёл к нам домой, а в нашем доме чужие люди... Слова, колючим комом застряли в горле. Он долго молчал, просто смотрел на голубое и бескрайнее небо, чувствуя, как холод от камня просачивается через ладонь прямо в грудную клетку, вытесняя воздух. В этой пустоте родилось чувство, острое, животное, непереносимое. Он приник лбом к шероховатой плите, и шёпот сорвался с губ, влажный и разбитый, как последняя просьба на краю света: — Хён... Я голодный. Я очень голодный... Фраза повисла в тишине, не найдя ответа. Той самой ответной суеты, звуков с кухни, обещания, что сейчас, прямо сейчас всё будет. Была только тишина. И этот голод — не тела, а души — который уже ничто и никогда не утолит. Тэхён лег рядом с могилой, закрыл глаза, вжимаясь плечом в землю, как когда-то вжимался в плечо старшего, и прошептал уже для себя, как заклинание и обет: — Я сильный, хён... я справлюсь. И тишина вокруг стала абсолютной. Только ветер шевелил траву, да где-то в горле навсегда поселился комок неутоленного голода.