Часть 1

      — Если ты будешь толкаться, я тебя всего разрисую, — угрожает Аня и тычет помадой не хуже, чем рапирой, словно уже сейчас выцеливает, в какой глаз колоть за непослушание, в правый или в левый.       Петя смотрит в ответ с сомнением, постепенно перерождающимся в интерес. Он вообще-то и без того не планировал толкаться. Просто пытался протиснуться по коридору мимо идущих навстречу ребят, и так получилось, что сошёлся он с ними ровно там, где стояла Аня с зеркальцем в руке и поправляла помаду — это как назло, пересечься в более неудобной точке было невозможно, — и в итоге зацепил девушку плечом. Конечно, Петя не считает, что крайней здесь выходит Аня, и сразу же оборачивается к ней, чтобы извиниться. Но делает это недостаточно проворно, и вот ему в лицо уже нацелена помада напополам с угрозами. И вместо того, чтобы повести себя как взрослый умный ребёнок и сказать что-нибудь, что сгладит назревающий конфликт, Петя зачем-то уточняет: — Под хохлому?       — Как пойдёт. Могу под гжель, — мрачно говорит Аня. Она очевидно напряжена из-за предстоящего соревнования, наверное, потому и реагирует на всё так остро. Петя думает, что под гжель — это до синевы и тянет уже скорее не на разрисовывание, а на избиение.       — Нет уж, так не надо. Я прошу прощения и обещаю больше не толкаться, только не дерись, — просит он, пытаясь смягчить обстановку, даже не столько словами, сколько капитулирующим тоном. А потом замечает, что он и впрямь влез к Ане под руку очень невовремя. Что у девушки на лице остался небольшой росчерк помады, чуть выехавший за линию верхней губы. Вряд ли Аня сама так накладывает макияж беспорядочными рваными мазками. Нет, это наверняка произошло в тот момент, когда Петя с ней столкнулся. В этот момент ситуация становится неуютно двойственной. С одной стороны, виноватым себя Петя особенно не считает — тут вмешалось целое неудачное стечение обстоятельств, и вообще, Аня могла бы найти другое место, где краситься, менее неподходящее. Но с другой стороны, след помады на лице у девушки алеет как доказательство вины, его уже никуда не спрятать.       И вместо того, чтобы просто сказать Ане, что ей теперь придётся поправлять макияж по новой, Петя зачем-то тянется рукой к её лицу.       — У тебя тут… — неопределённо замечает он и мягко проводит большим пальцем вдоль Аниной верхней губы. Аня почему-то позволяет ему это, не отстраняясь, и Пете рисуется, что стереть лишнюю помаду будет очень легко. На деле же он только всё размазывает и торопливо отдёргивает руку, пока не сделал хуже и не испортил что-нибудь ещё. — Вот чёрт. В смысле, у тебя там помада была, я хотел стереть… теперь моими стараниями это скорее усы. Прости, пожалуйста. Я правда хотел помочь.       Аня охает и хватается за зеркальце.       — Блин, — бормочет она, разглядывая своё отражение. Но быстро успокаивается и машет рукой: — А, впрочем, ладно. Ничего такого страшного. Как-нибудь успею поправить до выхода на лёд. Нормально всё.       — Извини, — ещё раз пытается Петя. И как может привязывает к этому что-нибудь позитивное: — Пусть это будет худшее, что с тобой случится за соревновательный день. Что я сейчас израсходовал весь твой запас невезения на ближайшие дни и больше его у тебя уже не будет. В смысле, желаю, чтобы так было.       Он сам, в общем-то, тоже напряжён, и ему совсем не хочется тащить за собой на лёд шлейф мыслей о том, что он, возможно, на ровном месте обидел Аню, и потому улыбку, появляющуюся у девушки на лице, он встречает с облегчением.       — Спасибо, — кивает ему Аня. — И ты меня, кстати, тоже прости, что бухтеть начала. Это нервное. Удачи и тебе на льду. Ты ведь моё невезение просто потратил, ты не вздумал его тащить к себе, я надеюсь?       — На льду проверим. Я вроде старался не брать, — говорит Петя, хотя понятия не имеет, как это дело замерять и что вообще можно было сделать, чтобы не «брать», а «тратить». Они с Аней ещё раз обмениваются добрыми пожеланиями, убеждаются, что никто из них не затаил на другого ни обиды, ни раздражения, и на этом временно прощаются. Наверняка ведь ещё увидятся на этом нацчемпе, и очень скоро.       Короткая как будто у обоих выходит хорошо, вполне гладко, без явных следов невезения. В произвольной им обоим стартовать не с первого места, чтобы без лишнего давления на нервы, но и не слишком далеко от лидера, чтобы шансы на пьедестал выглядели реальными. Петя думает, что это любопытное, если даже не забавное совпадение, и заглядывает к Ане, чтобы поделиться этой мыслью.       — Получается, невезение мы и правда потратили. Произвольную будем стартовать с удачных мест: догонять, но чуть-чуть. По мне, самое комфортное положение, — делится он. В роли лидера после короткой он уже был на нацчемпе пару лет назад. И на нервах сильно нагрязнил и навозил, и удержать своё первое место не смог. Не понравилось сильно. В позиции догоняющего — естественно, исходя не из конского разрыва, а из балла с хвостиком, — было как-то спокойнее. Хотя иногда и через конский разрыв перескочить тоже получалось.       Аня машет на него руками, стучит по дверному косяку и забавно плюёт через плечо.       — И ты тоже сплюнь! Давай, быстрее, пока не сглазил, — уговаривает она. Петя не то чтобы верит во все эти дела… но раз уж они всё равно перешли в категорию этих сомнительных рассуждений, то чего теперь отпираться. Петя послушно изображает, что сплёвывает через плечо. Ему не принципиально, а вот Ане, кажется, слегка да, можно ей в этом и уступить.       — Ты правда думаешь, что наши прыжки завтра зависят от этого? — всё же уточняет он.       Аня вздрагивает плечами.       — Понятия не имею, — говорит она. И неожиданно прагматично добавляет: — Откуда мы знаем, вдруг какой-то элемент или даже микроэлемент действительно есть. Лучше в таком случае перестраховаться, верно? Особенно если это ничего не стоит. Я ведь не заставила тебя сделать что-то кощунственное? Всё в порядке?       Петя заверяет её, что всё в норме. И ведётся на Анино приглашение зайти ненадолго, потому что ему кажется, что разбегаться после обмена всего-то парой реплик… ну, несерьёзно. Как будто и приходить ради этого не стоило. А общие темы для разговора наверняка ещё найдутся, так что это даже хорошо, что Аня приглашает. Заодно и будет на что отвлечься перед надвигающимися произвольными, чтобы самому себе голову не перегружать. С перегруженной головой прыгать тяжелее. Примерно как с парочкой мельничных жерновов за плечами.       В комнате Аня проворно ставит закипать небольшой отельный чайник, вытаскивает из чемодана пачку чая и хвастается: — Всё своё ношу с собой. Никогда не угадаешь, что в отеле с чайными пакетиками и будут ли они вообще, так что — вот, занимаюсь этим вопросом сама. Вожу свою приличную заварку. Ты, надеюсь, ничего против бергамота не имеешь?       Боже. У неё даже есть с собой чайное ситечко для этой листовой заварки. Как ужасно мило. На ситечко Петя бы согласился даже в том случае, если бы у него к бергамоту были какие-то глубокие личные претензии.       По комнате быстро расплывается приятный аромат чая. Аня мягко ворчит, что в маленькие отельные чашки ничего толком не влезает и быстро всё остывает, предлагает печенье тоже из какой-то своей заначки и извиняется за вскрытую, уже частично подъеденную пачку. Петя встречно просит прощения за то, что набился в гости с пустыми руками и порывается сгонять к ближайшему автомату в холле, чтобы хоть что-то принести, пусть даже самую крошечную шоколадку. Где-то на этих взаимных извинениях они в итоге и сходятся, решают, что вышло как-то примерно поровну нелепо с обеих сторон, и можно на этом успокоиться и дальше не дёргаться.       Несмотря на некоторое количество взаимной неловкости в начале, само чаепитие в целом получается очень приятным. Даже милым — Петя снова ловит себя на этом слове, но не думает, что это плохо. Наоборот. Положительные эмоции тоже важны, они помогают держаться бодрее.       — Вообще не рассчитывал сегодня на вот такие походы в гости, — откровенно признаётся Петя. Перехватывает Анин удивлённый взгляд и поясняет: — Не в том смысле, что мне не нравится. Наоборот, всё очень приятно.       Нахмурившаяся было Аня снова расслабляется и улыбается. Если подумать, у неё и без помады очень красивые губы. Даже интересно посмотреть на нее такую, без яркого макияжа, уютную и мягкую. И немного жаль, что на льду такие образы не в ходу, что у всех в основном агрессивно-яркие лица, потому что, мол, иначе зрителям не видно. О последнем Петя зачем-то проговаривается вслух — Аня улыбается ему ещё раз, только теперь очень смущённо.       — А у меня даже более нейтральной помады с собой нет, — говорит она. — Глохнет где-то дома в косметичке. Сюда притащила с собой только тёмную, только хардкор. Так что могу ходить или в яростном боевом раскрасе, или без раскраса вообще. Промежуточного варианта у меня нынче нет, к сожалению.       — Без раскраса тоже очень мило, — заверяет её Петя. И сам слегка краснеет: проклятое слово въелось ему в язык, и никак его теперь не выплюнуть.       Аня розовеет в ответ и отмахивается.– Ну, ну, перестань! — просит она. — А то ещё наговоришь чего-нибудь такого, о чём потом пожалеешь. Я вообще-то очень хорошо соблазняюсь комплиментами, ты в курсе? Не рискуй.       — О. То есть, если вдруг я очень захочу тебя увести, то хорошей очереди из комплиментов будет достаточно? Учту, спасибо.       Они оба немного смеются, потому что здесь разговор как будто очевидно уходит в шуточную плоскость, и Петя особо не воспринимает эти последние пару реплик всерьёз, равно как и не чувствует особой неловкости. Разговор плавно укатывается на другие темы и до последнего остаётся тёплым и приятным, без малейших поводов для волнений. Это по-своему хорошо. Всё равно что замотаться в уютный кокон и временно от всех неприятностей отгородиться, сберечь нервы для проката. Правда, их с Аней в этом коконе двое — но какая разница? Если никаких проблем это не создаёт?       Жаль только, что в итоге кокон всё же показывает себя бесполезным и совсем не помогает на льду.       Аня уступает пьедестал: ей оказывается нечем ответить на четверные, которые штампуют в произвольных её соперницы. Но у неё хоть причина сходит за уважительную. Петя в своей программе разваливается самым позорным образом. Сперва вид турнирной таблицы его успокаивает — Женя после короткой проваливается совсем далеко, и это упрощает дело, не нужно бороться с флэшбеками прошлых лет и с подспудным ожиданием, что и в этом году их двоих отсудят тем же манером. А потом — потом Женька вдруг со своего девятого места выскакивает высоко вверх, захватывает промежуточное первое место и никак его не отдаёт, продолжает удерживать. Это продвигает его всё выше и выше по турнирной таблице, и вот он уже практически дышит в спину, и от нахлынувших воспоминаний о двух предыдущих нацчемпах у Пети начинает ломить оба виска сразу.       У него в программах много сложных прыжков. И высок шанс ошибиться, когда голову от виска до виска прошивает пульсирующая тревога.       Пете даже недокруты надо стараться изживать, когда к его прыжкам так внимательно относятся судьи, — а он ещё и срывается с одного из прыжков, падает, и практически чувствует, как вожделенный пьедестал ускользает от него. Может быть ещё чудо, конечно. Но в кике очень быстро становится понятно: нет, отсудили Петю со всей ожидаемой строгостью. Никакого пьедестала. Не заслужил, получается.       Его едва не уничтожает то, что с каждым годом он всё дальше от золота, несмотря на все вложенные усилия. Как будто его старания ведут не к прогрессу, а наоборот, к полной деградации. Сперва было серебро, потом бронза, теперь вот, как будто медали вообще не для него. Как-то пропустить это через себя пока не получается: тяжёлые мысли застревают в нём, как обломки железа в развороченной груди. Петя проскакивает через микст, не готовый сейчас публично препарировать самого себя, отбрасывается какой-то малозначащей фразой, чтобы не убегать в совсем уж грубом молчании, и спешит скрыться. Сейчас идеальным вариантом кажется законопатиться в своей комнате, временно обрезать все связи с внешним миром и в тишине и одиночестве просто попытаться понять, что теперь с самим собой делать. Как облегчить этот груз, а не тащить его за собой, надламывая хребет, — чёрт, да как хотя бы просто голову самому себе из-за этого не сломать, потому что пока как будто к тому всё и идёт.       Какое-то время — не сказать, чтобы очень долгое — у Пети получается следовать этому нехитрому плану. Правда, облегчения он не приносит, но и хуже вроде бы тоже не делает. Потом раздаётся стук в дверь. Первый порыв — притвориться мёртвым и не отвечать, но стук продолжается, и Петя всё-таки выталкивает себя в коридор.       За дверью неожиданно обнаруживается Аня с двумя кружками в руках.       — Привет, — говорит она. И в ответ на удивлённый взгляд Пети поясняет: — Я тут планировала вечер терапии саможалением, а потом подумала: вдруг тебе тоже не помешает? Так что я сбегала в магазин, и… вот, короче, это какао. Но если это всё лишнее и тебе не надо, то я пойму и навязываться не буду. — Она замолкает и вопросительно ждёт, а по её лицу отчётливо читается: мне уйти?       