Глава 8. Тонкое доверие

      Через пару дней Люси получила короткую записку от Снейпа: «Подойдите в мой кабинет». Она тут же поспешила его увидеть. Она вошла без стука, Северус стоял у окна спиной к ней, его тёмная фигура, очерченная мягким светом, заставила её нервно сглотнуть. Она попыталась сосредоточиться, но её мысли разбегались, словно капли воды на горячей сковороде.       — Я поговорил с ним, — сказал он, обернувшись. Его голос прозвучал низко, почти лениво, но в нём чувствовалась скрытая сила. Его чёрные глаза встретили её, и на мгновение она забыла, зачем пришла.       Горло вдруг пересохло. Она ощутила, как горячая волна поднялась к лицу, заливая её щеки, а дыхание стало неглубоким. Внутренний инстинкт кричал, что это не её чувства. Она знала, что находится под влиянием зелья, но это осознание не делало её переживания менее реальными.       Северус подошел к Омуту памяти и рукой подозвал её. Он поднёс палочку к виску и вытянул тонкую струю воспоминания, которая легко выскользнула в Омут и растворилась в нём. Люси начала наклоняться к жидкости, но Северус её остановил, накрыв её руку своей.       — Я пойду с вами.       Рука от его прикосновения жгла, но он не отпускал. И вместо этого сжав её ладонь чуть сильнее, направил их в Омут. Они вместе окунулись в воспоминание, которое вынесло их в кабинет Слизнорта.       — Северус, мой мальчик! Какими судьбами? — смесь страха и удивления на его лице.       — Гораций, вы прекрасно знаете, что я уже давно не ваш студент и уж точно не мальчик, — отчеканил Снейп.       — В моей памяти вы всегда останетесь лучшим студентом, который превзошел своего учителя.       — Абсолютно неуместная лесть. Если уж мы заговорили о моих школьных годах, помните ли вы Люси Эрингрей?       — Ну конечно, только тогда она была не Эрингрей. Очень талантливая ведьма, особенно в разоблачающих заклинаниях и зельях… Не так конечно как вы, но всё же… Она была прекрасным дополнением к моим Слизням, и они с Лили замечательно ладили… — как бы погружаясь в собственные воспоминания, нараспев произнес Слизнорт. Лицо Северуса потемнело при упоминании имени Лили. — А почему вы спрашиваете, Северус? У вас с ней какие-то проблемы?       — Проверяю благонадёжность нашего нового преподавателя. Вы что-то знаете о том, как она относилась ко мне в школе?       — Ох, Северус, я никогда не следил за школьными романами и интригами студентов, это меня всегда интересовало только первые пять минут…       Люси ахнула едва слышно, забыв, что Снейп стоял рядом с ней. Он поднял бровь, но не прокомментировал её реакцию.       — Романами? Вам казалось, что между нами мог быть роман? — удивленно-раздраженно спросил он.       — Ну как вам сказать, Северус, я иногда спекулирую о том, кто с кем мог бы сойтись. Может быть, вы не поверите, но я знал, что Нарцисса и Люциус поженятся ещё до того, как они познакомились, — самодовольно начал он, вдруг замолчав, как бы решая стоит ли продолжать. — Я помню, мне казалось, что Люси была бы вам идеальной парой по силе характера и таланту, будь у вас такого рода интерес… — изучая его реакцию, медленно произнес Слизнорт.       Люси не могла поверить, что Слизнорт произнес эти слова вслух. Сложно было представить, что кто-то видел их со стороны как потенциальную пару. Она почувствовала, как краска опять приливает к лицу. Неужели, Снейп решил опуститься в воспоминание вместе с ней, только чтобы понаблюдать за её смущением?       Выражение Северуса из воспоминания казалось задумчивым, внутри него шла борьба между раздражением на такой неподобающий комментарий и напряжением от эмоционального неудобства. Он размышлял над словами Слизнорта дольше, чем человек незаинтересованный в этой мелкой подробности стал бы.       — Моя личная жизнь вас не должна никак касаться, профессор, — прошипел Снейп, на что Слизнорт немного сжался. — Вы говорили об этом вашем наблюдении кому-нибудь?       Слизнорт задумался.       — Я не знаю… Может Кэрроу? Он что-то спрашивал меня про неё и вас. Я последнее время ни с кем не разговариваю почти… А если вы хотите знать про когда-либо, то вы простите старика, но я не вспомню, о чем я говорил год назад, не то что двадцать лет, — как бы давя на жалость, прохрипел он.       — Что именно спрашивал Кэрроу?       — Что-то про то, как вы ей позволяете учить какую-то ерунду и наверно вы в нее влюблены… — сжавшись еще больше, ответил он.       Глаза Снейпа тут же зажглись гневом, но он его сдержал.       «Вся эта игра с моими чувствами набирает серьезные обороты,» — подумала про себя Люси. «Слизнорт, Кэрроу, Снейп — все в курсе моих подростковых переживаний. Какого чёрта они все лезут в историю, давно покрывшуюся пылью?»       — Только это?       — Он много жаловался и спрашивал, что я об этом думаю.       — Я вам советую по возможности ограничить общение с Кэрроу, — почти угрожающе ответил Снейп, и на этом воспоминание растаяло и вынесло их обратно в кабинет директора.       — Мне очень жаль, что вам пришлось всё это от него услышать, — разбила тишину Люси.       Его собранность передалась ей, краска наконец сошла с её лица. Теперь на достаточном расстоянии от него, она могла фокусироваться.       — Не уверен, что тут есть о чём жалеть, Люси. Что вы думаете о его ответах?       — Он говорит правду. В наши школьные годы постоянно ходили слухи о том, что Слизнорт предсказывает свадьбы, — с грустной улыбкой ответила детектив. — Не думаю, что у него были причины врать про Кэрроу. Он его боится, конечно, но вас он боится больше. Вопрос только в том, всё ли ещё мы считаем Кэрроу таким уж глупым…       — Глупых не берут в Пожиратели, но я не думаю, что он стратег и мог бы провернуть весь этот план один. Если Кэрроу замешан, то за ним стоит кто-то ещё.       — Я возьму Кэрроу на себя, — уверено ответила Люси. — Я одно не могу понять про Слизнорта. Когда я с ним говорила, он пытался увернуться от ответов на вопросы о Драко. Будто, он знает только слухи, хотя на самом деле он осматривал труп с вами. Он явно что-то скрывает…       — Гораций — при всей своей силе просто трус. Я уверен, что он всего лишь не хочет вмешиваться в дела Пожирателей.       — Нет, здесь что-то ещё. У него есть более серьезная причина бояться, и нам придется выяснить в чём она, — ставя точку в их разговоре, настойчиво проговорила она.       Люси уже повернулась к двери, когда услышала его тихий голос:       — Люси… — она обернулась. — Что именно вас так восхищало во мне в школьные годы? Не может быть, чтобы вас привлекало моё обаяние или внешность… — почти шёпотом выдавил он, эти слова дались ему с трудом, но в них все равно прозвучали издевательские нотки.       — Я могу рассказать, но я не уверена, что вы захотите услышать эту историю…       Он промолчал в ответ, выжидающе глядя ей в глаза. Она опять увидела его шестнадцатилетним парнем перед собой, маскировавшим неуверенность в себе заносчивостью, и ей стало проще говорить.       — На самом деле, всё было очень просто. Ты был лучшим студентом во всей школе, а твоя закрытость интриговала. При этом в тебе было столько надменности…       — В Слизерине было достаточно надменных подростков, — с пренебрежением ответил он.       — Да, но только твоя надменность мне казалась по-настоящему заслуженной. Мне хотелось разгадать тебя, быть такой же как ты, такой же талантливой и искушенной в магии.       — Надеюсь, за двадцать лет твои ожидания от противоположного пола изменились. Потому что такой идеал звучит довольно жалко, — он пытался скрыть интерес за сарказмом.       — Моя наивность, пожалуй, заслуживала жалости. Но я бы не стала жалеть себя за то, что видела в тебе достойного человека, несмотря на всю твою невыносимость, — Люси говорила с легкой грустью, как будто зная, что он не поймет её слова.       — Что ж, ни тогда тебе меня выносить было необязательно, ни сейчас, — кратко с нажимом ответил он. Люси почти закатила глаза на его ремарку, а он на это добавил. — У нас достаточно дел и без сентиментальных воспоминаний.       Люси издала искренний смешок, его реакция показалась ей слишком драматичной.       — Может и необязательно, но у этого товарищества явно есть свои преимущества, — сказала она с открытой улыбкой. Снейп посмотрел на неё в недоумении. — Я дам тебе знать, как дела продвигаются с Кэрроу.       Задержав на нем весёлый взгляд, она вышла из комнаты. Впервые за долгое время воспоминания о детстве вызвали у неё приятные эмоции, а не желание отгородить себя от прошлого.

