***

Дезмонд уже сбегал из Сикстинской капеллы, но насколько считается генетическая память, давайте будем честны. Нет, этот побег другой. Это побег, и его одежда всё ещё дымится на нём, это побег, и рука болит так сильно, что хочется плакать или, с порывом мазохистского удовольствия, ударить конечость обо что-нибудь, узнать, может ли быть больнее, это побег, и стражники кричат вослед что-то странное, молитвы и проклятия, и золотой по краям его зрения, как будто Анимус, эта машина дьявола, глюкнулся окончательно. Ноги несут его по знакомым улочкам Рима, на которых он никогда не был, золотой освещает тёмную непроглядную ночь, как будто привычный свет на бедре, и с небес на землю обрушиваются водопады воды. Ливень ледяной, с частичками льда, и Дезмонд смеётся, как сумасшедший. — Ангел сбежал из Ватикана! — кричат люди на улицах, и Дезмонд всё равно на смысл этих чужих иностранных слов. Он никогда не учил итальянский, о чём вы, он не понимает, что вы говорите. Метафорически позади остаются Абстерго, тамплиеры, ассасины, Анимус, Люси, предполагаемый апокалипсис, дерьмо Ису и сами Ису — девять лет свободы, ради которых это всё стоило. Боже мой, это было всего девять лет. И разве они не были самым лучшим, что у него было? Когда он перестал быть инструментом, просто ещё одним убийцей, который даже не мог до конца понять, с кем они сражаются и зачем, разве это не было всем, ради чего он был готов рискнуть. Просыпаться на скамейках в парках, слушать музыку, смеяться с людьми — и быть вольным делать что угодно, идти куда угодно, болтаться между небом и землёй, как все невольные попутчики этих девяти лет. Потерять это было пыткой. Настоящие мучение, что-то вроде трагедии, когда твою жизнь забрали даже не из-за того, что стоишь ты сам, но лишь из-за собственной тупой крови. Чёрт побери всех его предков. Чёрт побери Альтаира, Эцио, Радунхагейду, всех Кенуэев скопом, всех этих ассасинов, тамплиеров, да даже обычных людей, которые сделали свой выбор, который оставили след в истории — и из-за которых его разум медленно расползался, как мокрая бумага. Сбежать хотелось всегда. Он видел Видика, и хотел сбежать, видел ребят, Шона, Ребекку, Люси, видел их лица и думал нет, я не хочу спасать мир, хочу лишь сбежать отсюда, видел отца и хотел рассмеяться ему в лицо, ведь разве сбежать от него не было самым ярким достижением его короткой свободной жизни? Дезмонд считал, что он был хорошим человеком, но Дезмонд не хотел спасать мир. Дезмонду не нужны были долг, честь, высокая цель, ему было плевать. Дезмонд хотел ещё раз приготовить Ширли Темплар, поиграть в ДнД, послушать Шакиру. У Дезмонда была жизнь, и разве не было так странно думать об этом, спустя столько лет воспоминаний чужих людей, воспоминаний, которые он готов ненавидеть, потому что они свели его с ума. Дезмонд хотел лишь быть свободным. Ливень ледяной, частички льда, словно иглы, царапают кожу, Дезмонд поднимает руки, сжимает кулаки кричит во всё горло: — Сво-бо-да!!! Крик почти моментально глушит дождь, но насколько это суть важно? Он кричит, и это немного облегчение, немного грусть, немного гнев, немного того, что он даже не может понять. — СВО-БО-ДА!!! И Дезмонд смеётся, и золотой свет очередной галлюцинацией расходится от того места, где он стоит, тучи, словно по волшебству, перестают обрушивать на землю тонны воды и расходятся в стороны, открывая удивительно звёздное небо, и вау, разве это не красиво? Мокрый Рим недовольной птицей стряхивает с себя лишнюю влагу, луна пухлым сыром смотрит вниз с чем-то вроде недоумения, а Дезмонд кричит и поёт, и смеётся, и танцует на крыше, и это наконец-то. Боже мой, как долго он этого ждал. Как долго ему этого хотелось. На краю зрения мелькает синий, и Дезмонд оборачивается, улыбаясь так сильно, что лицо болит. Там, на краю соседней крыши, фигура, в белом и в капюшоне, и силуэт настолько знаком, что Дезмонд почти восклицает «Эцио!». Только это не Эцио. Это кто-то другой в знакомой броне ассасина, держится осторожно и немного скованно, как будто ранен, и осознания настолько ясное, что ему становится очень-очень смешно. Он салютует фигуре и с ухмылкой говорит: — Привет, Джованни! Фигура на соседней крыше спотыкается, и Дезмонд смеётся снова. *** Джованни Аудиторе привёл во Флоренцию ангела, который сбежал из Ватикана, и эта новость, которая разлетается по городу со скоростью пушечного ядра, и люди просто не перестают говорить об этом. Не помогает то, что ангел, который сбежал из Ватикана, выглядит так, будто его там пытали. Люди могут не знать, откуда произошли травмы, но они склонны их замечать. Они склонны замечать синяки на шее, болезненную худобу, обгоревшую руку, пружинящую хромоту походки — люди склонны замечать крылья с корками крови за спиной. На самом деле, ангел тот, кто не замечает. Мария, свет его жизни, понимающе смотрит на него и улыбается, а у него перед глазами стоит то, что он увидел в Риме: хохочущий ангел, промокший насквозь, крылья за его спиной, сделанные из чистого света, эфемерные и нереальные, и торжествующий крик, который разгоняет тучи. Он даже в Бога никогда не верил, что ему делать с человеком, так похожим на ангела, с этими крыльями и этими странными силами? И что он может ей сказать? Дорогая, прости, я случайно встретил ангела и привёл его во Флоренцию. — Amore mio, — говорит его великолепная жена, сжимая его ладонь. В её голосе он слышит улыбку, и в груди разливается тепло от всей его любви к ней. — Посмотри на них. Давай, дорогой, не прячься. Он поворачивает голову, и по площади льётся песня. Нет музыкантов или певцов, и слова звучат на незнакомом языке, но ангел танцует. Люди останавливаются, складывают руки в молитве и молятся, люди проклинают и зовут священника, а там ангел танцует и поёт, и его дети, Господи Боже, его дети там. Федерико берёт руку ангела, и образ плывёт, словно мираж, пока Джованни не начнёт видеть прекрасную черноволосую незнакомку с золотыми крыльями. Они кружатся и смеются, и потом Эцио прерывает их танец, и образ снова плывёт, прежде чем Джованни видит знакомый образ ангела, таким, каким он встретил его в Риме. Ангел меняет свой облик, как надоевшие перчатки, и их так много и при этом так мало, что в какой-то момент Джованни даже не может сказать, девушка или юноша ангел перед ним — да и какая разница? Какая разница для ангела? — Даже если Бог есть, — говорит Джованни, и его милая прекрасная жена хихикает, понимая, что Джованни очень далеко мыслями от этой площади. — То это действительно не церковный Бог. Что ж, пошли потанцуем, mio caro. И они идут танцевать.