.

      Наги никогда не понимал, зачем так сильно стараться. Каждая нота из струн под его пальцами выходила чище воды горного ручья, а смычок двигался иногда так быстро, что казалось, зрение перестает улавливать движение элегантных кистей. Но при этом он никогда не старался для этого. Всё было на автомате. Все пассажи выходили виртуозными, а вибрато ритмичным, но настолько всё было сухим, что казалось, будто ты оказываешься в пустыне, посреди кучи песка, где о музыкальности слышали лишь верблюды, что иногда перевозили людей сквозь неё. Но они, хоть и слышали, не могли о ней рассказать. Так же и тело. Не выдавало никаких движений и эмоций, как будто не слышало об этом — лишь ровная постановка, прямые плечи, ритмичные движения ступней для счёта, грациозные кисти и очень привлекательное лицо, не выдающее никаких эмоций.       Заходя в музыкальную школу, где он уже успел выучить звучание каждого фортепиано и рояля и даже на какую половицу в актовом зале не стоит, ведь она скрипит, мешая счёту ступней, он открывает дверь кабинета своего учителя и застаёт там ещё двух людей, которые ему абсолютно не знакомы.       Совместная репетиция. А он опять забыл.       В голове крутился лишь один вопрос: «А я взял те ноты с собой?», на который сразу же ленивый до жути мозг отвечал: «А это важно? Не взял — выдаст учитель». Он прошёл вглубь комнаты, лишь мельком бросая взгляд на девушку, что стояла в углу и выигрывала гаммы на флейте, разыгрываясь. И даже выигрывая гаммы, она… двигалась? Движение в музыке — понятие для Наги чуждое. Он всегда стоял ровно, слушая себя и фортепиано, и позволяя телу вести его, пока мозг отключается, думая о чём-то, что явно было не связано с музыкой. Хоть движение и было важным, это было... слишком муторно. И муторным было даже не то, что над этим нужно было работать часами перед зеркалом. Нет, к такому парень уже привык, выигрывая пассажи перед зеркалом, чтобы глазомер запомнил, куда и когда ставить пальцы. Муторным было то, что для этого нужно было чувствовать. А чувствовать слишком сложно. Доставая скрипку из футляра и проверяя, не расстроилась ли она с прошлой репетиции, парень абсолютно не вслушивался в диалог двух педагогов и иногда разбавляющих их голос девушки, что отвечала на заданные ей вопросы.       Из транса парня выводит вопрос учителя:       — Сейширо, у тебя все ноты с собой? — голос учителя был напряжён. Он явно не хотел падать в грязь лицом как преподаватель от действий своего ученика.       — Секунду, — безэмоционально ответил парень, растегнул свой рюкзак и, достав толстую папку с подписью «Ноты для ансамблей», начал пересчитывать произведения. — Всё на месте.       — Хорошо. Так, а теперь нужно представиться, — учитель подтащил парня за капюшон к себе, чему тот был явно не рад, но на его лице это никак не отобразилось, и поставил перед девушкой, что солнечно улыбалась и, похлопав его по плечу, сказал: — Вы знакомьтесь, а мы пойдем отойдём на перекур.              Посчитав, что его бросили, парень решил добавить это в список плохих качеств своего учителя. Пункт звучал так: «Пункт 34: оставляет одного в тяжёлых стрессовых ситуациях», и да, возможно, он перебарщивает, называя ситуацию «тяжёлой» и «стрессовой», но так это абсолютно точно звучало поэтичнее (нет).       Проводя учителей взглядом, взгляд Сейширо вернулся к девчушке перед собой. Русые, явно крашенные волосы, зелёные глаза, худое телосложение. Она, в общем, ничем-то не отличалась от других, но глаза, находящиеся за стеклами очков, искрились чем-то не читаемым для парня. И она делает первый шаг к нему.       — Я Харуно. Токиока Харуно, — она протягивает ему свою миниатюрную руку с идеальным маникюром и улыбается, обнажая белоснежную улыбку.       — Наги... Наги Сейширо, — без особого энтузиазма выдает парень, лениво пожимая руку девушке напротив и сразу прячет её в карман.       Диалог у них явно не вяжется, и парень уже начинает чувствовать себя некомфортно, всё больше думая о том, что ситуация действительно «стрессовая», и пытаясь убежать от её вопросов, он пытается разыграться, проигрывая какие-то упражнения для трезвучий. И вот учителя возвращаются, спасая бедного парня и расстраивая явно заинтересованную в нём девушку, начиная репетицию.       