вторник (31 декабря), 12:38

      Вьюга замела все дороги наглухо. А мимоходом, по всей видимости, пообрывала провода и поломала вышки связи. Микроволновка тихо гудела, а ей пискляво подвывали недоступные каналы. Тяжело вздыхая, Алика листала в телеграме новостные каналы города и края, наблюдая, как расчищают дороги и готовят всё к празднованию Нового года. А Илья тщетно пытался бороться с радужной полосатостью практически на всех каналах, за исключением, разумеется, двадцати базовых. Почему они, в отличие от остальных, работали — оставалось загадкой. Илья уже перекрутил и поменял местами все провода, потрогал антенну у приставки, поменял настройки на телевизоре, попытался переключиться с HDMI на все форматы AVI, порылся в поисках программы трансляции телефона на экран — не нашёл. И теперь просто щёлкал каналы по кругу в надежде на чудо.       Чуда не случалось. Динькнула микроволновка, и Алика, не отрываясь от телефона, поочерёдно на поднос две кружки с шапками шоколадных кексов. Обожглась: сжала мочку уха в пальцах и вздохнула. Илья включил первый канал и посмотрел на Алику:       — Предпочитаешь «Джентльмены удачи» или «Иронию судьбы»?       — Боже упаси! — Алика швырнула телефон на поднос, вонзила ложки в мягкое горячее тесто и прошлёпала к дивану; красные рога у тапочек-оленей смешно покачивались из стороны в сторону.       — Ну у нас вариантов не так много. Есть, конечно, детский канал и музыкальный…       — Музыка будет вечером, — безапелляционно заявила Алика. — И лучше наши плейлисты, чем голубые огоньки.       — Согласен… — рассеянно усмехнулся Илья и протянул руку за своим кексом.       — Горячее! — предупредила Алика.       Олени звонко шлёпнулись у дивана. Алика с ногами забралась под плед, попинала Илью, чтобы не жадничал и поковырялась в кексе. После вьюги вообще-то должно было быть прекрасно — мороз и солнце, день чудесный, как завещали классики, — но почему-то даже тёплые полы не спасали от желания укутаться потеплее. Поэтому они сидели в тёплых флисовых пижамах, которые купили позавчера на распродаже в супермаркете, когда ездили затариваться на Новый год (а то питаться в местной кафешке оказалось разорительно даже для сына знакомой хозяина базы), под пледом из спальни и старались поменьше высовываться наружу.       Алика покосилась на окно: термометр рядом показывал вполне приемлемую температуру — минус тридцать три, а за чуть покачивающимися бежевыми шторками действительно золотился под солнцем пушистый снежный ковёр, по которому туда-сюда носились и дети, и взрослые. К тридцатому декабря сюда прибыло немало народу, и Алика не бралась даже представлять, сколько было бы здесь людей уже, если бы вьюга не замела дороги и хозяину не приходилось срочно искать машины для расчистки, чтобы не потерять гостей.       — Так… И что тебя не устраивает в этих фильмах? — Илья подковырнул кусочек кекса и оценивающе посмотрел его на просвет.       Алика не глядя отправила кусочек в рот и задумчиво облизнула ложку. Получилось неплохо: ни мука, ни какао не скатались в комочки, сахарной пудры оказалось в меру и не было этого ужасного содового привкуса. Илья наконец тоже попробовал свой кусок и замычал от удовольствия.       — Очень вкусно. Почему ты раньше меня таким не угощала?       — Потому что мы раньше питались в кафе? — приподняла бровь Алика, съела ещё кусок и махнула рукой. — А ещё потому что какао в этот раз очень удачное, ещё и с привкусом орехового шоколада. Стасик не соврал.       — Да твой братец и мёртвому вторгует что угодно, так что он почувствует себя живым, — хохотнул Илья и, подражая Алике, тоже облизнул ложку. — Так… Всё-таки что не так с фильмами?       — «Джентльмены удачи» — норм, — пожала плечами Алика. — И я даже не засмотрела его до дыр, потому что мама любит в Новый год смотреть «Карнавал». Но «Ирония судьбы»…       Алика покачала головой и отломала от кекса кусок, вдвое больший, чем должен уместиться на ложке. Илья хохотнул в кулак.       — Ну как же! Это же история любви!       