"Он замечательный человек!"

Бристоль, 17.... После того, как недавно вышла в свет книга моего друга Джеймса Хокинса, в которой подробно освещены события, связанные с сокровищами капитана Флинта, я, доктор Дэвид Ливси, счёл нужным перенести на бумагу один разговор, в котором мне довелось участвовать на борту той злополучной шхуны, во время нашего пути обратно, к английским берегам. Разговор этот дорог лишь для меня самого, и, вероятно, его содержимое отнюдь не придаёт мне чести ни как другу, ни как судье – потому, если кто и прочтёт данную рукопись, то будет это вероятно после моей кончины. Дело было поздно ночью – только отзвенела третья склянка. В каюте было душно и темно. Скрип древесины, ворчание моря, мирный храп моего друга сквайра Трелони за стеной – всё это сплеталось воедино в моей голове и будто медный обруч сдавливало мне череп. Больше оставаться на койке не было сил. Я сунул за пазуху свои курительные принадлежности и на ощупь выбрался на палубу. Влажный, бархатный воздух вест-индийской ночи и пряный ветерок придали мне немного бодрости. Я облокотился о фальшборт, чиркнул огнивом. Тлел табак, ветер уносил клочьями дым куда-то в сторону. По небу бежали перистые облака, их растрепанную кайму украшала своими лучами луна, почти полная. Кто сейчас на вахте? Грей – а он, даже если приметит меня, останется на своём посту. Это славно, подумал я, выпустив колечко дыма, потом ещё одно, и они тотчас порвались на ветру, на мгновение став точь в точь как беспокойные облака в небе. На камбузе горел свет. Видать, Сильверу тоже не спится, буркнул я себе под нос, глотая табачную горечь. За все те годы, которые я прослужил в разъездном суде нашей губернии, передо мной оказывалось множество настоящих мерзавцев, подлых, абсолютно бессовестных людей, но никогда среди них не встречался мне тот, кто словно змей приковал бы к своей личности мой интерес настолько, что ещё шаг, и я бы узрел в нём некую притягательность. Не стану врать, в начале экспедиции я искренне и абсолютно слепо поддавался обаянию Сильвера, ну а теперь, после того как он показал себя отъявленным негодяем, моё любопытство к его незаурядной, пусть и во всех смыслах отвратительной персоне, лишь возрасло. "Он замечательный человек!"- сказал я когда-то, и по сей день не готов взять свои слова назад. Я хотел спуститься на камбуз, но мне было сложно признаться в этом самому себе. Спуститься, чтобы спросить Сильвера, почему в такой час там ещё горит свет? Со скуки? Потому что я голоден и кусок холодной козлятны пришелся бы как нельзя кстати? Пусть будет так. С трубкой в зубах и толковым оправданием наготове, я твёрдым шагом направился к лестнице. Камбуз, вместе с его узником, было решено запирать на ночь. Ключ от него висел на большом гвозде, который торчал прямо из двери чуть выше замочной скважины. Щелчок замка в ночи показался мне оглушительным. Не успел я открыть дверь, как из камбуза послышалось недовольное «На другой галс! Повор-рачивай на другой галс!» - капитана Флинта явно разбудили. «Ба, сам доктор Ливси к нам пожаловал! Проходите, и птичку мою не бойтесь. Не привык старина Флинт к ночным гостям». Попугай перестал кричать и забрался хозяину на плечо, шумно хлопая крыльями и цепляясь за рубаху своими когтистыми лапами. Сильвер приглушенно рассмеялся и погладил птицу по голове: – С чем пожаловали в такой час? Не поболтать ли? – Я за козлятиной, – перебил я кока, вытряхивая затухшую трубку, – только и всего. – За козлятиной так за козлятиной, как пожелаете, – произнёс Сильвер, улыбаясь так широко и непосредственно, что было понятно, что он видит меня насквозь и ни на йоту не верит. Вставая со своей бочки, он лишь на миг зажмурил глаза и так сильно сжал костыль, что костяшки его руки побелели. Я, увлеченный этим нелепым поединком лицемерия, с азартом схватился за эту, казалось бы, незначительную деталь: – Сильвер, что с вами? Тот остановился на полупути и повернулся ко мне с наигранным удивлением. – Вы скрываете боль. – Ничуть. – От врача не скроете. – Бросьте, доктор, дело пустяковое. – Это уж мне судить. Сильвер повернулся на каблуке и ловко запрыгнул обратно на бочку, будто пытаясь доказать свою правоту. На то мгновение, что он почти повернулся ко мне спиной, я мельком заметил, что он сильно стиснул