Репетируя с ней, Наги сразу замечает отличия в его стиле игры от её. Её музыка уже с первой репетиции, на которой они ганяли техническое произведение, в которое вроде много эмоций и не засунешь, была эмоциональной, и эта эмоциональность не терялась в зависимости от жанра, темпа и уровня сложности. Даже проигрывая сотый раз одно и то же место, пытаясь просто сойтись и сыграть ритмично, она умудряется добавлять какие-то лёгкие движения или же вибрато. Сейширо было абсолютно непонятно, как она может вкладывать эмоции в шестнадцатые, а то и тридцать вторые ноты, особенно когда они наращивали темп. Так же её тембр звучал идеально, и он ещё не услышал ни одной нестабильной ноты, хотя до этого он слышал, что интонация — тяжёлая тема для флейтистов. Ему было интересно, сколько она занимается вне класса.       В них было очень много разного.       Ей всегда было жарко. Ладони постоянно потели, а кофты улетали на стул уже через десять минут репетиции, а ладони постоянно вытирались об джинсы. Ему же всегда было холодно. Он лишь натягивал рукава толстовки пониже и дышал на руки, чтобы холодные пальцы хоть немного согревались и продолжали хоть как-то выигрывать пассажи. Она была ужасно внимательна к деталям. Любое замечание учителя, поправка или банальная похвала тут же становились записями в её нотах. В отличие от идеально чистых нот Сейширо, где максимум могли быть обведены простым карандашом репризы или ритенуто, её были исписаны разными цветами, и казалось, что текста, написанного от руки, там скоро будет больше, чем нотного.       Она часто улыбалась, он был хмурым.       Она любила поговорить, он лишь кивал и слушал.       И так было много вещей, список которых тянулся бы далеко-далеко, но перечислять их нет смысла, ведь совместной работе это никак не мешало, а значит, не стоит заставлять работать мозг Наги ещё. Как будто до этого ему было мало.       Как бы Сейширо не старался смотреть лишь в свои ноты, движения напротив всегда привлекали взгляд, и если ты посмотрел, оторваться было уже невозможно. Она завораживала отточенными до идеала движениями, по которым определить, насколько долго она над ними работала, сможет лишь тот, кто проделал столько же работы сам (он не мог, ведь он просто ленивый гений). Обычно Наги раздражают такие люди, как она. Излишняя эмоциональность, что в игре, что в жизни, заставляли его мозг напрягаться, а он это ой как не любил. Но она была другой. Её эмоциональность была настолько природной, что просто завораживала и как будто не напрягала, а наоборот расслабляла. Он мог слушать её рассказы о ужасно несправедливой учительнице сольфеджио, пока она активно жестикулировала, и его это абсолютно не волновало.       Репетиции шли ужасно туго. Он играл на автомате, заученный нотный текст, будто робот, которому впервые после выпуска с фабрики дали в руки скрипку. И её это раздражает. Она просит его вложить хоть долю музыкальности в произведения, но он буквально не понимает, что от него требуют. Даже не так. Он понимает, что она хочет, но не понимает зачем. Наги не понимает, зачем ему это. Но снова же, это не бесит. Не бесит его и то, что она грустно выдыхает каждый раз, махая рукой и произнося уже чуть ли не святое: — И что мне с тобой делать, робот ты мой талантливый?       — Вот почему ты такой безэмоциональный, — возвращаясь после очередной репетиции, спрашивает Харуно. — Вот что в музыке, что в жизни.       — Э-э-э... не знаю, — пожав плечами, отвечает Наги. Эмоции не были прописаны в его коде, видно, его создатель забыл про такую важную часть человеческого мозга. — А что такое?       Девушка с грустью вздыхает, но на вопрос отвечает лишь другим вопросом: — Ты хоть слушал те произведения, что мы играть будем? — она шла по бардюру, балансируя, и продолжала задавать вопросы.       — Зачем мне их слушать? Я же их играть собираюсь, наслушаюсь ещё, пока сам воспроизводить буду, — так же без энтузиазма отвечает парень.       — Ну так ты собираешься их играть. Тебе нужно наслушаться, как играют их другие, чтобы стиль игры этого произведения отложился в голове, — она похлопала пальцем по виску и бросила на него взгляд ярких зелёных глаз.       — Так все же по-разному играют.       — Так слушай одного, кто больше всех понравится.       — Морока.       — Нас так с твоей антимузыкальностью с первого же тура выпрут.       — Ну и пусть, — Сейширо опустил взгляд в пол, пинавая камешки, как перед ним встала низкая фигура девушки, что уперла руки в бока и смотрела на него полными ярости и непонимания глазами.       — В смысле «ну и пусть»? Это тебе что, игра какая-то, что если ты уровень продул, можно по новой сыграть? — девушка хмурилась, смотря парню в глаза. — В жизни лишь одна попытка на успех, и мы не можем полагаться на «ну и пусть», понимаешь?       