Часть 1

      Время шло. Менялись архитектура, культура, научные исследования становились всё более подробными и глобальными, творчество стало выходить за рамки дозволенного, создавая по-своему удивительные и даже развратные творения. Мир прогрессировал, одаревая человечество новыми изобретениями и мыслями.       Прежним оставался лишь он. Джон Дейви Харрис. Его настрой по-прежнему был серьёзным, открытия - стоящими, а манера подачи - задорной, саркастичной и самолюбивой. Голос до сих пор звучал в голове особой мелодией, полной удивительного тембра и необыкновенно чувственных нот — таких одновременно милых и раздражающих.       Несмотря на проведённое время вместе, она продолжала разглядывать его, совершенно не стесняясь и не боясь, что он вновь это заметит, высказав свои недовольства.       Безусловно, Джон любил, когда окружающие подмечали его умственные способности, открыто завидовали его достижениям или просто влюблялись в симпатичную мордашку — ему это бесконечно льстило. Но в её случае всё было совершенно по-другому.       Её давно перестали впечатлять его необъятные знания и умения; она не обожествляла его, говоря полную чепуху, и, естественно, больше не мечтала о нём: его руках, спине, шеи, губам — этот период прошёл, сменившись на другой, более значимый и правильный. По крайней мере для неё.       И это неимоверно бесило Джона. Дело было не в том, что она прекратила восхищаться им — нет, ни в коем случае, — ему просто не нравилось, что она не сводит с него глаз. Он прекрасно понимал, что она делает это. Любит это делать. Ей приносило удовольствие наблюдать за ним во время приготовления пищи, сборов куда-то, занятия хобби, а главное, во время работы: его горящие глаза, постоянно жестикулирующие руки, записи в толстый блокнот, которые он делал настолько быстро, что удивляло, изредка вылетающие изо рта фразы, озвучивающие насущные мысли или давнишние факты, одёргивание одежды, троганье волос и частые стойки на голове или просто странные позы для размышления.       Джону всегда было невероятно сложно работать, когда рядом кто-то находился. Чужое присутствие создавало лишние звуки, прерывая тишину. Это сбивало мысли, преграждало путь к решению проблемы или даже её созданию.       Однако она ему не мешала, потому спокойно устраивалась рядом, поглядывая на чертежи, записи или неубранные чашки кофе. Иногда даже сама подкидывала идеи, зная, как сильно он это не любит. Но в эти моменты он лишь благодорил её, говоря о том, что без неё бы, естественно, справился, но не так скоро и легко.       Ему хотелось, чтобы она перестала так сильно рассматривать его, но выгнать из своей лаборатории, мастерской или просто кабинета не мог. Потому что знал, что она наслаждается этим, расслабляется во время наблюдения. Просто проводит время рядом с ним, желая быть ближе как можно чаще.       Для него было удивительным — просто невозможным — встретить кого-то, полного такого же энтузиазма и запала к деятельности, как у него. Она делилась своими мыслями, мнением насчёт определённых вещей. И почему-то это мнение, неособенное, даже иногда примитивное и базовое, вызывало в нём эмоции. Бурю эмоций. То, как она рассказывала, орудуя ораторскими навыками, читала записи, связанные с определёнными аспектами жизни, из дневника, стараясь больше погрузить его в собственный мир. Просто существовала. Звук её дыхания его не раздражал, не мешал мыслительному потоку, часто, наоборот, настраивал.       Изначально Джон был против такого зависания на её персоне. Ему казалось, что без её присутствия он разучился думать, складывать "два — плюс — два", жить. Но позже, после её затяжной болезни и работы в одиночестве, всё образумилось, и Джон понял, что не зависим от неё. Он не зависим ни от кого.       Несмотря на это, без неё всё равно было пусто, более нудно и, будто, менее продуктивно. Конечно, Джон скидывал всё на "творческий кризис", "идейную пробку" и прочую ерунду, но на деле осознавал, что скучает, самостоятельно настраивая себя на унылое настроение и состояние.       После её возвращения он, стоя под душем или лёжа на кровати, ковырялся в собственном сознании, не понимая: Джон Дейви Харрис действительно в ком-то нуждается? В ней? Затем сразу пролетало предложение об её "обычности", "ничем непримечательности", но за ним обязательно неспешно шло следующее: "Будь она обычной, не зацепился бы".       И он соглашался сам с собой.       Она быстро привыкла к его своеобразной натуре, по началу лишь изучая, "нащупывая почву". Сначала подмечала определённые черты в нём, после старалась считывать настроение, надеясь угодить, тем самым узнав лучше. А в конце концов и вовсе влюбилась, перестав смущаться от неловких, случайных касаний и встреч взглядами в коридорах, во время помощи в лаборатории или же мастерской. Потом, когда, оказавшись в его кабинете, она безотрывно стала наблюдать за его работой и движением рук, а он ничего не сказал, решив не выгонять её, ей в голову пришло осознание, что она ему тоже не безразлична.       Для неё стал странным тот факт, что Джон, почти сразу же узнавший о симпатии к нему, не завёл её в постель, захотев просто отдохнуть, отдаться страсти и влечению. Об этой его стороне она, к сожалению, ничего тогда не знала.       