зубы. – А я уж надеялся, что будет с кем старому Джону скоротать ночь. Да и время отсюда до плахи. – Будто вы и взаправду смирились, что дойдете до неё, – едко бросил я. Итак, Сильвер ушел от моего вопроса, попутно перечеркивая мое глупое оправдание про козлятину и подстрекая во мне как жалость, так и любопытство. – Вы мне не ответили, – строго выцедил я. – Как посмотрю, вы, врачи, плывёте на боль как на кровь акулы! Бережете меня для правосудия? – снова усмешка. Тут лицо его потемнело: – Вы верите в нечисть, а, доктор? – Я верю только Гиппократу и Библии. – За мистера Гиппократа, сэр, я не ручаюсь, мы с ним не знакомы. А вот Библия... Был я моложе, не верил ни в Бога, ни в дьявола, а как стал старым калекой, вот оно что выходит: ногу мою уж давно раскромсало ядром, а я всё чувствую её как живую! Вот, думаю, играются с ней черти в аду, и боль эта – за грехи мои расплата. Представляете, нет ноги двадцать лет на месте, а пальцы горят так, что выть хочется. Я отшатнулся и, чувствуя, как меня едва держат колени, сел напротив Сильвера за стол. – Ну-ну, доктор! Давайте-ка мы приведём вас в порядок, да и мне бы не помешало. Сильвер выудил, словно фокусник, из-под стола бутылку рома, сцеженную из бочки явно без ведома капитана Смоллетта. С громким стуком поставив на стол две кружки с полпинты, он посмотрел мне прямо в глаза и что-то внутри меня неприятно ёкнуло. – Так что, доктор Ливси, отчего вас так тревожит моя отрубленная нога? Я хлебнул рома. – Я не намеревался вас утешать, Сильвер. Но ад тут не причём. В те времена, когда я служил военным медиком, в битве при Фонтенуа мне пришлось ампутировать ногу молодому солдату. Он выжил, но потом описывал мне такие же боли, как у вас – ожоги ноги, которой нет. Так этот юноша поплатился за свою храбрость и верность отчизне. Я не в силах видеть в нем грешника. – Я, конечно, не богослов, но служивые, причем нашей, английской масти, не святыми мне видятся. – Не вам судить, – злобно проговорил я сквозь зубы. Меня пробирала дрожь, я выпил ещё. В памяти всплыли глаза того солдата, обезумевшего от боли, в моих ушах ожил его крик. Камбуз будто наполнился тошнотвортым запахом крови. Его держали четверо. Серпообразный скальпель погрузился в горячую плоть, я чувствовал, как под давлением лезвия одна за другой, упругие, словно канаты, рассекаются мышцы. Юноша затрясся и широко открыл рот, будто задыхаясь. Те четверо навалились на него сильнее, я взялся за хирургическую пилу. Меня до глубины позвоночника пробирала дрожь, в ушах звенело. Он уже не выбивался, только мелко дрожал. По его бледному, полумёртвому лицу текли пот и слёзы. Вперёд-назад, вперёд-назад, со звуком, проникающим под кожу, пила неумолимо двигалась по кости. Наконец, нога осталась лежать на хирургическом столе, за мгновение превращаясь из живой конечности в маленький осиротевший труп. Оставалось вытянуть, как струны, артерии, перевязать их, снять турникет, молясь, чтобы не хлынула кровь, забинтовать. И жизнь его будет спасена, но разбита. – Он пострадал за бравое дело. Я и сам был готов отдать хоть ногу, хоть голову на поле боя. Для вас, стало быть, страна которая вас породила, совсем пустое слово? – Может вы и правы. Мне вас не понять, – Сильвер громко сглотнул ром, – Помилуйте, сэр, ведь я не столько англичанин, сколько пират. Были времена, когда люди прикрывались знаменем своей страны и грабили её врагов так же, как это делал я под Весёлым Роджером. – Сравниваете каперство и войну? – Нет, куда мне! Если хотите поболтать о храброй защите родины в битве за чужую землю, то говорите с капитаном Смоллеттом. Я к стране, в которой родился, теплых чувств не питаю. А Лондон так и вовсе ненавижу. Скажите, доктор, вернее, Ваша честь, если дело дойдет до виселицы, то вы сможете сделать так, чтобы это случилось не в Лондоне? – Я право не знаю... Полагаю, что да. Но за что вы так не любите Лондон? – Несправедливо было бы объехать полмира, чтобы сдохнуть там же, где ты выполз на белый свет. Да и сам Лондон гнилое место. Там грязно и дети умирают как крысы. Я там жил до того, как прибился к команде Инглэнда. Мать моя горевая перебралась в Лондон из Глостершира и стала там портовой девкой – её, Серебряную Сьюзан, помнят в тех местах и по сей день, стало быть есть за что. Я молча сидел и