Хоть и выглядела она злой, она просто беспокоилась о том, что парень просто завянет, если не раскроет суть эмоциональности. Ведь музыка — искусство, а искусство несёт эмоции. И этими эмоциями нужно уметь делиться.       — Эээ... ну... да, — он пожал плечами. — Вылечу с этого конкурса, попробую в следующем, — он не помнил, когда в последний раз говорил так много. — Я так всегда делаю.       — А я так не делаю, — Харуно злилась. — Нельзя вот так отдавать всё на самотёк. Ты вообще знаешь, на какой конкурс мы готовимся? — девушка смотрела ему прямо в глаза, не на секунду не отводя их, как будто пытаясь вбить свои слова в его тугой, ленивый мозг.       — Ну... на национальный.       — Ну так, Наги! Национальный! Чувствуешь величие этого слова? На-ци-я, — в её глазах эмоции менялись со скоростью света. — Если мы выиграем, то ты представь, какие нам откроются возможности! Концерты, семинары, места в университетах — это же так круто!       — А зачем мне место в университете?       — Ты что? — девушка нахмурилась и похлопала глазами. — Ты не собираешься поступать? Наги, ты совсем притрушённый?       — Чего сразу притрушённый-то?       — Ты же такой талантливый, неужели не хочешь делиться музыкой с миром?       — Ну...       — Никаких «ну». Только представь, — Токиока отошла на пару шагов назад и развела руки. — Лишь ты, сцена и оркестр, полностью подчинённый тебе. У тебя своё место посреди сцены, и каждый взгляд устремлён лишь на тебя, хотя за тобой ещё минимум шестьдесят человек, которые, к слову, подчиняются тебе, а ты солист, окружённый светом софитов. И ты начинаешь играть. Рассказываешь им историю через свою музыку. Показываешь всё, что ты можешь, и получаешь лучшее ощущение в мире. — Девушка поднимает взгляд на небо. — Овации!       — Овации?       — Овации, Наги!       — Что же в них такого особенного?       — Представь, люди, слушавшие в тишине, не издавая ни звука, увлечённые твоей игрой, боящиеся даже чихнуть во время твоей игры, разрываются в криках и хлопках от того, насколько твоя музыка засела им в душу. Ты когда-нибудь хлопал в ладоши? — она смотрит ему в глаза с чистым интузиазмом.       — Тупой вопрос...       — И что ты чувствуешь, когда долго хлопаешь в ладоши?       Опять отвечает вопросом на вопрос.       — Боль...       — Вот именно! Боль! Сотни, может, даже тысячи людей причиняют себе намеренную боль только чтобы выразить тебе своё признание и поблагодарить тебя за то, чем ты с ними поделился. За эмоции, что ты принёс! И как бы он не хотел отрицать всё то, что хоть одно её слово, осталось в его голове.       — Ты просто больная… Она же улыбается и хлопает его по плечу, разворачиваясь в сторону своего дома.       –Ты почувствуешь Наги. И тогда ты поймёшь, что я была права.— Она на последний раз бросает ему усмешку, полную эмоций, которые он не может прочитать. И он не знает, что делать. Ведь её слова вызывают пожар чувств, что так и рвётся наружу. И через час он ловит себя на мысли, что он стоит перед зеркалом и пытается... двигаться. Не выигрывает пассажи под стук метронома, не делает упражнения, а пытается двигаться. После слов какой-то непонятной девчонки, которую он видит лишь от силы четвёртый-пятый раз в своей жизни.       Почему?       И ответ на это он найти не может. А может, даже и не хочет.       Ещё одна репетиция закончилась. Харуно привычно убирала флейту в футляр, аккуратно протирая её мягкой тканью, избавляясь от накоплений влаги. Она выглядела спокойной, но её уже привычные движения выдавали усталость. Её руки, такие лёгкие во время игры, теперь тяжело опустились на стол. Пальцы постоянно то скручивались, то распрямлялись и сжимались, выдавая боль в конечностях. Наги заметил это, но, как обычно, ничего не сказал. Он всё ещё думал о том, насколько её энергия и отдача отличались от его собственного равнодушного подхода.       — Ты устала, — вдруг вырвалось у него.       Харуно подняла взгляд, её зелёные глаза на мгновение вспыхнули удивлением, а затем она улыбнулась, поправляя очки на аккуратном носике.       — Конечно, устала. Но это приятная усталость, знаешь? Когда ты чувствуешь, что сделал всё, что мог, и даже немного больше. — Её голос звучал так легко, будто она только что не провела несколько часов без остановки, отдаваясь музыке.       Наги лишь кивнул, наблюдая, как она массирует кисть и шепчет под нос: «Ну вот и чего ты болишь, а?!» Но в его голове всё громче звучали её слова: «Ты почувствуешь. И тогда поймёшь». И он искренне не знал, что он должен понять.       