Алика рассерженно засопела, пытаясь быстрее разделаться с кексом, чтобы выразить свою позицию о любви в этом фильме, но всё-таки не вытерпела и выпалила:       — Конечно, ты находишь утром в своей квартире бухого в хлам мужика, которого друзья отослали в другой город и который убухался настолько, что даже не понял, что оказался в другом городе, из-за него ссоришься с нормальным мужиком, с которым тебя ждёт стабильность и который ведёт себя вполне адекватно, потому что ты сорвала планы по празднованию Нового года, и он зол. Но ты почему-то бросаешь его, работу и переезжаешь в другой город к алкоголику и маме.       Правда, из-за того, что говорить приходилось, поедая кекс, вышло что-то похожее на шебуршание животных в зоопарке: «Фу-фу, фыр-фыр-фыр, фу, фыр-фыр-фыр, шу-шу-шу». И Илья расхохотался. Алика насупилась, яростно вонзила ложку в кекс и собиралась уже высказать всё, что думает о его смехе. Однако в его смехе не обнаружилось ничего возмутительно: Илья смеялся по-доброму. В уголках глаз его проступали морщинки искренности, он потряхивал головой и пытался удержать в руках кекс. А отсмеявшись, широко улыбнулся:       — Чёрт, Алика, ты невозможно милая, когда говоришь с набитым ртом. Только не делай так постоянно, а то я приём Геймлиха не осилю.       Алика опустила глаза в кружку. Кекс стремительно убывал, а новогоднее настроение — наоборот: всё ярче, всё горячее билось под кожей ожиданием чуда и безобоснованным весельем. Илья сидел напротив неё тоже довольный. Они как будто поймали и снежинки, и смешинки одновременно.       Алика хихикнула, вытащила из-под пятки Ильи пульт и включила «Джентльмены удачи». Один элемент классического Нового года не испортит по-новому ощущающийся праздник: в конце концов, объедаться салатами и давиться пеплом желаний в шампанском они не планируют.       В конце концов, они встречают этот Новый год вместе!..       Осознание этого навалилось на Алику дрожью в коленях, когда любимое шёлковое красное платье мягким холодком скользнуло по коже в тёмно-оранжевом сиянии бра в спальне. В животе свернулся тугой тяжёлый ком тревоги. Алика заторможенно попятилась прочь от зеркала, в котором видела себя, роскошную, сияющую хайлайтером, тенями с пигментом — и чем-то ещё, бесплотным, неосязаемым, что работало гораздо сильнее, чем уход, чем косметика, чем украшения. Алика медленно села на край чужой кровати и сжала жёсткую ткань пододеяльника в кулак.       На обеззвученном телефоне всплывали белые окошки уведомлений: приложения поздравляли её с Новым годом, а ещё бабушка с дедушкой, и Елена Викторовна, и мама. Время неумолимо стремилось вперёд, готовилось отсчитывать Новый год. Ещё один год, в котором они с Ильёй будут друг другу опорой, поддержкой и, возможно, чем-то — кем-то! — большим. Во всяком случае, если уж они встречают этот год вместе…       Алика тяжело вздохнула и опустила голову.       Может быть, это всё просто предпраздничный мандраж? А может быть, всё на самом деле зря, бессмысленно, и лучше бы она встретила Новый год в одиночестве, глядя на букеты салютов, распускающиеся высоко в небе над домом?       Алика коснулась лисы на груди. Теперь кулон прижимался к обнажённой коже, щекотал краями и вопреки всем законам физики не тянул шею вниз, не обжигал холодом. Алика посмотрела в тёмный угол между шкафом и стеной и послала ему неуверенную улыбку.       В соседней комнате надрывно завывала песню о январской вьюге жена Шурика из его воображения. И позвякивал стаканами, шуршал одноразовой посудой Илья. Уголок верхней губы тревожно запульсировал.       — Алика, ты скоро?       Алика невнятно угукнула и прикусила щёку.       Впервые Новый год был действительно новым. Всё для Алики было в новинку: поцелуи, долгие, горячие, и быстрые, перемежающиеся со смехом; объятия и умиляющиеся улыбки, которые Илья не пытался скрыть или замаскировать; катание на коньках без страха упасть; хруст снега, игра в снежки без задней мысли; совместные походы в магазин, когда они друг за другом закидывают в тележку совершенно не нужную вещь, а потом вытаскивают — и так по кругу, со смехом, спорами и сбившимися набок шарфами и шапками. В новинку был другой дом, другой запах, другие фильмы, другой стол на Новый год (мамин стол, по заветам бабушки, ломился, правда, от салатов, остатки которых потом отправлялись в мусорку). Другой… Человек.       Дверь спальни скрипнула по полу, Алика вскинула голову и испуганно уставилась на тёмный силуэт. Илья, едва приоткрыв дверь, пожал плечами:       — Я стучал.       