Последние минуты

— Прикрой глаза, и смерти своей не увидишь… — бросил грузный мужчина куда-то в пустоту, поднимая заточенный утром топор над головой с заплетенными в тугую косу вороными волосами, слипшимися от вязкой крови и пота. Лежавший у ног палача юноша только слабо дернулся в путах своих, да потерся разодранной щекой о деревянный пол эшафота. Он больше не мог противиться всепоглощающей боли, рвавшей вывихнутые суставы и до кости разошедшиеся раны на спине, и хриплым голосом непрерывно выл, не заботясь уже о том, как выглядел в глазах пришедших посмотреть на казнь. Юноша не сомкнул глаз сегодня ночью, да не сомкнет и сейчас. Смотреть будет в упор на толпу, не оробеет пред старухой-смертью, не даст народу потешаться… да что там, отовсюду только смех и слышен: «Попался, бес!», «Поделом!», «Бабе бошку рубить будешь, и то слез меньше будет!», «Срамник, покайся перед смертью!» Он вспоминал последние минуты милости царской, что намедни горели клеймом на спине, а сейчас только глухой болью отзываются. Заслужил. А чем заслужил — уже не помнит. Ни приговора, ни суда. Любовь лишь еще душу жжет нещадно, не отпускает. Горько парню, слезы против воли текут, всхлипывает опальный: «Поделом мне. Коль царю не люб…» — и от мысли этой такая тоска берет, что тихий вой переходит в надрывные рыдания. Толпа пуще смеется, потешается над несчастным — им его горе пир сулит, да гулянки. — Басманов Фёдор Алексеевич, что против царя нашего, Иоанна Васильевича, козни строил, да колдовал, и ныне убит будет праведным приговором государевым. Смотрите же, народ простой, запоминайте: так с каждым будет, кто Царству Русскому измену замыслит! — на секунду глашатай перевел дух, и с новой силой крикнул — Ну, Терешко, руби! И блеснуло лезвие топора, и зажмурился кравчий против воли своей, пусть и себе обещал взора не отвести. Боли не было, только свист в воздухе — мысль шальная: «пронесется мимо, в доски вонзится…». Нет. И покатилась голова по эшафоту, и взметнулись пряди черного шелка, из косы обрубленной выпавшие; ликовала толпа. А на губах Фёдора застыло, так и не слетев птицей с остывшей плоти гнилое, бесполезное и отчаянное «прости».