На следующей репетиции он решил попробовать. Попробовать показать то, что он делал дома. Впервые Наги начал думать не только о том, как правильно сыграть ноты, но и о том, что они значат. Он пытался представить, какую историю могла бы рассказать мелодия. Лёгкие, почти незаметные движения корпусом, которые он добавил, сначала казались неестественными. Он пытался подстроиться под её движения и добавлять свои, чтобы они выглядели гармонично, но ему казалось, что это выглядит максимально комично — парень под метр девяносто двигается, будто маятник. Но взгляд Харуно, полный одобрения, заставил его продолжать.       — Вот, видишь? Ты можешь, когда хочешь! — сказала Токиока, когда они закончили. Она улыбалась так искренне, что Наги почувствовал, как где-то внутри него что-то дрогнуло.       — Это было странно, — пробормотал он, опуская скрипку.       — Это было прекрасно, — возразила Харуно. — Ты начинаешь понимать.       И ему казалось, что он действительно начинает.       Шли дни, и с каждой репетицией Наги всё больше замечал, как музыка меняет его. Он по-прежнему не мог объяснить, зачем так сильно стараться, но Харуно стала чем-то вроде путеводной звезды. Её энергия, её страсть к музыке и её улыбка, что казалась ярче всего на свете, не оставляли его равнодушным. Он уже и не помнил, когда с «Бляха, как же впадлу» перешёл на «Я ещё не думал, как буду двигаться при этом переходе».       Время летело быстро. Занятия шли, репетиции шли, они менялись, и вот настал день их первого тура. Зал, абсолютно пустой, казался давящим, но Харуно, напротив, выглядела почти спокойной. Казалось, Токиока не чувствовала этих давящих взглядов судей, что так и хотели найти в тебе даже самые незаметные и неважные ошибки. Она просто улыбалась, выходя на сцену, и, взглянув на Наги, он понял — её зелёные глаза горели лишь уверенностью. И от этого у него страх пропадал тоже.       — Мы сможем, — шепнула она, подняв флейту.       И он слепо доверился.       И они смогли. Музыка лилась, как единое дыхание, их дуэт звучал так слаженно, будто они играли вместе всю жизнь, а не какие-то жалкие три с половиной месяца. Наги чувствовал, как впервые за долгое время музыка пробивает толщу его равнодушия и заполняет его изнутри. До этого он лишь старался изобразить понимание музыки, но тут одного взгляда и первой совместной ноты хватило, чтобы его охватило неизведанное до этого чувство — мурашки под кожей.       Когда последний аккорд затих, он взглянул на Харуно. Её глаза светились радостью, но в них читалось что-то ещё. Что-то, чего он не мог понять. И, наверное, никогда не сможет.       — Ты почувствовал? — она шёпотом, наклонившись к нему. Хоть это и вопрос, больше казалось, что это утверждение — что значит играть музыку.       Наги молчал. Он чувствовал, но всё ещё не знал, как это выразить. Как выразить ту волну эмоций, что, как цунами, накрыла его с первой же ноты. Как описать то, что впервые нервы никак не играли в его сознании перед каждым тяжёлым местом, шепча: «Собьёшься. Сейчас точно собьёшься». Сейширо лишь понимал, что чувствует, и ему казалось, то, как Токиока смотрела на него, как прожигала взглядом, больше не было нужды в объяснениях. Она поняла всё сама.       Пока жюри взрывалось аплодисментами, она взяла его руку в свою и, подняв её над головами, резко опустилась, склоняясь в поклоне. Они не обсуждали то, как будут кланяться, и это точно не было похоже на то, как Сейширо кланялся до этого. Но теперь он хотел кланяться только так.       Откланявшись, они покинули зал. Закрыв за собой дверь и впустив следующий дуэт, Токиока подпрыгнула и налетела на Наги с объятиями. Внутри него что-то щёлкнуло. Она обнимала его и чуть ли не пищала от радости: — Видишь! Я же говорила! Ты такой молодец, Сейширо! — Имя слетало с её губ настолько природно, настолько по-родному, что он больше никогда не хотел возвращаться к привычному для него и всех "Наги".       Его руки онемели, когда он обнимал её в ответ, а щеки приобрели лёгкий оттенок красного, когда он шептал ей тихое: — Спасибо... Ты тоже была великолепна, — сказал он почти шёпотом, укладывая свою голову ей на плечо.       Она же отстранилась от него и улыбнулась: — Ждём награждения, и тогда поймём, прошли ли мы во второй тур! — Они только вышли из зала, а она уже думала о дальнейшем. — Я так волнуюсь!       Он улыбнулся. Хотя больше казалось, что уголки его рта просто дёрнулись от перенапряжения, но это была улыбка, которую он пытался максимально скрыть.       — Мы смогли... благодаря тебе, — сказал он, поднимая взгляд с пола и взглядывая ей в глаза. — Спасибо... Харуно.       