прихлёбывал ром, боясь прервать его откровение. Порой подсознательно, порой абсолютно осознанно, но этого я и желал с момента мятежа – копнуть как можно глубже в историю этого изворотливого, притворного, но всё-таки неизбежно манящего к себе человека. «Всё было не так уж и скверно, пока я не подрос достаточно, чтобы приносить домой деньги. За любовь Серебряной Сьюзан все должны были платить, и я не был исключением. Деньги, где их найти? Я то подворовывал, то брался за любую мелкую работёнку, пока не оказался на борту старушки Кэсс, то бишь «Кассандры» Инглэнда. Там-то и началась по-настоящему моя жизнь». Я не помнил своего раннего детства, разве что пару расплывчатых картинок. Солнце в ветках ивы у беседки, платок матери, пахнущий корицей, сломанную шпагу деревянного солдатика – за всё это я был бесконечно благодарен судьбе. Но всё же мальчишка в глубине моей души завидовал мальчишке-Джону Сильверу, который мог ещё тогда сказать, что его жизнь по-настоящему началась. «Инглэнда до сих пор вспоминают как капитана доброго и сострадательного. Другой бы не взял себе на борт мелюзгу, от которой больше хлопот, чем проку. Тогда мне было лет десять, ну я и соврал, что больше. А он сделал вид, что поверил, – Сильвер еле заметно вздохнул, подливая рому в обе кружки, – Инглэнд вел себя со мной по-отцовски, наставлял, подбадривал, когда мне было совсем невмоготу. Грамоте обучил, да и много чему ещё. По его милости мне впервые позволялось быть ребенком. Лет до двенадцати, когда мы бывали в испанской Америке, я днями целыми ошивался на побережье, скакал по мелководью и нырял вразрез волны так, что сталкивался с её гребнем и её напор пробирал меня с головы до пят. Потом, когда уж через год-другой возомнил себя бывалым джентльменом удачи, я совсем иначе стал проводить своё время». Мне вспомнилось, как я в свои двенадцать страдальчески зазубривал греческий и латынь под строгим присмотром гувернёра, а плавать и вовсе не умел. Сильвер же тем временем жил ту жизнь, о которой я мог читать лишь в книгах, и то не в тех, которые одобрял мой отец. Мы одновременно взялись за кружки: Сильвер осушил свою, я осилил лишь глоток, но и тот обжёг моё горло. – Инглэнд мне и подарил ту монету, которую я по сей день ношу как серьгу. Пейте, доктор! Ром лечит даже отрубленные ноги. Я и раньше обращал внимание на то, что у Сильвера вместо простого морского кольца в ухе золотая монета с нехитрой застежкой. Мне оставалось только замереть в ребяческом предвкушении и покорно ждать следующей крупицы его истории. «В то время старуха Кэсс бороздила Индийский океан. Добычи было вдоволь, а Ост-Индская компания была в ярости. Инглэнд не хотел заходить ни в один порт, и потому нашел неплохую якорную стоянку у Малого Никобара, рассчитывая пополнить там запасы продовольствия и раздобыть древесину. Всё бы оно хорошо, если бы мы, исследуя остров, не обнаружили, что по ту его сторону затаился военный корабль с нидерландским флагом, приплывший не иначе как по наши души. Шанса застать их врасплох или уйти в море незамеченными не было, выйграть прямой бой тоже. Мне было страшно, не скрою. Сами судите, доктор: мальчишка младше нашего Джима видит, как на него издалека смотрит неизбежная погибель. Боится так, что из-за страха не может послушно выполнять приказы своего капитана – это для него всё равно, что сидеть сложа руки и ждать конца. Вот и я, как Джим, сбежал ночью и с горем пополам забрался-таки на борт к голландским псам, как тот на «Испаньолу», протащив с собой молоток, да гвоздей побольше. Когда-то давно я слышал от нашего кока, как один хитрый предатель в военном флоте, не знаю, когда и кто, устроил так, что пушки его судна не выстрелили в тот момент, когда приказал канонир, и бой был проигран. А всего-то надо было вбить по гвоздю в запальное отверстие каждой пушки. Это я и хотел провернуть. Но только вот дело это не тихое, и у линейных кораблей пушек под сотню. Ладно, думал я, они не могут подойти иначе, как с северо-запада, так что было бы достаточно вывести из строя хотя бы пушки по правому борту. Да, сейчас-то я понимаю, насколько бестолково это всё было, но тогда ваш покорный слуга был не смышлёнее кавыша! Начать решил с мидльдека – всё-таки он на равном расстоянии от верхней палубы и кубрика. Я надеелся, что