Часть 1

      — Утречка, пап! — окликнула Сисси мужчину, который прислонился к крыльцу седьмого домика, закрыв глаза и подставив лицо солнцу, словно подсолнух-переросток.       — Доброе утро, солнышко , — Аполлон лениво улыбнулся своей младшей дочери.       В свои десять лет Сисси была старше только своего брата Фредди, и даже тогда между ними была разница всего лишь в тринадцать месяцев. Прошло девять лет с тех пор, как у Аполлона родился ребёнок-полубог, и теперь было немного странно осознавать, что он воспитывал двух своих младшеньких.       На бумаге Лестер Аполлон Пападопулос — двадцатисемилетний педиатр в больнице Ленокс-Хилл в Нью-Йорке. Он был отцом-одиночкой Сесилии Эррин и Фредерика Голдштейна, над которыми он, соответственно, получил опеку, когда им было три и четыре года, и маленькая семья провела учебный год в Йорквилле, Манхэттен, а лето — на небольшой клубничной ферме, в качестве волонтёров.       В реальной жизни Аполлон был богом, который стал смертным девять лет назад, а затем отказался восстановить своё бессмертие после завершения своего поиска. Он вернулся в Лагерь Полукровок с официальной просьбой назначить его директором лагеря и просьбой о помощи в построении жизни в мире смертных. Аполлон отправился на поиски своих оставшихся детей в ту же секунду, как только у него появилась возможность, что привело к одному очень насыщенному лету, когда он ходил на подготовительные курсы в Нью-Йоркском университете, и получил немедленную опеку над парой своих младшеньких, в то время как его старшие дети предпочли остаться со своими биологическими родителями или же поехать вместе с ним в лагерь. Он совмещал роль родителя-одиночки и учёбу в медицинском колледже со множеством слёз, множеством исследований и множеством молитв о терпении своей матери (наполненное в равной степени просьбами о прощении за собственное детство).       — Твой брат снова прячется под одеялом? — спросил он, забавляясь тем, как много его дети унаследовали от него. Например, то, как Фредди ленился по утрам, а днём заваливался спать под солнцем, и то, как Сисси практически фотосинтезировала из-за того, что всегда видела во всём светлое и позитивное .       — Агась, — со стоном сказала она. — Мы можем просто оставить его.       — И позавтракать без него? — снисходительно спросил он.       — Конечно. Он сам виноват в том, что он лежебока .       — Понятно, — улыбнулся он. — Значит, мы должны оставить тебя тоже, когда ты убежишь, потому что ты сама виновата в том, что ты такая непоседа ?       — Не-е-ет, — она захныкала, хихикая. — Это не так работает!       — Разве? — он притянул дочь к себе, восхищаясь тем, как его мышцы напряглись, прежде чем он поднял и подбросил её в воздух, как было трудно сделать это простое действие, и то, что оно точно стоило того. — Значит, ты не моя непоседа Сисси ?       — Нет! — она хихикнула, благополучно приземлившись в его объятия и вновь оказавшись стоящей на веранде. — Но ты мой, эээ, чудакова— эм, чудной папочка ?       Аполлон фыркнул на это:       — Ты создана для солнца и стрельбы из лука, солнышко, а не для поэзии.       В ответ она показала ему язык.       — Иди разбуди своего брата, — он легонько щёлкнул её по носу, просто чтобы посмотреть, как она его сморщит. — И посмотри, проснулись ли Сэми и Лорен.       Она умчалась прочь, и только её худые локти и лодыжки выделяли её издали , прежде чем толкнув дверь в кабину и что-то прокричав, что определенно было не тем, что он сказал ей сделать.       — Эта девчушка мне по душе.       Аполлон чуть не свалился с крыльца, прерывистое ругательство сорвалось с его губ.       Мэг лишь рассмеялась над ним.       — Прекрати это делать! — он огрызнулся на неё, зная, что это ничего не изменит, и то, что она всегда будет подкрадываться к нему, чтобы просто напугать его до смерти. — Почему я вообще с тобой дружу?       Она улыбнулась.       — Потому что я слежу за тем, чтобы ты вёл себя скромно, тупица.       Мэг выросла в прекрасную молодую женщину, носящую одежду с ярким и пёстрым узорами. Французский боб, обрамляющие её круглое лицо, и соответствующие чёрные очки «кошачий глаз» подчёркивали её яркую улыбку. В свои двадцать один она получала степень по экологическим наукам в SUNY и была крутой старостой для своих младших братьев и сестёр.       — Для этого у меня есть дети, — он закатил глаза. — Тебе нет нужды больше здесь находиться. Кыш отсюда, мусорный гремлин.       