Её глаза расширились от его слов, а сама она застыла. В её глазах эмоции менялись быстрее, чем Наги успевал их анализировать, так что то, что она думала, оставалось для него загадкой. Немного поклипав глазами и придя в себя, она тихо спросила: — А мне-то... спасибо за что? — Она непонимающе хлопала длинными ресницами, наклоняя голову.       — Ты научила меня чувствовать... — сказал он, делая шаг в её сторону и беря её за руку. — И не только музыку.       Сейширо никогда не думал, что чувствовать будет настолько приятно. Это затронуло все аспекты его жизни. Возможно, даже те, что он сам не ожидал.       Музыка, заполняющая его квартиру во время занятий, стала абсолютно другой. Теперь вместо того, чтобы повторять миллиарды раз подряд одни и те же пассажи, он стоял перед зеркалом и учил, как будет двигаться во время ритенуто в их первой сонате или пиу моссо в вариации. Вместо проведения миллиардов часов над упражнениями, что уже не приносили ему никакой пользы, он пересматривал видео разных исполнителей, игравших вещи, которые они играли, и перенимал в своё поведение то, что ему нравилось от каждого.       Оказалось, переслушивать их всех было не так уж и муторно. Как бы он ни хотел признать, играть музыку, чувствуя её изнутри, оказалось намного приятнее, чем он ожидал.       Просто проходя по улице, Наги стал замечать то, чего раньше не замечал: бабушку, каждый день сидящую на лавочке и продолжающую здороваться с ним, хотя до этого он ни разу не отвечал. Или белку, прыгающую с ветки на ветку в парке по дороге в школу. Мир приобретал краски.       А чувства, что зарождались в его сердце каждый раз, как он видел её, заходящую в зал для репетиций, просто сносили крышу. Их коммуникация во время игры выросла в несколько раз. Если раньше Сейширо без особой охоты пытался проследить за её движениями и вовремя вступить или снять ноту, то теперь он следил за каждым её движением и находил в каждом смысл.       То, что, возможно, уже стало обыденностью в поведении Харуно, имело для него всё более весомый смысл. Был ли это счёт корпусом в тяжёлых ритмических местах, была ли это обычная завертушка, что девушка делала, чтобы показать ему, когда снимать ноту, он замечал всё.       Наги заметил, что сам начинает ловить себя на этих мелочах. Если раньше он стоял как вкопанный, если ничего не отрепетировал, то теперь тело будто само просило двигаться в унисон с музыкой. Это было новым, странным, но не неприятным. Ему нравилось то, что он начинает чувствовать музыку самостоятельно.       Харуно, заметив изменения, не скрывала радости. Она часто подходила к нему после репетиций и, сияя, говорила: — Сейширо, ты понимаешь всё больше и больше! Видишь, я была права, музыка — это не просто звуки. Ты делаешь её живой!       А в голове лишь крутилось: "Я делаю её живой, ведь ты делаешь живым меня". Но вслух он этого ни разу не произнёс. Он лишь молча кивал, но внутри его что-то согревало. Не музыка, не её слова — а сама Харуно.       Однажды она принесла в зал пару наушников и с широкой улыбкой протянула их Наги.       — Сегодня мы не будем репетировать, — заявила она.Стоило учителю оставить их позаниматься вдвоём, как она что-то выдумала.— Надевай.       Наушники были большие и неудобные, но Сейширо всё равно послушно их надел. Звуки в наушниках были лишь ветром и каким-то отдалённым пением соловья, так что Наги абсолютно не понял, к чему это всё.       — Что это? — спросил он, снимая наушники.       — Это та же музыка, только другими средствами, — ответила Харуно, забирая наушники. — Музыка — она во всём. Не важно, скрипка это, флейта или даже просто свист ветра. Главное — научиться её чувствовать.       В этот день они не играли абсолютно ничего. Только слушали и вслушивались, обсуждая то, что несёт музыка, или звуки, которые только что прослушали. Что мог пытаться передать соловей, напевая, или какие эмоции несёт в себе вой волков, и как это можно передать иначе. Есть ли способы передать это по-другому.       Он не понял сразу, но слова девушки остались с ним. Каждое её разъяснение, каждое слово, которым она описывала любой звук, как наскальные рисунки выгравировались в его мозгу, и уже ничто и никогда не смогло бы смыть их оттуда.       Со временем их ансамбль стал работать как хорошие швейцарские часы. Каждый взгляд, каждое движение становилось не просто частью игры, а чем-то большим. Они понимали друг друга без слов. Это была магия, которую Наги чувствовал впервые в жизни.       За пару дней до второго тура Харуно с блеском в глазах предложила: — Сейширо, давай добавим что-то своё. Ну, знаешь, импровизацию. Мы же уже выучили всё как нужно, теперь можно немного пошалить.       