там удар молотком по железу может и не услышат, а если и устроют какую суету, то у меня будет время спрятаться. Я, доктор, из тех людей, у которых будто бы есть своя счастливая звезда. Проскользнув незаметно до нужной мне батарейной палубы, я залез под лесницу и стал выжидать подходящего момента. И момент пришел – полил бешенный тропический дождь. Я кинулся вверх по лестнице к опердеку и как одержимый начал закалачивать одно запальное отверстие за другим. Меня пьянил азарт. Дождь начал стихать, а я уже перешел к левому борту, забыв про всё на свете. Лишь в самый последний момент учуял я, что дело дрянь и еле успел нырнуть обратно под лестницу, как по ней спустился человек в офицерском мундире, огляделся и удалился снова. Пришлось, так и не добив им левый борт, спускаться к мидльдеку. То ли голландцы спали как убитые и вахту держали тоже не лучше покойников, то ли действительно до верхней палубы и до кубрика не долетали звуки моего молотка, но и тут я успешно сделал свое дело. Оставался гондек, прямо над головами матросов. С ним я решил выжидать до последнего и постараться вывести из строя пушки аккурат между тем, как они снимутся с якоря и тем, как их канонир пошлёт пушечный отряд по батареям. У меня не было сомнений, что эти ребята думают напасть на нас рано утром. Я заранее спрятал свои нехитрые инструменты на гондеке. Надо было только дождаться рассвета. Но я провалился в сон. Проснулся я от увесистой пощёчины. Тот же офицер, которого я видел ночью, скорее всего боцман, держал меня за грудки и тряс почти что в воздухе, чертыхаясь на своем птичьем. «Это конец», – промелькнуло у меня в голове, но боцман бросил меня на пол и пинками отправил к лестнице. «На кубрик гонит, или в трюм, стало быть принял за своего», – подумал я. На линейных кораблях народу столько, что видать даже боцман запамятовал, как выгладит их собственный юнга, если он у них вообще был. «Странные голландцы», – пробормотал я себе под нос и спустился до гондека. Мне снова выпал шанс: из-за беготни наверху меня никто не слышал и я без труда закончил начатое. Подняли якорь и от его металлического скрипа мне стало не по себе. Судно плыло. Я затаился в трюме. Странно, действительно до нижних деков плохо долетал звук, ведь кроме неопределенного шума суеты и отголосков боцманского свистка я ничего не слышал. И я не знал, как мне вернуться на Кэсс». Может, в словах Сильвера не было и толики правды, но мне хотелось и хочется верить, что в детстве он с тем же ребяческим героизмом, что и Джим, решил взять ход страшной битвы в свои руки. Наивно, даже глупо, не продумывая ни шага наперед, потому и самоотверженно – так, как Сильвер нынешний не сделал бы никогда. «Уже шел бой. Я понял это только тогда, когда сверху с оглушительным грохотом рухнуло что-то большое. Оставаться в трюме я не хотел и потому ринулся на верхнюю палубу. Пробегая батарейные деки один за другим, я видел как пушечный отряд в замешательстве пытается выбить мои гвозди прочь. Сердце моё глупое ликовало. Уже наверху я увидел: «Кассандра» уходила всё дальше и дальше. К моим глазам подступили слёзы, колени задрожали, я был готов хоть за борт прыгать от отчаяния. Их пушки не выстрелили, а от наших им прилетело книпеллями так, что считай весь рангоут пришел в негодность. «Убьют ведь, и убьют за дело», – думал я. – Но как видите, доктор, я перед вами живой. Голландцы то запирали меня в трюме, то гнали наверх работать, и наверняка бы предали суду, но вот только уйти с Малого Никобара им было не суждено. Не успели они залатать своё судно, как на остров наведался сам Левассёр с командой под три сотни головорезов. Видать, Инглэнд дал своему собрату весточку о военном корабле разбитом в хлам. Меня освободили, голландцев же обобрали как могли. Боцман смотрел на меня как на Иуду и всё говорил и говорил, чуть ли не со слезами на глазах – как мне потом рассказали те, кто понимал его язык – несчастный думал что я, ребёнок малый, бежал с пиратского судна и оказался у них на борту в попытке вернуться в честную жизнь. Представлял, что пираты небось держали меня при себе против моей воли. Он видел меня и тогда, под лестницей, и хотел спасти, а я пришел травить им пушки. Левассёр и передал меня Инглэнду. Квартирмейстер инглэндский, Тэйлор, на мне за такое