Алика покивала. Илья скользнул в комнату и прикрыл за собой дверь так, как будто Новый год мог войти и перевернуть тихий полумрак спальни. Илья застыл у косяка (и у Алики плечи загорелись от его внимательного взгляда), а потом шепнул:       — Ты потрясающая…       — Да, — улыбнулась Алика уголком губ. — Это моё любимое платье.       Илья хмыкнул и покачал головой так, как будто бы она ляпнула какую-то глупость:       — Не платье потрясающее. Ты. Алика. В платье, в лыжном костюме, в пижаме, умытая или накрашенная, разговаривающая с набитым ртом или выступающая перед публикой. Ты потрясающая.       Алика зажала кулон в кулаке. Рука затряслась и ослабла. Илья запрокинул голову. На скошенном белом потолке вспыхнули красные блики, за окном гулко хлопнуло, так что сердце сжалось и потерялось за рёбрами и лёгкими. Кто-то не дотерпел и взорвал первый фейерверк. Илья крупно вздрогнул и медленно сполз вдоль косяка на пол.       — Я и раньше это замечал. Но сейчас. В смысле, за это время… — Илья взъерошил пятернёй волосы и посмотрел на Алику. — Я не знаю. Это как-то… Сильнее.       Алика поджала губы и кивнула.       Она не просто понимала: она чувствовала, о чём говорит Илья, и от этого сердце сжималось туже, а колени дрожали сильнее. Поглядев на лисичку в покрасневшей ладони, она перевела взгляд на Илью. Он сидел… Совсем не такой, как должен был в её воображении. Он рассеянно смотрел по сторонам, за окно, скользил взглядом по Алике, но не касался.       Илья как будто бы тоже был… В смятении?       — Ты грустишь… — выдохнул он, когда Алика перехватила его взгляд.       Алика вздёрнула бровь и неопределённо взмахнула запястьем:       — Я… Понимаю, о чём ты.       Илья широко усмехнулся:       — Ещё бы! Ты и не понимала, какая ты потрясающая! Да скорее Земля остановится, чем…       — Заткнись! — нахмурилась Алика, голос дрогнул. — Это не про меня. Это… Про тебя.       — Про меня? — Илья гоготнул и уселся поудобнее. — Мне даже интересно послушать.       — Я всегда знала, что ты… Другой, — Алика приобняла себя и почесала свернувшегося на предплечье лисёнка. — Наверное, когда ты решил не просто противостоять всем этим дебилам и игнорировать их, а сел ко мне. Мне стало… Интересно. Кто ты, какой ты… И ты всегда был интересным. А потом… — Алика покачала головой, ресницы тяжелели, по щекам тёплыми каплями покатилась тушь. — Потом ты стал хорошим. Мне правда было гораздо легче злиться на тебя, чем признать, что ты… Хороший. Потому что когда я злилась, я не чувствовала…       Алика закрыла лицо руками и раздосадованно вцепилась пальцами в волосы. Какие же глупости она сейчас говорит! Как же нелепо, должно быть, выглядит! И зачем ей всё это нужно! Ладонь Ильи, сухая, горячая, коснулась колена и, кажется, прожгла ткань платья насквозь.       — Алика… — пока одна рука сжимала её колено, пальцы другой, едва касаясь, погладили напряжённое предплечье. — Всё хорошо.       Алика сперва кивнула, а потом замотала головой.       — Что не так, а?       — Я… — пискнула Алика, не поднимая головы. — Я не знаю. Я никогда такого не чувствовала, понимаешь?       Алика не видела, потому что плотно-плотно зажмурила глаза, но ощутила, что Илья кивнул. И это было невыносимее всего: они друг друга понимали, чувствовали, знали, кажется, до самой сокровенной мысли — и что с этим делать, Алика не знала.       — Посмотри на меня, Алика…       Алика шмыгнула носом, подкрутила ресницы указательными пальцами и опустила голову. Илья, с тёплой улыбкой глядевший на неё снизу вверх, перехватил её руку и мягко поцеловал тонкие пальцы. В полумраке блеснули кольца. Одинаково широкие, серебристые, с одной и той же гравировкой «don't let your mind kill your heart and soul». Дрожащей рукой Алика погладила его по щекам, зарылась пальцами в мягкие нежные волосы и улыбнулась:       — Что нам с этим делать, а?       — Жить? — Илья поднялся, продолжая бережно сжимать пальцы Алики. — Встречать Новый год и думать, как быть дальше. Как быть… Вместе? Мы ведь оба этого хотим. Алика кивнула:       — Да, но… Всё ведь изменится.       — Неправда. Ты останешься Аликой, я останусь Ильёй. Мы останемся нами, что бы ни происходило.       