Он сначала хотел отказаться. Импровизация? Это же лишняя работа. Но её взгляд — полный энтузиазма и надежды — заставил его согласиться.       Ничего существенного добавлять они не собирались, лишь немного изменили соло и убрали несколько лиг, заменили деташе на стаккато или наоборот. Динамику они уже давно доработали, так что менять что-то в ней было бы неуместно.       И вот, на сцене второго тура, они играли так, как никогда раньше. Не идеально, а больше искренне. В какой-то момент он поймал себя на том, что улыбается, а Харуно, заметив это, добавила лёгкий мелодический трюк в своей партии. Зал вместе с жюри, казалось, задержал дыхание.       Хоть ничего особенного они и не делали. Пару форшлагов, возможно, пару замедлений или ускорений, изменения знаков в некоторых местах. Музыка звучала иначе, и она звучала так... по-особенному... по-иному. Так как могли только они.       Хоть в зале и были лишь участники и их родители, кажется, никто уже и не обращал внимания на то, что люди на сцене — их прямые и очень даже опасные конкуренты. Они просто... просто хлопали, визжали, и со всех сторон из зала звучало одно единственное слово: "Браво".       Когда они закончили, Наги впервые понял, что такое овации. Это было ошеломляюще. Шум заполнял зал, словно буря, словно волна, которая накрыла его с головой и пустила по всему телу тысячи микротоков, а он был не в силах ей противиться.       Он понял, что всё это время она была права.       Она наклонилась к нему и тихо сказала: — Ты ведь это почувствовал, правда?       Он кивнул, не в силах сдержать улыбку. — Ты была права.       И в этот момент он знал, что это не только про музыку. Это про неё.       И они прошли. Прошли в последний тур. Были лучшими из лучших, и они точно знали, что заслужили это звание. Десятки часов, что они провели за пультами с инструментами в руках и музыкой в голове, которая стала уже частью их жизни, их видения мира, никогда не проходили даром. И они знали: они смогут выиграть. Не только потому, что талантливы, не только потому, что усердно работали. Они сделают это, потому что они вместе. Они — две капли воды, соединяющиеся воедино во время игры и рассоединяющиеся после, хоть и с трудом.       День третьего тура. Огромные толпы людей кружили вокруг самой большой и элитной музыкальной школы этой страны. Последние недели они жили тем, что старались для этого момента. Они желали этого больше, чем могли себе признаться.       Входя в здание, невозможно было не заметить его величия. Высокие потолки, подпёртые колоннами. Пол и стены из мрамора, картины, висящие тут и там. Всё было идеально. Человек, оформлявший всё это, явно имел вкус и огромное количество денег.       Концертный зал поражал ещё больше. Акустика была настолько совершенна, что казалось, будто, если ты издашь не тот звук или ошибёшься в пассаже, никто и не заметит. Зал, оснащённый огромным количеством софитов, ламп разных размеров и форм, слепил и заставлял жмуриться.       Убирая пульт после выступления прошлых участников, они встали посередине сцены и смотрели друг на друга. Им не нужны были ноты. Им нужна была та безмолвная поддержка, выраженная лишь взглядом, и захлёстывающее ощущение музыки, что, казалось, уже лилась в венах и артериях, заменяя кровь и наполняя каждый миллиметр тела её звучанием.       По одному лишь её взгляду Сейширо понял, когда ему поднять скрипку, и лишь ждал её сигнала о начале игры. Она была первой партией — как бы назвал её Наги, "гид в их мир". Та, что поднимает инструмент первая и опускает его последняя.       И они играли.       Их музыка уже давно не была обычными нотами, что лились из музыкальных инструментов. Это был внутренний диалог между их душами, невысказанные эмоции, что так мечтали вырваться наружу, но имели возможность сделать это лишь через эти ноты.       Наги давно понял, что чувствует музыку Токиоки не только мозгом. Каждая клеточка его тела, каждая струна его души откликалась на мелодию, на историю, что она вещала через игру на серебряном инструменте, и подхватывала её, добавляя детали и вставляя фразы, которые лишь дополняли красками написанную кем-то историю. Историю, которую они вещали кому-то, кто уже точно слышал её, но в совершенно другом контексте. Ведь каждый рассказчик меняет историю под себя.       