геройство живого места не оставил, по настоянию капитана, разумеется. А вот сам капитан дал мне в награду эту самую монету. Она индийская, старая. Я прятал её на самом дне своего сундука, а как только мы дошли до суши, Инглэнд поручил местным мастерам приделать ей застёжку как серьге. Много чести для пороховой обезьяны, скажете вы. Да, Инглэнд то во всеуслышанье говорил, что битву при Малом Никобаре мы выиграли благодаря моей храбрости и смекалке, то тыкал меня рожей в недостаточно выдраенный угол его каюты и припоминал мою пропащую мамашу, грозясь, что выбросит меня, неблагодарного, в первом же порту. Матери я тогда всё ещё передавал деньги как мог, а капитан дескать мне в этом деле помогал по доброте душевной. Потом опять хвалил как родного, и опять называл тлёй ленивой, грозясь прогнать. Ничем на свете я не дорожил так, как его вниманием, и ничего не боялся так, как разочаровать его. А ещё, после Малого Никобара, у меня появился товарищ. Его нам Канюк подбросил. Звали его Мартель, и как он в морские бродяги подался, не знал никто. Помню, смотрел я на него как на диковинного зверя, так не похож был наш парижанин на простой пиратский сброд. Руки у него были холеные, пальцы тонкие, словно девичьи, ими только пером писать да в книгах страницы поворачивать. Было ему лет шестнадцать, не больше, но он уже успел испортить себе глаза и потому по-стариковски щурился, смешно вытягивая свою длинную шею, вылитый гусь белый! Вообще я и женщин, которые в руках ничего тяжелее веера отродясь не держали, считал за немощных, а этот... Учить морскому делу нашего гуся было бесполезно, а потому стал он судовому врачу помощником. Врач у Инглэнда был запойным пьяницей и толку от него не было совершенно никакого, а француз учился быстро, работал по совести, да и крови совсем не боялся. Английский он понимал вроде бы и неплохо, но, видите ли, народец на старухе Кэсс был самый разный, а потому и каждый, от капитана до последнего матроса, с собственным говором ... Я взялся ему всё объяснять да показывать, и вскоре наш парижанин говорил уже не по-английски, а по-глостерски, как ваш покорный слуга и его бедовая мамаша. Эх, забавный был малый... А я его ещё и курить научил. В те времена, а мне как раз исполнилось четырнадцать, я только пристрастился к табаку и, несмотря на все запреты, любил попыхтеть трубкой именно по ночам, тайком от вахтенного. Принято считать, что коль умеешь уже вязать узлы и делать сплесни , трубка твоя по праву, но у младшего на судне курево всё равно отберут, и трубку присвоят. Дружок мой француз любил присоединяться к моим ночным вылазкам, и, сказать по правде, дело тут не в куреве. Знаете, доктор, мне кажется, что такие люди, как он, и о звёздах, и о волнах в темноте, знают по чьим-то красивым словам, и потому настоящий мир им кажется диковинкой, его же в книгу не завернёшь! Потому и рады ему как дети. Я брал в зубы трубку, кривил губы, как наш боцман и на шотландский манер свирепо рычал: «А ну тишина на палубе, зад ваш на топ!» – шёпотом, конечно же. А Мартель закрывал ладонями рот, чтобы не рассмеяться во всю глотку». Я точно помню, как начал курить. Не было у меня ни ночного моря, ни вахтенного, ни, тем более, товарища. Был трупный смрад на уроках анатомии, от которого слезились глаза, и единственным спасением оказалось сознательно пожертвовать восприимчивостью собственного обоняния. Если бы Сильвер увидел меня подростком, если бы на месте этого Мартеля оказался бы я, то он тоже бы обозвал меня гусём. И я бы сбежал с ним из кубрика ночью, и раскурил бы свою первую в жизни трубку под звёздным небом. Я был пьян – наверное именно поэтому у меня встал ком в горле. «О чем бишь я, о Мартеле? Служил он, значит, на «Кассандре» и не тужил, пока недалеко от порта Кантона мы не ввязались в перепалку с проклятыми китайцами. Бешеные черти, ей богу! Каждому из нас пришлось взяться за тесаки и сражаться уже не за добычу, а за собственную шкуру. Дрался и Мартель, и должен признать, дрался он храбро. Бой мы выиграли, и своё отстояли, но вот француз наш ... Угораздило его в жизни вырасти истинным христианином, таким, что и над убитой мухой станет горевать. Как понял, что и сам сотворил смертный грех, так пошатнулся разумом, а там и врач наш пьянчуга научил его топить скорбь и совесть