...

      Минута до падения с крыши глыбы льда прошла умиротворенно. Прохожие смотрели на него, одетого слишком легко для февраля, как на безумца, в чем не ошибались. Тонкий ворот угольной водолазки перекрывал дыхание, а зонт-трость, что казался последней опорой в жизни, висел крючком на запястье. Все прошлые дни были не более чем преддверием к этому – пустому и одинокому во всей его грации. Он вынул из кармана руку, чтобы укрыться зонтом посреди мокрого снегопада. Та давно растеряла всякое тепло и пошла лиловыми пятнами. Как лепестки цветка, зонт распахнулся. Прежде чем поднять его над головой, он поместил взгляд в ночную черноту неба, пеструю в спешке множества снежинок. Он запрокидывал голову все дальше и дальше, пока отдаленно, за тысячью мембран, слух не уловил нарастающий шум – обрушение на берег прибоя. Тогда стало совсем темно.       После смерти ему открылось, что она всегда была рядом. Выглядывала из-за углов соседних домов, как прячутся неупокоенные в узких переулках и на пустошах, где недостроенные здания напоминают им самих себя. Он вслед за ними вскоре стал их вечным обитателем. По ту сторону скапливались обреченные и безымянные. И дело не в том, что найти выход им было не под силу – забыв однажды себя, они постепенно забывали и прошлое, а затем обращались в тех, кого настоящий мир уже не был готов принять. Подземные этажи стали их общей могилой, и, как бы мертвецы ни пытались создать под тяжестью промерзшего грунта новые связи, каждый из них встречался с неизбежностью одиночества. Все они были у него на ладони. Слепые котята, на которых прежде в груди покоились надежды и которые ни одну из них не оправдали.       Впервые ему на глаза попался силуэт в дождевике, когда ветра продували его насквозь, забегая внутрь заброшенного этажа через оконные проемы, завывая в гортани и желудке без дна и уносясь вдаль, где последний вопль звучал скрипкой и растекался лужей по промерзшему бетону. Впрочем, монтировка не бросала своего танца – удар за ударом месила плоть на теле, сердце которого еще билось, в отличие от того, что покоилось в его собственной груди. В такой миг ему начинало мерещиться, будто это он хлебал кровь с пола, пытаясь сделать вдох, и глотал выбитые зубы. Став сторонним наблюдателем процесса единожды, он больше не смог отвести взгляд.       Ее пропажа на месяц оставила в нем дыру не меньше, чем смерть матери когда-то. Ее возвращение пустило по телу электрический разряд. Сама того не понимая, она достигла точки невозврата, после которой выходом из оставленного богом здания могли стать лишь массивные двери лифта.       Она едва ли помнила что-то, спустившись на нижний этаж. Каждый неуверенный шаг, каждый ее оборот назад в испуге, чтобы осмотреться, прорезали сверлом его плоть. Школьная форма не вязалась с этим местом, и сама девушка, с которой он прежде жаждал слиться в единое целое, ощущалась храму его души чужой, слишком чистой среди одинаковых коридоров с отсыревшими обоями, слишком скромной среди множества тех, кто набрасывается, не думая. Мелькая следом за ней, словно телевизионная помеха, и исчезая тотчас, когда рядом возникали другие твари, он мнил себя единственным настоящим зрителем ее жизни, возможно даже более правдивым, чем она. Как много он знал о ней сейчас, когда в ее ослабевшей памяти вяло теплели угли прошлой жизни и ничего за миг до входа в лифт. Миг их сладчайшего воссоединения, смятый ей беспощадно и отброшенный. Бумага, что бьется дождем сверкающих осколков. Не будь плащ на нем пропитан красным, его пронзительное горе было бы ей очевидно. Тогда она приласкала бы его на своих коленях.       Как треплет сейчас черные волосы на чужой голове. Внутренности, которых нет, в теле, которого нет, переворачивает вверх ногами – они смещаются и трутся друг о друга, они связываются и рвутся – в горло пробивается запятнанный ненавистью крик. Но он остается недвижимой молчаливой фигурой на оси темного коридора, что вот-вот сменит свое положение под оглушительную тряску земли.       Противное удушье накрывает с новой силой при встрече с чернью, что закрывает девушку, будто это смогло бы спасти ее от того, кто не осязаем, кто нигде и везде одномоментно, если бы этот кто-то действительно хотел забрать ее сейчас. Взгляд цепляется за лом в напряжённых крохотных руках, как нить с иглой проходит под кожу, и он растворяется во тьме коридора, оставляя двоих с плещущимся в легких удовольствием. Его скромный подарок был найден. Остается лишь одна интрига: как этот мир преобразит ее – откроет путь к самой сути или создаст ту, что суть превзойдет?       