***

      Люси уже не помнила, в который раз открывала дневник Драко. Страницы шуршали, как сухие листья, но в этом шелесте будто прятался чей-то пульс — как будто пергамент всё ещё помнил тепло руки, которая его заполняла.       Она искала зацепки, которых раньше не замечала.       Почерк Драко был аккуратен, сдержан, но между строк проступало ощущение чего-то недосказанного — как будто он писал не только для себя, но и для кого-то, кто придёт после. Для неё?       Слово «доверие» вспыхнуло на странице, как ожог. Как доверять, когда всё внутри велит держаться на расстоянии? Как не закрыться, когда кто-то — или что-то — уже пытается проникнуть глубже, чем следует? Когда начинаешь доверять, потому что начинаешь чувствовать привязанность...       Люси провела пальцем по строчке. Чернила чуть заплясали в свете свечи, и знакомый страх прошёлся по коже дрожью. И тогда она начала читать.       «Эти ощущения появились после того сна.       Я стоял в круге, выложенном из гладкого чёрного камня. Рядом со мной еще один камень — огромный, похожий на стол. Воздух был сухой, тяжёлый. Казалось, напряжение вокруг меня пульсирует, будто дышит магией.       Меня окружают фигуры в капюшонах. Тени, но живые. Я не вижу их лиц, но знаю: они здесь ради меня. Они шепчут мне что-то неразборчиво нежное, как будто они любят меня, как будто они заботятся обо мне, но все это неправда. Я чувствую это сквозь тяжесть в веках, сквозь шум в ушах.       Один из них делает шаг вперёд. Я хочу что-то сказать, но язык будто прилип к небу.       Внутри что-то колышется — чужое, как будто во мне дремлет какая-то странная темная сила. Но я не хочу ее, она меня пугает.       Тогда приходит мысль — не моя, а навязанная кем-то:       «Ты должен довериться. Откройся. Мы не можем войти, пока ты не впустишь нас.»       Я проснулся в холодном поту.       Но мне кажется, часть меня осталась там, в том кругу.»       Люси не сразу поняла, что читала все это время, затаив дыхание. Когда последняя строка растворилась в тишине, она медленно выдохнула и откинулась на спинку кресла. Свет свечи плясал на страницах, и казалось, будто чернила ещё колеблются — живут собственной жизнью, не желая быть прочитанными до конца.       В этом сне он не лежит на камне. Он стоит рядом. Эта деталь резко уколола Люси. Если бы Драко приносили в жертву, он был бы обездвижен, связан, уложен — как вещь, как тело, над которым совершают действие. Но Драко стоит. Он осознаёт, где находится. Он наблюдает. А значит — он часть происходящего. Или даже его центр.       И всё же — он не свободен. Он хочет что-то произнести, но не может. Его язык не подчиняется, тело — сковано. Это не внешняя сила, не заклинание. Это паралич, который идёт изнутри. Она знала это состояние. Слишком хорошо. Напиток Живой Смерти. Магия, которая усыпляет волю, запирая человека в собственном теле как в клетке.       А что, если этот сон — вовсе не сон? Что если это попытка его сознания осмыслить то, что происходит с ним в реальности? Он неоднократно писал о провалах в памяти, об отчуждённости, как будто его тело живёт отдельно от него самого. Что, если это была не метафора, а описание действительности? Не иллюзия в его голове, а зашифрованное признание?       Её взгляд вернулся к фразе: «Ты должен довериться. Откройся. Мы не можем войти, пока ты не впустишь нас.»       Эти слова звучали не как приказ. Не как угроза. Скорее как соблазн, как мольба. Они обещали заботу, участие, любовь — но при этом что-то в описании подсказывало: всё это — ложь. Драко чувствует это. Он инстинктивно не верит, и всё же… почти поддаётся. Почему?       Люси задумалась. Если это часть ритуала, то его нельзя совершить насильно. Ритуалы такого рода требуют согласия, даже если оно добыто обманом. Чтобы впустить силу, нужно открыться. А чтобы открыться — нужно поверить, что тебя не разрушат. Не обманут. Не уничтожат. Значит, тени в капюшонах не просто окружали его — они соблазняли его доверием, как приманкой, как крючком, обмотанным мягкой тканью.       Она снова вспомнила: он написал, что не видел их лица. Только ощущал, что они собрались ради него. И что они всё ещё ждут. Как будто круг не разомкнулся. Как будто нечто до сих пор тянется к нему.       Но кому — или чему — он должен был довериться? Теням? Силе, что дремлет внутри него? Или… кому-то совсем другому?       Она опустила взгляд на последнюю строку. «Часть меня осталась там, в том кругу.»       Люси провела ладонью по лицу. Ей вдруг захотелось зажмуриться — от боли и от стыда.       Он был еще ребёнком. Слишком юным, чтобы играть в такие игры. Он сам не понимал, что с ним происходит. Заблудился в собственном теле, в своих снах, в голосах, которые нашёптывали ему ложную заботу. Его предали те, кто должен был защищать. Он искал смысл, а нашёл непонимание. Он не просил быть сосудом — и не успел даже понять, что им стал.       Люси почувствовала, как в груди зашевелилось сочувствие — не холодное, абстрактное, а живое, болезненное. Как будто она увидела в этих строчках не просто жертву расследования, а мальчика, потерянного между сном и явью. Мальчика, который проснулся в холодном поту — и так и не узнал, был ли он когда-либо по-настоящему жив.       Сон ли это?       И если нет — почему этот кошмар на яву закончился его смертью?       Люси с трудом отвела взгляд от дневника. В ней вдруг разом вспыхнули все те чувства, которые она так старательно отсекала с самого начала: сомнение, страх, смятение, жалость, невольная привязанность. Она не хотела верить, что всё это может затуманить ей разум. И всё же…       Может ли она вообще доверять себе? Она читает дневник снова и снова, ищет логику, зацепки — но разве сама не чувствует, как что-то в этих страницах отзывается внутри неё, отвечает на её мысли, затягивает?       А если то, что она принимает за эмпатию, — отголосок того же самого ритуала? А если зелье, о котором она так много думала, уже коснулось её?       И самое страшное: можно ли доверять тому, что говорит Драко? Его дневнику? Его снам? Его боли? Или он уже тогда… был не совсем собой?       Люси закрыла дневник. Но кончики пальцев всё ещё дрожали от не отпускающей тревоги.