в бочонке рома. Меня он начал сторониться, да и мне было уже не до него. Как дошли до одного островка недалеко от португальского Тимора, он сбежал. Искали мы его, конечно, ведь в тамошних лесах он не жилец, но так и не нашли... Инглэнд меня тогда тоже не оставлял в покое. Он и раньше учил меня стрелять и биться на тесаках, а тут всё чаще и чаще стал освобождать от работы ради боевого дела. А ещё говорил, что я мол сильнее и проворнее других парней моего возраста, что учусь быстро, что ещё немного и стану подстать лучшим из абордажного отряда старухи Кэсс. Вот тут-то всё и крылось: шаг за шагом, урок за уроком старик затаскивал меня в ряды убийц. Инглэнд готовил что-то большое. На Сингапуре я видел, как он переснаряжает «Кассандру», выискивает в вооружении команды малейший след ржавчины на последнем тесаке, следит, чтобы все ели и спали вдоволь. Было ясно, что не за горами мой первый настоящий абордажный бой. Я, конечно, решил сворачивать сети. Скрывать не буду, побег товарища заставил меня призадуматься. Плевать, что на чужом берегу, плевать, что ни гроша за душой, главное – прочь из абордажного отряда, и чтобы впредь до самого гроба не держать тесак в руке. Но не тут-то было. Сам Инглэнд выследил меня в порту. Другого, мол, за такое дезертирство пустил бы под киль. Неблагодарная я тварь, ведь он меня выгреб из лондонской гнили, сам научил и рукопашному бою, и грамоте, гордился мной, говорит, как родным сыном! «В том, что твоя француженка даст дёру при первой опасности, я и не сомневался. Но ты же, Джон, нашего толку человек! Ты родился пиратом. Старуха Кэсс твой дом, команда – семья, а я – отец, и больше нет у тебя никого на белом свете. А мать твоя, она умерла». Сильвер взял бутылку и выпил из горлышка, затем протянул её мне. Я почуствовал, что должен повторить за ним. Ром снова обжег мне горло. «Инглэнд знал, что она мертва, и мне не говорил ни слова. Старик выжидал, чтобы выбить у меня землю из-под ног. Знает дьявол, как я ненавидел мать, как проклинал, и как бешенно хватался за каждую её весточку. Mечтал, что когда-нибудь смогу вернуться в Англию уже совсем другим человеком, и, тогда быть может, она вспомнила бы, что я ей сын, а не кошель ходячий! Теперь, подумал я, мне и денег-то не надо, так на кой чёрт терпеть пиратскую жизнь? Когда Инглэнд привёл меня обратно на «Кассандру», я думал взобраться до вороньего гнезда и сигануть вниз. Не вышло: я битый час просидел, болтая ногами над палубой, а прыгнуть так и не решился. Топиться я тоже не мастак – больно хорошо плаваю». Сильвер замолчал и медленно провёл рукой по золотой серьге. «Инглэнд вместе с Левассёром напали на корабль Ост-Индской компании. Это и был мой первый абордажный бой. Мне досталось девять фунтов стерлингов». Я знал, что сочуствовать такому человеку, как Джон Сильвер, бессмысленно и даже несправедливо. И лишь Бог один знает, что здесь правда, а что он придумал на ходу, приправив свои россказни искусным актёрством. Но я искренне хотел верить, что когда-то он был подростком, который не хотел убивать. И что сущим дьяволом, способным дергать любого за нитки, его сделал человек, который сам держал его как на привязи и игрался с его душой, как ему заблагорассудится. «А потом был бунт. Многие думают, что Тейлор начал его только из-за того, что Инглэнд пощадил Макрея, но на самом деле он готовил свой план давно. Как квартирмейстер, Тейлор всё-таки сохранял право вето, потому и восставать против Инглэнда только из-за того, что тот не добил врага, ему было ни к чему. Капитан сдался без боя, и лишь трое остались ему верны до конца. Было решено высадить их у берегов Маврикии. Доктор, я не о чем в своей жизни не сожалел, и тем более не каялся, кроме одного – я не был из тех троих. Все, и Тейлор, и команда, ждали, что я, раз капитану как сын, встану на его сторону. Но я присоединился к бунтовщикам». История Сильвера всё больше воспаляла моё пропитанное ромом воображение. Вот Инглэнд стоит в челноке, будто ждёт, что юный Джон вот-вот запрыгнет к ним. Светает, у моря холодно и по воде бежит беспокойная рябь. Сильвер пытается побороть дрожь, но выходит скверно. Веревка, удерживающая челнок у борта «Кассандры» то натягивается, то ослабевает, под ритм дыхания. «Подумай, Джонни», – произносит Инглэнд так же, как