Она достала из кармана горсть ягод и бросила в него. Ему удалось поймать две из них в воздухе и отправить в рот, но оставшиеся попали прямо по нему.       Она начала отходить от него задом наперёд, зачерпнула ещё одну горсть и начала быстро запихивать её себе в рот.       — Увидимся с твоей тупой тощей смертной задницей за завтраком.       Она развернулась и через плечо показала ему средний палец, когда он крикнул ей вслед, что его задница определенно не тощая, большое спасибо.       Аполлон обрёл счастье в смертности. Это трудно и больно, но это легче, чем и дальше жить четыре тысячи лет, постоянно оглядываясь назад, потому что ты не можешь ценить то, что имеешь, в виде отсутствия оценочной шкалы; не было плохих дней, чтобы оттенить хорошие, были просто дни, состоящие из однообразия сожалений.       Когда он обернулся, его дети бежали наперегонки, крича о том, кто первый из них добежит до обеденного павильона. Фредди всё ещё был в пижаме, Сэми бежал, накинув одеяло на плечи на подобие большеразмерного плаща, а Лорен обгоняла их, держа Сисси за руку.       Остальные его дети выросли. Уилл работал в Джон Хопкинс, Остин гастролировал по Европе, Кайла готовилась к своим третьим Олимпийским играм, и они были счастливы. Его дети были счастливы и в безопасности, и даже заводили собственных.       Он должен был знать, что что-то пойдет не так. Ему не следовало быть настолько наивным, чтобы действительно верить, что он свободен от нитей судьбы.       Он шёл за своими детьми, беззаботно наблюдая за их беготнёй, пока не наткнулся на обычный клубок пряжи.       Это был просто клубок пряжи.       Он подумал, что кто-то из детей Афины выронил его из своего запаса для вязания, или же он укатился со стола для поделок.       Глупец.       Когда он открыл глаза, больше не ослеплённый от обволакивающего его яркого солнечного света, он вернулся к тому, с чего начал.       Бог Олимпа, стоящий посреди своего храма.       Златой . Совершенный. Могущественный.       Один.       Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы осознать, что произошло.       Его сила, нетронутая в течение десятилетия и тысячелетия, вспыхнула, ярость, переполнявшая его, вырвалась наружу, являя себя миру. Неконтролируемая.       Закричали за пределами его храма нимфы, в ужасе разлетелись духи воздуха, разбежались кто куда малые боги. Солнечная вспышка ударила по спутникам, вызвав сбои в радиосигналах и панику среди астронавтов. Творческий кризис поразил тысячи авторов одновременно, профсоюз объявил о забастовке писателей, загорелась художественная галерея. Вспышка кори поразила Западное побережье, а на Восточном начала свирепствовать ветряная оспа. Больницы по всему миру оказались переполнены из-за нехватки персонала, а между гражданскими ассамблеями и правительствами вспыхивали конфликты.       Его владения отражали его горе, пока он изливал свою ярость на всех тех, кто мог его слышать.       Другие, кто оказались под влиянием его состояния, набросились на него, пытаясь достучаться до него.       Ра попытался взять управление над солнечной колесницей, чтобы успокоить лошадей и остановить их бешеный галоп. Бальдр бросился останавливать вспышку, в то время как Фрейр защищал растения от натиска жара. Гор принялся за больницы, чтобы помочь с сокращением персонала, а Тот изо всех сил старался навести порядок в мире искусства. Даже его римская сторона, Аплу , царапалась и металась по углам его сознания, борясь за контроль.       Он даже не замечает, как рядом с ним материализуются его братья и сёстры.       Артемида схватила его лицо, крича, чтобы он успокоился и рассказал ей, что случилось. Гермес, что прежде утихомирить успокоить его, переключился на то, чтобы попытаться прижать его к земле, вместе с Аресом и Гефестом. Он отчаянно противился тому, что ему говорили Афродита и Афина, не в силах услышать их рациональное утешение из-за собственных криков боли. Секундой позже появляются старшие боги, даже Аид и Гестия, вопящие о том, что поток душ обрушился в царство мёртвых.       Перед его глазами сверкнула молния, и Олимп содрогнулся.       — Отец! Я не знаю, в чём дело—!       — Я никогда не видела его таким—       — Позовите Лето, сейчас же!       — Аполлон, успокойся, пожалуйста—       — Мрамор трескается, осторожно—!       — Что это вызвало?       