А кто-то под лавкой кости грызёт

      — Мы уже приехали? Меня тошнит, — Владимир почти царапает окно УАЗа, прижимается носом к стеклу и скулит, а после таёжных ухабов на единственной дороге к церквушке начинает жаловаться на прикушенный язык.       — Вова, сядь прямо, — Тихонов руль не отпускает, пробует пристегнуть тоном, — Смотри перед собой.       — Только из машины не выставляйте, — икнув, Ласточкин покорно сползает в кресло, и стиснув кулаки, напряжённо замирает.       — Кто тебя… — но сейчас не до вопросов, — Найди опору.       — За что мне держаться?       — Взглядом.       — У-у-у, — Владимир снова вдавил ладони в колени, — На репки буду смотреть.       — Репки?       — Ну, купала.       — Луковицы, Вова, Луковицы.       — Фу-у-у.       — Потерпи немного.       — Обратно пешком, — губы Ласточкина сжались в линию, с каждым преодолённым метром она становилась тоньше и тоньше.       Остаток пути говорил один Константин — отвлекал, а зеленеющий Владимир даже кивать боялся.       Но стоило остановить УАЗ, как он сразу выскочил в снег и разошёлся пустым кашлем.       — Вова?       — Я в порядке, Константин Владимирович, — первое — больше звук — и последние два слова Тихонов только предположил.       Ласточкина стошнило.       С ещё одним сочувственным «Вова» Константин отвернулся.       Владимир — зверёк дикий, если присесть рядом на корточки, то за жалость примет и обидится.       — Минуту-у-у-у.       — Я подожду, — Константин и без просьбы не стал бы стучать в дверь церквушки.       Нужно подождать Ласточкина и перекреститься.       — Ещё мину-у-у-уточку, — судя по хрусту снега Владимира принялся закапывать неудержанный в желудке утренний перекус.       — Живой? — коротко спросил Тихонов.       — Живой, — Ласточкин сел на согнутую ногу, — Но обратно точно пешком пойду, — он дышит громко и перекатывает слюну по рту, — Ладно?       — Стоять можешь?       — Ещё чуть-чуть.       — Ты шапку в отделе оставил? — меняет тему Константин; хотя помнит, что Владимир уронил и втоптал свою «ушанку» в живот УАЗа, когда пытался удобней усесться при начале качке.       — Шапку? — Ласточкин провел ладонью по волосам, потом ещё раз, — И правда, — улыбка у него шаткая, — Потом отыщем.       — Обязательно.       — Идём?       — Может подождёшь снаружи?       — Вас не брошу, — хихикнул Владимир, — И от запаха ло…ли…ля…ла, — и снова подавился словом.       — Ладена.       — Д-да, от запаха ладана мне станет лучше, — у поднявшегося на ноги Ласточкина лицо сияет бравадой.       Но бока продолжают нервно, по-животному раздуваться.       — Уверен? — на всякий случай переспросил Тихонов.       — Уверен.       — Перекрестись.       Владимир было открыл рот, но быстро передумал и осенил себя двумя пальцами.       А после, вспомнив, хлопнул дверцами УАЗа — своей и, обойдя машину, водительской:       — Я готов.       Дверь церквушки легко поддаётся Константину, скрипит, заглушая шаги Ласточкина — но не его вопрос: «А как попа зовут?»       — Батюшку, — Тихонов держит кольцо, ждёт пока Владимир не пройдёт дальше под укоризненный взгляд первой иконы.       Под ним Владимир сразу стушевался.       — Иннокентий, — Константин прочистил горло, — Отец Иннокентий!       — Здрасьте, — вставил Ласточкин.       Если Тихонов держался спокойно, перебирая лацкан зимнего кителя всматривался в закрытые двери иконостаса, то он — метался взглядом из угла в угол, от кадила до кадила.       Чтобы обхватить всю церквушку изнутри Владимиру хватило четырёх поворотов головы — пятый он потратил на то, чтобы прищуром встретить батюшку.       Из-за узкой, южной двери иконостаса показался невысокий человек; его за «попа» Ласточкин без подсказки Константина не принял бы и за «батюшку» тоже.       Слишком растрёпанный — в простой рясе и без пушистой бороды.       И смотрит на него, как встревоженный резким звуком пёс.       — Доброго дня, — и говорит совсем невпопад.       — Здравствуйте, отец Иннокентий, — встрепенулся Владимир.       — Мы обсуждали… в понедельник… договорились, — Тихонову как-то неловко признаваться, второй раз упоминать свечку.       Услышав, в первый, ещё румяный Ласточкин помрачнел и выдал: «Запретили в церкви ходить».       А потом смягчился: «Ну-у-у мне так батька сказал».       Теплее в УАЗе не стало; воздух потяжелел и наполнился запахом старой шерсти.       — А за чьё здоровье ставите? — неровный голос Владимира отпугнул мысль.       — За упокой.       — Кто-то умер? — плечи Ласточкина повисли, — Кто умер? Кто? Кто умер? — а мальчишечья тарабарщина сменилась кукованием.       — Вова!       — Я?       — Вова.       — Константин Владимирович, — вмешался отец Иннокентий, — Сами справитесь?       — Да.       — Я хочу поговорить с, — отец Иннокентий повернулся к Владимиру.       — Владимир… Владимир Олегович Ласточкин, — протянутая рука.       — Поговорить с Владимиром, — и отец Иннокентий, быстрыми шагами, оказавшись рядом берёт её.       Сжимает и намекающе тянет на себя.       — Могли не звать, если такое личное, — надул щёки Ласточкин.       — Ты сам напросился, — напомнил Константин.       — Хотел узнать, куда вы ходите.       — Я хотел бы поговорить с Владимиром, — настоял отец Иннокентий.       — Если меня похитят, то вы — виноваты, — Ласточкин, при всём своём росте, нырнул ему под подбородок.       — Мы ненадолго, — отец Иннокентий повёл Владимира к иконостасу.       — Конечно, — уступил Тихонов, но на месте переступил.       — Вы тоже городской? — Владимир не сопротивляется, сам рвётся идти впереди.       — Да.       — Поэтому, и не виделись раньше, — в золотом свете светильника у иконостаса улыбка Ласточкина щербатая, — Меня часто спрашивают, — но гаснущая при обороте за плечо.       Константин провожал их взглядом.       — Владимир, вы давно сюда приехали?       — «Ты», — поправил Ласточкин, и прикрыл дверь, — Так привычней.       — Как давно…как давно ты здесь? — в другой комнате отец Иннокентий, выдохнув, приосанился.       При близости алтаря-то.       — Не первый год, — а Владимир снова клонит голову, всё держит, — Что вы увидели, отец Иннокентий? — его тень раскинула руки над рядом старых икон, дотянулась до потолка и изогнулась.       — Как давно ты здесь?       — Вторую зиму.       — Кто ты? — отец Иннокентий крестится свободной рукой.       — Значит, точно видите, — Ласточкин схватил его за запястье, — Боитесь?       — Да святится имя твоё, — первейшая из молитв.       От неё Владимир не отшатывается, не шипит и не дымится — смеётся и затягивает отца Иннокентия в пляс.       Кружит, за руки качает и легонько притоптывает.       Бесшумно; ему бы больше подошли совиные перья, чем проступающие на кителе пёстрые — кукушки.       — Сгинь, — выбивается из «отче наш».       — Нельзя в церкви ходить, — общипанные крылья развернулись над плечами, а локти провалились в выступившее на поясе гнездо-обруч к другим тонким ручкам, — Нельзя службы водить, — шея вытягивается, голова на ней болтается под весом чёрного клюва, — Иначе…       — Да святится имя Твое, да придёт Царствие Твое.       — Иначе вам будет «ку».       — Да будет воля Твоя и на земле, как на небе.       — Но вы человек хороший, — круглый глаз пухнет, — Лес любите, зверей из капканов спасаете, у-у-у-у, и кормили нас когда-то.       — Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, — от зловония дыхания отец Иннокентий жмурится, отворачивается.       — Будет вам «ку-ку».       — Избавь нас от лукавого.       — Ещё свечку для Константина Владимировича поставьте, если попросит, — десяток детских рук дёрнул отца Иннокентия за рясу, — Ему можно.       — Ибо Твое есть Царство и сила, и слава.       — Ему спокойней будет, — где-то внутри оправдывается Ласточкин, — Будет спокойней?       — Сгинь-сгинь-сгинь.       — Ку-ку, — кончики крыльев сомкнулись за спиной отца Иннокентия, — Помните-помните! Второй шанс вам дали, у-у-у, — потом обратились в сомкнутые пальцы, а под подбородок батюшки снова ткнулся лоб Владимира, — Молчите, и про чёрный гараж забудьте.       — Отец Иннокентий! Владимир! — вот и причина. Тихонов.       — За папку…за папку свечку поставить разрешили…на здоровье, — Ласточкин дрожит, всхлипывает и ластится, будто лезет под кожу отца Иннокентия, — Чтобы ему больше уколы не ставили…       Константин облегчённо и в то же время сочувственно выдохнул — отец Иннокентий выглядел совсем растерянным. Батюшка не ожидал, что младший милиционер вдруг расплачется и бросится ему на шею.       К Владимиру обычно неделю привыкают.       — Вов, оставь, — как собаке.       — Покажите мне, как свечку ставить? — Ласточкин подчиняется, трёт кулаком подтёкший нос, — Я и за вашего спасителя…спасателя поставлю.       — Дуй сюда.       — Сказали-сказали! — лицо Владимира светлеет, — Простите, — но перед тем, как по свистку юркнуть к Тихонову, он на мгновение развернулся, — Ещё раз простите, и спасибо — спасибо, что объяснили мне всё про свечки.       — Ты, — движения губ отца Иннокентия никто не увидел.       — И вам, Константин Владимирович, расскажу, — Ласточкин топчется перед Константином, сияет.       И на фоне возбуждённого румянца кое-что заметно.       — У тебя что-то на лице, — показывая, Тихонов коснулся своей брови, — Пух вроде.       — Неважно! — отмахнулся Владимир, — Важно то, что батька здоров будет! Мы с отцом Иннокентием договорились — он пообещал!