Пете не хочется её выгонять, даже несмотря на то, что в эффективности способа, который она предлагает, он сомневается. Аня милая и явно старалась. Имеет смысл хотя бы попробовать.       — Заходи, — приглашает он и отступает от порога, пропуская Аню в комнату. — Показывай, как эта твоя терапия работает.       Выходит неплохо, на самом деле. Они сидят на ковре, опираясь спинами на кровать, соприкасаясь плечами, а с какого-то момента — даже ощутимо наваливаясь друг на друга, вспоминают вслух неудачные моменты и утешают друг друга, поддакивают, что жизнь несправедлива, судьи тоже, систему оценивания на мыло, и прочая, и прочая. Это очень расхолаживающий подход, нельзя такого позволять себе на постоянной основе и всерьёз настраиваться на то, что он один здесь д’Артаньян, в белом пальто стоит красивый, вот это уж точно прямой путь к деградации. Но от одного вечера ничего плохого случиться не должно. Какао, на вкус Пети, переслащено, но это кажется мелочью в сравнении с общим ощущением уюта, которое медленно, но верно заполняет собой воздух.       — Кондиционер ещё в миксте такой суровый, — тихонечко бубнит Аня рядом. — И так-то неуютно отвечать на вопросы, почему я такая никакая, а тут ещё стужа такая! Я думала, замёрзну вся, так и останусь там стоять, грустной такой ледяной статуей. И главное, как будто я одна такая мерзлявая, а остальным всем нормально! Кому ни пожалуюсь, все только удивлённые глаза в ответ делают.       Петя не думает, что Аня произносит это всё в качестве приглашения. Но сейчас ему искренне хочется именно за приглашение этот маленький монолог и принять. И Петя позволяет себе обнять Аню за плечи и прижать к себе.       — Могу согреть, — предлагает он. Аня вскидывает на него удивлённый, почти испуганный взгляд. Но уже через пару мгновений её глаза теплеют, и она заметно расслабляется в Петиных руках.       — Вообще-то в оригинальный набор для терапии это не входит, — кокетливо говорит она. И так стреляет глазами из-под длинных ресниц, что уже понятно: согласна. — Но мы можем попробовать сделать своё дополнение. Почему бы и нет?       Петя целует её. И быстро углубляет поцелуй, не встречая сопротивления, вжимает Аню в себя крепче, гладит сквозь ткань одежды тёплое бедро. Ахнув, Аня послушно растекается по его груди, тянется обнять и приласкать в ответ. Сперва прикосновения её ладоней ощущаются пугливо лёгкими, невесомыми, как крылья бабочки. Потом Аня явно смелеет, начинает трогать откровеннее, настойчивее — и вместе с тем так же явно тает под поцелуями, обмякает так, словно готова в любое мгновение осесть прямо на пол и немедленно уступить. Не откликнуться на её податливость невозможно — но не на полу же? В такой спешке нет вообще никакой нужды. Подхватив Аню под ягодицы, Петя переносит её на кровать.       — Ты очень милая, — шепчет он девушке перед тем, как прильнуть к ней с уже совсем несдержанными поцелуями.       У Ани очень нежная кожа на шее, тонкая и манящая на вкус.       И под ключицами.       И не только.       Утренний будильник застаёт Петю всё ещё в одной постели с Аней. У них впереди репетиции к гала, а потому утро выходит скомканным, торопливым, почти лишённым разговоров, они только обмениваются парой реплик о том, как им обоим надо спешить, да и, в целом, всё. Пете, на самом деле, даже жаль, что всё заканчивается вот так, просто проваливается в никуда. Он собирается и на ходу думает о том, что надо будет всё же в течение дня как-то обсудить это с Аней, попробовать продлить тёплое очарование их близости, постараться хоть к чему-то прийти.       Аня опережает его. Перед дверью номера, уже готовая уйти, она вдруг замирает и оборачивается.       — Петь, скажи, пожалуйста, — начинает она осторожно и то с надеждой поднимает глаза, то снова их прячет, — а ты позвонишь мне потом, в Питере? Или мне не ждать?       Это звучит именно так, как надо: осторожное предложение попробовать продолжить, как будто при этом ничем не сковывающее, не налагающее никаких неподъёмных обязательств. Петя улыбается тому, как Аня умудряется в точности угадать его мысли, его собственный настрой. И как чудесно и деликатно она это сформулировала — он сам бы так не смог. Петя шагает к Ане, бережно привлекает её к себе и целует в макушку.       — Я обязательно позвоню, — обещает он.       С этого нацчемпа он в итоге увозит совсем не медаль — но, кажется, тоже что-то по-своему ценное.