Наги чувствовал, как переплетаются движения его смычка с дыханием Харуно, как её движения моментально считывались на подсознательном уровне и дополнялись его собственными. Как он отвечал ей на понятном только им языке. Как они, казалось, дышали вместе. Как он задерживал дыхание вместе с тем, как она брала вдох, и разрешал себе выдохнуть только тогда, когда у самой Токиоки заканчивался воздух, и лёгкие требовали пополнения.       Они вещали историю на языке, который понимали лишь вдвоём. Ведь они сами его создали.       Последний аккорд. Последняя нота. Последнее слово.       Их совместное путешествие на этом конкурсе закончено, и остаётся лишь ждать результатов и надеяться получить место. Выступить на концерте для тех, кто стал лучшими. Стать лучшими самим.       Она мечтала о гран-при. Больше, чем о первом месте. Больше, чем о чём Сейширо мог мечтать когда-то давно. Когда-то, когда он не знал Харуно. Когда его жизнь была серой и абсолютно лишённой хоть каких-то примесей. Даже чёрного или белого. Всё было в одном цвете, и она была первой, кто принёс яркие краски, учив его рисовать свой мир не только однотонным серым, но и красным, жёлтым, синим. Она учила его жить.       Но она, научившая его жить, потеряла свою.       Телефонный звонок...       Туман в голове...        Слова мамы Харуно...       Туман в голове...        Больница...        Туман...       Похороны...       Туман...       Жизнь?       Туман...       Она наполнила его жизнь эмоциями. И не забрала их с собой. Оставила на его попечение. Завещала их ему, уходя и оставляя навсегда. Но она не успела до конца объяснить, как ими пользоваться.       Сейширо не знал, что чувствовать настолько больно. Он не думал, что когда-нибудь будет рыдать в подушку, засыпая от изнеможения, и просыпаться от того, что начинает плакать во сне. Наги никогда не думал, что возненавидит скрипку. Он никогда не думал, что будет скучать.       Он не знал, как бороться с болью. Да и, кажется, уже не пытался. Сейширо позволил ей съедать его изнутри, не давая возможности выбраться из её пасти. Ведь всё, чего ему хотелось — вырвать своё сердце собственной рукой и отправиться за ней. Туда, где мир снова будет полон ярких красок. Где он сможет видеть радость, счастье, возможно, даже любовь... но никак не боль, разочарование и огромную скорбь.       Сейширо понимал, что скорбит. Он не скучал — он скорбил. Скорбь отличалась от скучания. Она сидела намного глубже и не давала достать себя, избавить от этого ужасного, пепельно-чёрного ощущения ненависти к самому себе за то... за то, что не остановил. За то, что не проводил. За то, что не сказал.       Он просто не мог поверить, что во все яркие акварельные краски, что она принесла ему в жизнь, залилась чёрная, поглощающая яркие цвета и не отмывающаяся. Она, как нефть, въелась в поверхность водяной глади, и её было так тяжело смыть.       Просыпаясь от тихого стука в дверь, Сейширо передёргивает. Давно его сон не был таким чутким. Поднимаясь с кровати, тело кажется свинцовым, а комната крутится и то темнеет, то покрывается звёздами перед глазами. Но он доходит до входной двери, открывая её и даже не заботясь о том, что он выглядит так, будто не спал несколько дней, хотя всё, что он делал, это спал и плакал.       Письмо.       Ему вручают письмо и, пожелав удачного дня, как будто он может быть таким в последнее время, удаляются, оставляя Наги так и стоять с открытой дверью и письмом в руке. На нём его адрес и два имени: «Наги Сейширо, Токиока Харуно».       И он не решается открыть. Ложит на стол, уходит в душ в попытке смыть с себя тяжесть нефти и вымыть её из лёгких, но, не добившись успеха, возвращается в комнату и смотрит на письмо, как будто то что-то может ему сказать. Объясниться, зачем было отправлено, и какой текст в себе несёт. Объяснить, почему от вида обычной бумажки с чёрными буквами внутри всё скручивается, и желание выблевать свои же органы от отчаяния становится настолько сильным.       Наги целый день ходит вокруг этого письма, не решаясь открыть, а когда набирается сил и дрожащими руками вскрывает конверт, разворачивая бумагу. Бросив взгляд на первую строчку, он снова в истерике. И на этот раз это больше похоже на паническую атаку. Слёзы текут рекой, а горло сжимается. Нефть, так и не вымывшись с лёгких, стягивает их и своими чёрными склизкими щупальцами сдавливает горло, не давая вдохнуть.       «Вы были номинированы на гран-при и приглашаетесь для выступления на концерте в четверг, 30.09».       Это будет ровно 40 дней.       И он не может сказать «нет».       Сейширо стоит на сцене. На нём чёрный костюм-троечка, что сковывает движения, но не настолько, как страх, что закрадывается под рёбра, впиваясь маленькими когтями в лёгкие. А ведь с ней было не страшно...       