И вдруг всё это прекратилось, бог судорожно хватал ртом воздух, пока его горло сдавливали куском струны.       Его руки связали, а его самого насильно поставили на колени всего тремя тонкими нитями струны, отчего он был вынужден оказаться на уровне глаз Мойр.       — Аполлон, — заговорила средняя сестра, — достаточно.       Его глаза пылали золотом, чистым и безумным, вся сила пророчеств и времени скрывалась за обманчиво хрупкой гуманоидной формой, через которую божественность грозила вновь прорваться наружу.       — Вы убили их, — прошипел он, кипя от бешенства. — Вы убили моих детей!       — Что? — Гермес чуть было не выронил свой символ власти, уставившись на трёх Мойр. Артемида ахнула и снова потянулась к Аполлону, но Афина быстро оттащила её назад.       — Ты тот, кто попытался бросить вызов судьбе, Аполлон, — цокнула языком левая сестра. — Ты же знаешь, что лучше не пытаться обойти пророчество.       Взгляд Зевса вперился в Аполлона, который всё ещё бился и дергался в своих путах.       — Что ты пытался сделать?       Правая сестра проигнорировала других богов.       — Стоит большого труда развязать узел на гобелене, Аполлон. На сей раз без глупостей, ясно?       Он взревел и попытался наброситься на них.       — Ведьмы! — с ненавистью выплюнул он. — Чудовища! Они были невинны!       — Они не должны были жить так, как жили. Один не должен был дожить до такого возраста, другой должен был убить себя собственной силой, и история той женщины должна была закончиться со смертью её приемного отца, — насмехалась над ним средняя сестра. — Ты не должен был любить их.       Аполлон взвыл, схватил висевшую у него на шее нить судьбы и потянул.       Сёстры, не удержавшись на ногах, с криком упали, и, как только струна лопнула под напором его силы, он схватил их.       — Нет! — одна из них поперхнулась, но Аполлон не услышал их мольбы так же, как они не услышали его.       Он сжал руку в кулак, и сила вспыхнула.       Однажды он уже избавился от пророчества, вырвал из рук Мойр тонкие струны и обернул другие, золотые, предопределённой судьбы в песок , наблюдая, как песчинки капают из его глаз в Стикс, уравновешивая шкалу нарушенных обещаний вновь обретённой способностью нарушать их.       Золотистый песок начал сыпаться с трёх богинь, сверкающая пыль сочилась из каждой щели их бессмертных тел.       Но, подобно тому, как когда-то его иссушил ихор и вырвал силу из его вен, Аполлон смог сделать то же самое.       И всё же пески, казалось, утекали сквозь его собственные руки, уходя глубже, чем следовало, словно подпитывая другое существо Времени, но молния всё не обрушивалась на него.       — Аполлон, остановись! — он мог услышать, как его близнец кричит ему. — Остановись, пожалуйста, остановись!       Аполлон тут же отстранился, вырвав свою силу из трёх сестёр, словно обжёгшись.       Сейчас не его время, отнюдь нет. Мойры слишком сильно размотали гобелен.       Он всё ещё ярко пылает гневом, когда мир исправляется.       Солнце встаёт на востоке и садится на западе , музы шепчут людям в уши, больницы работают без перебоев, дебаты возобновляются, а пророчество... не произносится.       — Вы, — медленно, с расстановкой заговорил Аполлон, — больше никогда не будете вмешиваться в мою судьбу . Я Бог Пророчеств, и только я один изрекаю будущее моих детей. Только попробуйте повелевать мной, и я покажу вам раз и навсегда, кто является самым могущественным существом времени.       Мойры были напуганы: они просчитались.       Аполлон привык к тому, что его недооценивают, и даже пользовался этим, но он не потерпит дураков.       — А теперь, — прорычал он, — убирайтесь с глаз моих.       Они исчезли, вероятно, чтобы попытаться взять его под контроль в другой день с новыми силами, но Аполлон планировал позволить им это. Мэг научила его всегда давать сдачи.       — Аполлон, — прогремел Зевс, — что ты наделал?       Бог солнца рассмеялся над паранойей отца или, возможно, на этот раз, над его оправданным страхом.       — Они посмели тронуть то, что принадлежит мне, поэтому я забрал часть того, что принадлежит им.       — Что они имели в виду, когда сказали, что ты попытался обойти пророчество? — настойчиво спросил Посейдон, его взгляд был оценивающим. Это был тот же самый взгляд, который иногда появлялся у Перси.       Сила Аполлона мягко прокатилась по его храму, возвращая всё к тому состоянию, каким оно было прежде. Исключительная сила, которую ему удалось сохранить во время своего путешествия между берегами Стикса и Хаоса , всё ещё с ним.       — Великое Пророчество до сих пор в силе, — вместо ответа сказал Аполлон. Одно из самых тяжких проклятий его божественной сущности — правда. То, что он говорил только правду, а не ложь. Приукрашенная и прилизанная правда, да, но всегда истинная. — Я не смог уничтожить их владения и освободить нас всех из-за их вмешательства.       Все боги до единого замерли.       — Ты пытался уничтожить пророчество? — выдавил из себя Арес, ужаснувшись мысли о покусительстве на чужие владения. — Зачем?       — Наши дети не имеют возможности выбирать свой путь, и ты ещё спрашиваешь меня об этом? — Аполлон краем глаза наблюдал за воином, пока пересекал свой храм, чтобы взять в руки свою первую лиру, ту, что сделал для него Гермес, грубую и дикую. — Мы не в состоянии бороться за собственное будущее, и ты спрашиваешь меня, зачем? Ты настолько самодоволен? Ты так боишься перемен?       — Я не—!       — Аполлон! — Артемида гаркнула на него. — Ты несёшь чушь!       Аполлон аккуратно тянется к жилам , из которых состояли струны лиры, и быстрым движением вырывает их с корнем. Он скручивает их в единую струну, держа её на уровне глаз и любуясь её натяжением.       — Время — это безумие, Артемида, поэтому я потерял каждого из своих Оракулов. Остался только Дельфийский, и то она проклята. Я больше не буду сокрушаться и говорить, что это деяния судьбы, я готов действовать на опережение.       — Ты планируешь помешать Великому Пророчеству осуществиться, — сказала Гера, прозвучав почти одобрительно, — чтобы избавить нас всех от беспокойства.       Схватив свой лук, он снял тетиву и заменил её скрученной им лично струной, и тот засиял силой. Когда он натянул его, материализовалась стрела, натянутая и готовая к выстрелу. Он прицелился и выпустил её.       — Я не такой уж бескорыстный, — поправил он её. — Я хочу защитить то, что принадлежит мне. Мои дети страдают с каждым произнесённым пророчеством, молодёжь, находящаяся под моей защитой, умирает, и я не хочу видеть, как моему близнецу причиняют боль. Мне похуй на тебя с высокой колокольни.       В мире смертных Дельфийский Оракул рухнула, словно марионетка с оборванными нитями. Просто труп с невидимой стрелой в языке.       — Не смей так обращаться... — рявкнул было Зевс, но Аполлон перебил его.       — Или что, отец? — он посмотрел на него скучающим взглядом. — Я не боюсь ваших мелких наказаний. Что бы вы сделали? Отняли бы одно из моих владений? Может, сделали бы меня смертным? Пронзили бы меня своей молнией?       Вопиющее отсутствие Молнии на собственном поясе заставило Зевса покраснеть от ярости.       — Вы не успеете навредить мне, как я сделаю вам в тысячу раз хуже, — это был факт, простая истина. — Помните, отец, пока существуют Мойры, а я — Бог Пророчеств, настанет день, когда вы будете свергнуты за свою тиранию. А теперь, я предлагаю вам прекратить демонстрировать свою гордыню и позволить мне сделать то, что нужно сделать. Им понадобится несколько часов, чтобы прийти в себя, а до тех пор я контролирую судьбу . Мне нужно завязать узлы, которые они не смогут развязать, и быстро. Возможно, я даже изложу свои предложения о том, как вернуть вашу молнию и шлем дядюшки, ладушки?       — Ты мне угрожаешь?       Аполлон рассмеялся, горько и во весь голос.       — Когда это я утруждал себя угрозами, отец? В самом деле, вспомните о том, кто из ваших детей — Бог Цивилизации. Я говорю только правду, даю обещания и изрекаю пророчества. Постарайтесь не забывать об этом.       И затем он уходит, следуя за измельчённой и рассыпанной нитью из золотого песка, пока она не приводит его к тёмной яме.       — Дедушка, — беспечно позвал он, его золотые сандалии стояли на самом краю тьмы. — У меня есть предложение для тебя, старейшее существо Времени.       Играть в двойного агента будет непросто, да, это может стать его концом с его неспособностью лгать, однако, это того стоит.       Аполлон сможет претендовать на владения Судьбы, только в том случае, если он сначала получит полный контроль над Временем, а Кронос сможет передать свои знания до того, как Аполлон нанесёт ему удар в спину. Затем он сможет уничтожить божественную природу сил Судьбы, Будущего и Времени и вернуться к своим не рождённым детям.       Он сможет перевернуть всю шахматную доску.       И всё потому, что они всегда его недооценивают.