Всё произошло в первый раз после двух месяцев молчания. Причём с обоих сторон. Он просто не хотел тратить время на подобную чепуху, но при этом и лишать себя отличного сотрудника с уникальным взглядом — тоже, а она была не из тех, кто настаивает и сам ложится, раздвигая ноги. Ей больше нравилось представлять во время долгих переглядок или по-особенному интимных моментов, как в роскошной постели сжимаются их руки, соприкасаются губы в опьяняющем поцелуе и тонут мысли в потоках желаний.       Им было интересно пробовать друг друга, тем более после нескольких месяцев общения и целых двух неимоверного, глупого влечения. В голове присутствовало точное осознание, что если после её уволят или заставят уйти по собственному, она сделает это и не будет жалеть, потому что его руки, сжимающие её бёдра, оставляющие синяки, горящие глаза, опаляющий кожу язык, голос, заставляющий вздрагивать, поддаваться вперёд, произносить имя с той интонацией, которая будоражила его ещё сильнее, лёгкое оттягивание волос, исключительная нежность, проявленная лишь к ней, и восхваление её тела, лица, голоса, а самое главное, души — стоили того.       Он же не знал, куда себя деть. В первый раз Джон Дейви Харрис, приняв излюбленную стойку на голове, не мог придумать, как избавиться от этого: как перестать думать о ней? Её теле? Желать увидеть и просто поговорить? Узнать её мысли о чём-то? Об этом, что с ним происходит? Его мозг твердил о том, что эти чувства ослабят его, заставят бросить изучения, позабыть об увлечениях, жить только ею и полностью укрыться в ней одной. Без желания возвращаться к другим разумным существам. Сознание превратилось в лабиринты, полностью ломающие его сущность, а время - в ненужную часть жизни, текущую где-то за гранью, незаметную и потому необыкновенно быструю. Джон не заметил, как потратил на это пару недель, забыв о работе и в итоге не придя ни к чему. ***       Кроссовки скользили по мраморной поверхности, тогда как идеи взрывали голову, надеясь, что их поскорее запишут или изучат на практике. Джон ненавидел бегать в собственном доме, невзирая на то, что очень часто нуждался именно в этом способе передвижения — он был уверен, что не может позволить себе потерять ни секунды, тем более когда дело касалось творческих идей. Дверь в кабинет резко, но при этом бесшумно отворилась, впуская хозяина. В нос ударил аромат свежести, а воздух, излишне прохладный и тяжёлый, стал нагружать и так заполненную голову. Окно было закрыто, а увлажнитель продолжал работать. — Опять заходила сюда? Сколько раз можно говорить о том, чтобы не оставалась ждать в кабинете? Здесь же постоянно морозно, ещё... — Он окинул помещение взглядом, зацепившись за неё, мирно спящую на тёмном диване, — заболеет.       Позабыв о желании сделать записи, Джон подошёл ближе и осмотрел её. В эту секунду в ней не было ничего особенного. Она выглядела, как обычно. Он, в целом, был из тех, кто не подмечал в людях чего-то необыкновенно прекрасного и неземного — старался смотреть правде в глаза. — Будешь ругаться? — Сонно произнесла она, неспешно поднявшись и мягко потерев глаза. Его нетихий монолог сумел вытащить из сна слишком быстро. — А какой смысл? Ты всё равно упёрлась рогами, не став слушать объективно умные советы. А я — не дятел, чтобы по сто раз повторять одно и то же, дорогая. — В свойской манере ответил Джон, повернувшись к окну, открывавшему вид на величественные горы. — Твои советы не могут быть объективными, потому что исходят от тебя, от твоего личного видения. — Он вновь приковал всё своё внимание к ней. Проскользил ближе, встав на расстоянии вытянутой руки. — Не существует объективного мнения, Джон, ты же знаешь. Для меня, может, не спать в холодной комнате — наоборот, является запретом. — Ты иногда такая... — Ты тоже очень часто невыносим, дорогой.       Она поднялась с дивана и встала рядом с ним, наверное, желая прикоснуться, но почему-то не делая этого.       Она прекратила желать его при каждом взгляде, постоянно подмечать, какой он красивый и невероятный, — ей нравилось любить его тихо: нежно обхватить за локоть на светском мероприятии, аккуратно провести пальцем по его спине во время усердной деятельности, приготовить кофе без просьбы, заставить отдохнуть после непрерывной трёхдневной деятельности или банально сказать о том, что она — рядом, всегда готова помочь, подставив плечо, подсказав или просто встав около него, дабы защитить.       Джон зацепился глазами за её растрепавшиеся ото сна волосы — уголки губ на мгновение дёрнулись, приподнявшись верх. Она продолжала быть собой: такой моментами раздражительной, самостоятельной и своенравной. И выглядела она, как обычно. Как обычно — прекрасно.       Он резко прижал её к себе, крепко обняв. Женское холодное тело тут же налилось его жаром, а руки мягко огладили спину. — И как я, гениальный молодой человек с настолько внушительными знаниями, могу позволять себе терпеть тебя и твои выходки? А, моя невыносимая? — Всё просто. Ты ясно понимаешь, что кроме меня, тебя — такого гениального и самолюбивого — никто не вынесет. — Больно надо.       Джон громко цокнул, не выпуская её из своих объятий и целуя в макушку.       Никогда и ни с кем не был он так нежен, мягок и податлив. Даже сестра не вызывала в нём подобный спектр эмоций, хоть и была горячо им любима и до сих пор не забыта. Может, так повлияло на него общение с братом-близнецом из другой Вселенной, или просто она была той самой?       Джон ненавидел то, что она постоянно рассматривала его, но никогда не запрещал этого делать по-настоящему: с криками, руганью и всем подобным, потому что знал, что её это радовало. А ему нравилось, что она была счастлива. Джон хотел, чтобы она была счастлива. Потому что любил её.