говорил, когда учил его читать. Тот вытаскивает кортик и перерезает вереку, она, мёртвая, падает в воду почти без всплеска. Кто-то из тех троих налегает на вёсла и челнок отплывает в сторону берега, а Инглэнд всё стоит и стоит. Команда ликует, а Сильвер проводит пальцами по золотой серьге так же, как сделал это только что, сидя со мной, на камбузе. «Выходит, то был первый из трёх бунтов, что я повидал на своём веку. Я помню капитана в грязной, рваной рубахе – мы протащили его вместе с теми тремя по палубе и живьем выбросили за борт. Помню, как мы смеялись, откупоривая одну бутылку из его вин за другой, как пели песни, и как припоминали старику все его грехи. На радостях я хотел снять свою серьгу да выбросить за борт куда подальше, но быстро сообразил, что куда лучше будет продать её в тридорога в следующем порту. Но, как видите, она ещё при мне, отчасти потому, что до следующего порта мы так и не дошли». Я приложился к бутылке. Не знаю, чего я ожидал. «Ост-Индская компания пришла за местью, да не одна, а с двумя кораблями-помощничками из английского военного флота. Не успел я опомниться, как оказался сначала за решеткой в трюме, а потом уже и в Калькутте, в ожидании казни. Из тех дней я не помню ничего, но тот самый, последний, живёт у меня в голове, будто оно было вчера. Чёртова повозка мучительно медленно плелась по мостовой. Уже с раннего утра стояла жара, такая, что казалось весь белый свет покрылся потом. Я то и дело норовил провалиться в сон, и как же я ненавидел себя за это! Через четверть часа я окажусь с пенькой на шее, а силы воли хотя бы не смыкать веки у меня нет! Тошнота подступала к горлу, меня обволакивал не страх, а странное опустошение, мутность. Надо, надо было хвататься за жизнь, бороться до последнего, сопротивляться каждый миг, что отделял меня от эшафота, но я не мог. Тут, в щели между досками и холстом, который покрывал повозку, промелькнул блеск вод и перекладины моста. Я будто проснулся. Оттолкнувшись ногами что было силы, я вылетел наружу, упал на мостовую, и, забыв про боль, перемахнул через борт моста. Плыть скованным по рукам и ногам было тяжело. В дюйме от моего виска воду рассекла пуля, затем ещё одна и ещё одна. Не знаю почему, но погони не было. Может быть, они решили что я и сам потону, может просто подумали на одного пирата больше, на одного меньше... Кое-как я выплыл где подальше, укрылся в тростнике и тут же разревелся так, как наверное не плакал даже в детстве. Тогда-то я и поклялся себе, что хвататься за жизнь не перестану никогда. С самых первых дней моей жизни будто бы само провидение хотело от меня избавиться, и это было бы и правда всем на благо, но нет, жить я решил вопреки всему, хоть самой воле Божией». Кто-то из великих говорил, тяжелая судьба – испытание для благодетели. Может быть, я и сам пришел к этой мысли, она не так сложна. «Как я снял кандалы? Да просто. Я решил наплести местным историю о том как меня, невиновного, чуть не казнили – они не только освободили меня, а ещё и накормили досыта. Английский эти ребята знали худо, потому на самом-то деле вряд ли купились на враньё. Но положение моё они понимали прекрасно и так, да и сами, как выяснилось, были схожей масти – они намекнули мне на неплохую возможность подзаработать, и дали в руки косой короткий кинжал. Выходит, подумал я тогда, Инглэнд был прав: как ни крути, я снова и всегда пират. План наш был прост: выслеживаем английского матроса, я завожу с ним беседу по дороге, и как только он окажется в условленном месте, плакали его двадцать шиллингов. Да, нажива не жирная, тем более на четырёх, но кто знает, сколько таких простофиль можно отловить за пару ночей? Тогда-то, доктор, и случилось чудо. Он был то ли пятой, то ли шестой нашей жертвой. Здоровый детина, не старше семнадцати, пьяный как чёрт. С ним мы расправились быстро – он сначала громко сокрушался над потерянным добром, а потом перевернулся на другой бок и захрапел. А в его узелке мне попалось кое-что гораздо лучше денег, которых, впрочем, там было куда больше, чем мы ожидали. У него был при себе матросский контракт, подписанный крестом. Выходит, дружище наш писать не умеет, да к тому же желторотый, а получил авансом очень неплохую сумму. А значит, не просто матросом он нанимался, а капером, а значит, если я с этой самой бумажкой завтра поутру заявлюсь на судно - как его там?