Первая кровь на ее руках рождает в сознании вспышки. Сцены о былом, прожитом в широчайшей полноте и после биологической смерти, рождаются одна за другой, когда он проводит большим пальцем по пятну на шершавом бетоне, с одним мечтанием в груди – пусть в следующий раз кровь будет ее. Но не стоит торопиться - ручку зонта сдавливают в тисках – она до сих пор не облачена в белый.       Новое обличье представляет взору платье, струящееся вдоль тонких ног и спускающееся ниже колен, и пусть так она все ближе к своей роли невесты, его спутницы, пусть подол окроплен ярким алым, это по-прежнему не то. Все не то. Она не проявляет себя. Зубы сдавливает до скрежета, и одна рука в слепой ярости впивается в корни таких же алых волос. Все его существо изнывает, а ей неясно, как велика эта боль, что вызывает на безмятежной гладкости лица гримасу, а идеально вытянутое тело горбит и обрушивает на колени под неистовым натиском желания. За ней вечно плетется другой, поэтому в следующий раз, когда она шагнет за порог, помещения изменят свое расположение и порядок.       Он настигает ее под потускневшим светом старых ламп и стучащий в ушах грохот мертвого сердца. Она замечает его прежде, чем тот преодолевает расстояние в двадцать шагов за секунду, и ныряет в своем чистейшем одеянии в первую же вентиляцию, где вновь другой, чужой и бесконечно раздражающий, потому что лишний. Но в ее руках монтировка, на ногах – школьные туфли, что уже не отмоются, а на голове – капюшон белесого дождевика, под которым ни за что не укрыться ее глазам – красным резным бусинам, что встречаются с ним, когда он лезет в самую душу и натыкается на два острейших лезвия. В следующий раз она назовет свое имя.       Следующий раз не наступает. Она бежит, прячется за чужими спинами, перемещается из комнаты в комнату и сыплется сквозь его пальцы, как только ему кажется, что он наконец ее поймал. Чернота под глазами залегает глубже, пока бездна в зрачках раздается вширь и глядит беглянке в спину, игнорируя разделяющие их стены и двери. Игра увлекает, но нетерпение снедает изнутри стаей бездомных собак, оторвать которых ему уже не удастся, как и ей – прятаться вечность. Час до их долгожданной встречи проходит в шаге от умопомрачения.       Стоило закрыть глаза, как иллюзия затягивает ее в кошмар без шанса на спасение, где красное марево застилает горизонт и бурлит под ногами, как могла бы бурлить жидкость в его венах, если бы встреча им была уготована прежде, чем февраль пропитался кровью в его волосах и плаще. Одного слова достаточно, чтобы перечеркнуть всю прошлую жизнь и навек забыть, как звучит безмолвие в пустой квартире, какая на ощупь нетронутая постель и какое на вкус общественное порицание. Теперь он не один.       «Дай мне свое имя».       Губы сомкнуты, но, стоя вблизи, склонив в ее сторону зонт, он замечает сошедшее с радужки отторжение. Волна томительного предвкушения накрывает с головой. Не хватает одного слова, но просьбы и требования встречает непоколебимое молчание, пока в рубинах ее глаз не зажигаются искры. Они подсказывают ему, что контроль над происходящим упущен. Принадлежащая ей улыбка проступает меж бинтов, которые давно следовало сменить, пока из уст текут медовые речи, в которые, разум подсказывает, верить не стоит, но за годы пребывания по ту сторону он и сам стал отчаянно неразумен, поддаваясь порывам исцелить вечно ноющие раны. Нынешний порыв силен как никогда. Имя по-прежнему за пределом познания, но то уже не важно, когда дистанция материи и сознания между ними разбита вдребезги заточенными пиками ее слов. Крепкая хватка неразлучности, что оставляет на трупной коже багряные пятна, гораздо дороже прочих человеческих проявлений.       Уникальное сочетание ее черт способно удовлетворить сочащиеся требованиями нужды. Пробыв в холоде и мраке всю недолгую жизнь, мельчайшие остатки рассудка тяготят к ее выразительному присутствию, как к самому верному, что только могло быть ниспослано ему в пропитанном страданием мире. «Она не отвергает меня», – звенит в голове оглушающе, пока на губах стынет широкая улыбка. Не в силах сопротивляться удушающей жажде, он проваливается вглубь чужой души, и россыпь стекла тотчас окружает его уязвимую сущность, впивается в плоть, режет мягкие ткани. И все же о большем мечтать он не смеет.       Вручив ей зонт, он все равно что расстается с сердцем, и как же оно идет ее хрустальным пальцам, способным на кошмарные деяния. Как он сам правилен и превосходен, являясь ее тенью, второй мыслью, неотделимым компаньоном. Грудь дрожит и треплет дыхание под сгущающимся разладом чувств. Дальше сей миг прорастет в вечность, и никакой боли, растравляющей душу. Лишь тирания ее рук – обетованная, покуда она не сводит с него глаз.