Все софиты направлены на него, и он стоит перед микрофоном, зная, что должен играть. Не их программу. Не с ней. Но он должен. Она бы хотела.       Он выдыхает и поднимает скрипку, мысленно ища точку, в которую будет смотреть всё выступление, как учила Харуно.       «Если найдёшь точку и будешь смотреть лишь на неё, продолжая двигаться, будет казаться, что ты просто работаешь у стенки. Но главное — не забывать, что ты играешь не у стенки, а для стенки, и даже ей нужно выдавать максимум эмоций, что ты можешь!»       Его всегда смешили эти её слова. Как можно играть для стенки и отдавать ей эмоции, когда она даже не чувствует и не слышит то, что ты для неё играешь? Теперь он понимает. Это лишь способ справиться со стрессом и вынудить свой мозг думать, что он в комфортной для себя ситуации. Что не на него направлены тысячи взглядов, что так и хотят рассмотреть поближе. Ощущение, что ты нагой. Но нагой не ты, а твоя душа, что сейчас так уязвима, и к ней легко подобраться. Но она защищает её и не подпускает никого к этой ранимой части человеческой сущности.       Она верит в него.       Наги поднимает скрипку и, повернув голову к аккомпаниатору, кивает, что она может начинать. Уж с кем-с кем, а с ней он точно не хотел играть здесь.       И музыка льётся. Льётся из скрипки, как вино, растекаясь в ушах пеленой блаженства и лёгкой дрожи. Настолько чувственно он играет. И он сам не знает, почему. Сейширо кажется, что он смотрит на себя от третьего лица, и кто-то другой играет за него. И он прекрасно понимает, кто за него играет.       Он прекрасно видит, как она, парящая над ним, дёргает за нити, заставляя его пальцы работать быстрее, а кисти активнее двигаться для создания вибрато.       Наступает соло. Соло, которое он так не любил, но играл так, как в последний раз. Наги было абсолютно скучно играть их в течение трёх строчек — одни длинные ноты. Но сейчас он влил в них всё, что мог и не мог сказать словами, пока она могла его слышать. И Сейширо знает, что сейчас она слышит. Слышит и гордится. И это ощущение — единственное, что позволяет ему протянуть последнюю ноту, не упав в истерику и не падая на колени прямо на сцене.       Оставалось одно.       Речь.       Им, как единственным участникам, получившим гран-при, предоставлялась возможность сказать речь на публике о том, о чём они посчитают нужным. Только теперь он должен говорить один.       До этого речь репетировала Токиока. Она любезно переняла эту задачу от Сейширо, что даже стих на уроке читал в стиле а-ля-у-меня-нет-эмоций, так что это было лучшим решением. Он не знал, что Харуно собиралась говорить, а сам и не готовил речь заранее, решив отдаться чувствам.       Поправив микрофон, он перевёл взгляд на зал, что сидел в ожидании его речи. Овации должны были быть после, но сейчас Сейширо было плевать на всё, кроме дыхания, что так хотело сбиться и стать тихими всхлипами, и того, что он собирался сказать. А на овации плевать. На их боль плевать. Так он думал.       — Сегодня я был удостоен чести сыграть для вас, ведь выиграл в этом конкурсе. Но выиграл я не один. Я был с партнёром. Харуно была больше, чем моим партнёром в музыке, — Сейширо немного тихо говорил, но микрофон дал словам быть услышанными всем залом. — Она была той, кто наполнял каждую мелодию жизнью, кто превращал простые ноты в историю, которой хотелось верить, — он сглотнул подступивший ком и продолжил, — которой хотелось довериться настолько, что сделать своим миром. Историю, которой хотелось жить. Сегодня я играю один, но на самом деле — мы всё ещё вместе. Её вдохновение живёт во мне, в каждой ноте, в каждом звуке, которым я делюсь с вами. Эта музыка — наш диалог, который никогда не прервётся. Харуно, ты всегда будешь частью меня, частью моего сердца и частью музыки, которой я буду делиться. И я очень надеюсь, что ты слышишь это и простишь меня за то, что я не сказал это, пока ты могла ответить.       И зал разразился овациями. Кто-то кричал, кто-то плакал, свистел, орал, пищал — у всех свои способы. Но Наги чувствовал лишь фантомное ощущение её руки на своей, которая поднимала её вместе с его и кланялась синхронно с ним ровно три раза. Ведь так нужно. Ведь так правильно.       И он почувствовал, как нефть наконец исчезла с его лёгких, позволяя дышать.       И он никогда не узнает, что было написано на маленьком клочке бумаги, свёрнутом четырёхугольником на её письменном столе, где последнее слово было:                         «Люблю».