- «Морж» - и назовусь Израэлем Хэндсом, то больше мне не понадобиться рыскать по улицам в компании бенгальских нищих». «Израэль Хэндс!  – воскликнул я, – канонир Флинта!» «Он самый. Не будь Хэндса, я бы не оказался на «Морже». Только вот поутру умник этот успел протрезветь достаточно, чтобы доплестись до порта. Вот я показываю капитану свой контракт, и тут сам настоящий Израэль Хэндс заваливается на палубу и выкладывает капитану, что мол ограбили его прошлой ночью бенгальские бродяги и забрали все его пожитки, и бумаги тоже. Капитан Беннет посмотрел на меня, посмотрел и на Хэндса. По его взгляду было видно, что он хоть убей не помнит, кто из нас настоящий. Тут подошёл старый боцман «Моржа», кажется Хиггинсом его звали, и потребовал у меня показать ему контракт. Я протянул ему бумагу. Он резко схватил меня за руку и отдёрнул рукав: – Мистер Хэндс, как так вышло что у вас на запястьях свежие следы от кандалов? Видел я, что дело моё пропало. Я и вначале понимал, что план мой ненадежный, но я себе представлял что в худшем случае капитан «Моржа» меня прогонит и всё. А тут меня засунуть обратно в петлю грозятся. – Капитан Беннетт, – продолжил боцман, – до меня дошли слухи, что вчера утром казнили команду Эдварда Инглэнда. Говорят, одному из них удалось бежать за десять ярдов до эшафота, что по-своему похвально. А теперь у нас, видите ли, на борту два Израэля Хэндса. – Полно, Хиггинс, нам люди не помешают, – вмешался капитан, – Один станет, как и должен был, помощником канонира, - он бросил пренебрежительный взгляд в сторону настоящего Хэндса. Тот еле стоял на ногах, – а другой... Скажите мне, мистер Хэндс Второй, кем вы служили на борту «Кассандры»? Я ответил, что состоял в абордажном отряде. – Вот видите, – сказал Беннет, кивнув в мою сторону, – такие матросы на дороге не валяются. Так как вас звать-то, мистер Хэндс Второй? Я представился, и в тот же день расписался на «Морже» уже как Джон Сильвер. Дальше жизнь снова потекла своим чередом. «Морж» с востока перекочевал на запад, и долгое время после грабежей в Вест-Индии каждый год возвращался в родные воды, то в Бристоль, то в Глазго. Там, между прочим, я и подобрал Флинта, который в итоге послал на тот свет и Беннетта, и Хиггинса, и прочих, но это уже разговор отдельный, и не из коротких. Флинт тоже жил вопреки, за это и был мне другом». Капитан Флинт, видимо услышав свою кличку, с недовольным видом выполз из-за кастрюль и взъерошил перья. Бутылка рома была пуста. Свеча догорела. Камбуз освещал лишь свет луны, яркий, холодный. «Я не жалею ни о чём. Даже об Инглэгде не жалею. И на судьбу не злюсь. Я уже одной ногой в аду, уже отдал душу чертям на съедение, и сделал это сам, по своей воле. Вот и вам теперь, доктор, вернее, вам, ваша честь, исповедовался. А коли всю жизнь прожил рука об руку с дьяволом, то каяться когда пора на тот свет слишком вертляво даже для меня.» Я не был пиратом, я не был даже моряком. Я жил долгом перед родиной, долгом спасать жизни, долгом творить правосудие, и мне этого хватало. Но теперь в мое сердце закралась детская обида, будто бы у пирата, предателя, висельника в жизни было всё то, чего лишен был я. По своему выбору? Может. По праву рождения? Да. Как в отрочестве, когда человек впервые встречается с мыслью, что добро и зло не абсолютны, я приписывал Джону Сильверу силу рушить границы и запреты, силу жить по собственной воле, какой бы та ни была. Силу, которой, кажется, не хватало мне. Всё это было глупо, низко, не достойно Дэвида Ливси, доктора и судьи. На следующее утро Джон Сильвер стал для меня снова преступником и негодяем. Меня мучило похмелье. В голову начали лезть вопросы: а как же нападение Инглэнда на вице-короля Индии у берегов Гоа? И как можно плавать, скованным по рукам и ногам? Старый пират лихо провёл меня и остался верен себе. Но всё-таки, у меня отлегло от сердца, когда однажды на рассвете, после прогулки по живописной закрытой гавани и визита на английский военный корабль, Бен Ганн сообщил нам, что Джон Сильвер бежал, прихватив с собой триста гиней из сокровищ Флинта. «Он замечательной человек», – пробормотал я тихо, и ветер унёс мои слова в море. Да простят меня мои друзья, Д-р Дэвид Ливси.