Алика недоверчиво хмыкнула.       Она была другого мнения: каждое утро просыпаешься другой ты, вылепленный событиями, трагедиями, сомнениями, переживаниями и радостями вчерашнего дня. Алика, которая в прошлый понедельник возвращалась домой не поняла бы, не приняла бы Алику, которая сейчас легко вспорхнула с края кровати навстречу Илье, крепче сжимая его пальцы в ответ.       До полуночи — до Нового года! — оставалось полчаса. Где-то только начинали показывать вторые серии советских комедий, а где-то уже крутили «голубые огоньки». Алика скептически поджала губы, переключая каналы, пока Илья разливал по стаканам для воды шампанское.       Когда Алика его спросила, можно ли здесь в принципе выпивать, Илья многозначительно покосился за окно, где восторженно носились люди определённо «чуть тёпленькие», и с видом профессионального юриста постановил, что всё разрешено, что не запрещено.       — С наступающим, Алика, — Илья протянул ей стакан. — Что интересного?       — Совершенно ни-че-го.       Алика разочарованно нажала кнопку отключения звука на пульте, приняла стакан из рук Ильи, но сделала не больше полуглоточка — поставила на журнальный столик. Взамен подхватила телефон, запустила свой зимний плейлист и, поставив звук на максимум, с улыбкой обернулась к Илье:       — Совершенно ни-че-го осталось до Нового года. Каких-то десять песен.       — В таком случае… — стакан Ильи звякнул о столешницу рядом со стаканом Алики; Илья поправил рукава свитера и протянул руку: — Потанцуем?       У Алики перед глазами снова замелькали воспоминания: как они, ведущие Последнего Звонка, не репетировавшие вальс, самозабвенно вальсировали под дурацкий медляк за кулисами; как они на выпускном танцевали под Эда Ширана, прощаясь друг с другом, готовые разъехаться в разные города, и ещё не знающие, что судьба их не захочет развести; как они танцевали на Арбате, а им хлопали и музыкантам, как конфетти, сыпались деньги.       — Потанцуем.       Алика с улыбкой скользнула к Илье. Чувствовать его горячую руку на своей талии, медленно переступать босыми ногами по тёплому полу, покачиваться в ритм, кончиками пальцев касаться его шеи и смотреть на него во все глаза с самой глупой, самой нелепой и самой счастливой улыбкой, которую она когда-либо себе позволяла.       Они танцевали, прерываясь на то, чтобы сделать глоток шампанского, и в словах не было нужды. Можно было просто смеяться, покачивать бёдрами, накручивать локон на палец и покорно скользить в объятия Ильи, крутиться под его рукой и падать в его объятия. Без правил, без отсчёта, без заученных движений — танцевать и смеяться. Пока не взорвутся салюты.       Алика вздрогнула, когда за окном снова что-то хлопнуло, и обернулась. Изображение президента сменилось на куранты. Красные отблески искр фейерверков рассыпались по их лицам. Илья включил звук. Осязаемо, шумно посыпались секунды до последней минуты нового года. Звякнули стаканы в их руках. Взорвались золотистые пузырьки в стаканах, в комнате запахло праздником.       Едва глотнув, Илья вернул стакан на столик, Алика отставила свой.       — Дурацкая привычка пить под бой курантов, — усмехнулся Илья.       — Дурацкая привычка устраивать вокруг наступления нового дня целое торжество, — хмыкнула Алика.       — Ты неисправима…       Илья покачал головой, а Алика подступила к нему вплотную. Под ладонью, за шершавой крупной вязкой свитера, жарко и торопливо стучало сердце. Илья накрыл ладонью её щёку, большим пальцем убирая что-то со скулы (возможно, комочки туши) и вздохнул сорвавшимся голосом:       — С Новым годом, Алика…       — С Новым годом. И просто, чтобы ты знал: это мой самый счастливый Новый год!       За окном снова полыхнули фейерверки. В их сиянии глаза Ильи зачаровывающе сверкнули, а Алике в тонком шёлковом платье стало невыносимо жарко. Она обхватила его лицо обеими руками и, едва дыша, выдохнула в его губы:       — Не тормози, Илья. Просто… Будь со мной.       Куранты сделали первый удар.       — Как пожелаешь.       Дыхание Ильи обожгло кожу, он плотнее прижал её к себе, и на губах заискрился кисло-сладкий привкус шампанского и волшебства.       Они целовались под бой курантов — во всех смыслах! — и Алика не могла найти ничего пошлее, банальнее и прекраснее.