Глава 23. Мясо и кости

      Если бы ее попросили вспомнить этот вечер в деталях, она бы провалила этот тест. Голова была переполнена и пуста одновременно. Вспышки непрошенных картинок. Жадная улыбка Беллатрисы. Факел, что горел ярче других прямо за головой Северуса. Облизанные губы Пожирателя, перед тем как Волдеморт ее собирался бросить им как кость.       Единственное, что отпечаталось в мозгу как сцена, а не как поломанная колдография — момент, когда ее схватили в подземельях, в нескольких метрах от его покоев. Услышал бы он, если б не защиты, что плотно покрывали его комнаты? Три Пожирателя, Кэрроу среди них, она вырубила двоих, но откуда у них был сонный газ, дымка, «Северус будет в ярости», темнота…       И все же этот вечер, эта ночь уже никогда не вымоется из прожилок ее памяти.       Когда Северус уверенно вел ее к точке аппарации через идеально подрезанные розы и изящные фонтаны, когда они сквозь воронку оказались у ворот Хогвартса, когда он уже не первый раз направлял ее к замку, истощенную и обернутую этими холмами, его терпким запахом, отчаянной рукой, когда все это происходило, она пыталась найти название тому, что с ней случилось.       Неразделимость.       Какие-то вещи теперь просто не отодрать друг от друга. Боль от наслаждения. Долг от неизбежности. И ее чувства от его. Они приросли друг к другу — мясо и кости.       И дело даже не в том, что они работали там перед самым темным волшебником Британии одним организмом. А в том, что он наконец смог доверить ей, и довериться. Схватившись друг за друга так, что не разобрать, где чья рука. Поломанный танец на краю пропасти — и она еще долго не сможет отпустить его хореографию.       Круциатус свербил в ней не болью, а странным осадком какой-то случайно оброненной частички его разума. Но как в ней могли переплестись пытка и желание, и в ней ли это все происходило или внутри него? Теперь, чтобы разделить одно от другого, придется резать — мясо и кости.       Северус вел ее наверх. В Больничное крыло — подумала Люси. Там она отдохнет, может примет что-то, может ее кто-то пожалеет. Так хотелось, чтобы кто-то пожалел.       Но нет, они оказались у входа в ее покои. Вошли. Северус ворвался в спальню, зажег свечу на столе, будто отмахивался от какой-то навязчивой идеи. Кинулся к шкафу, стал выворачивать его содержимое.       — Собирай вещи!       Она осталась стоять в проходе, устало упираясь в дверной косяк. Пустой взгляд, смысл его слов еле продирался сквозь туманную завесу, покрывающую все тело.       — Что?..       — Собирай всё. Ты уходишь.       Он продолжал выкидывать вещи, шарил рукой по верхней полке в поисках чемодана.       — Мы с тобой уже говорили об этом, — сказала она глухо, почти не узнавая собственный голос.       Пара пуговиц сюртука освободились из петель, но дышать ему от этого все равно не стало легче.       — Ты не понимаешь. Это всё теперь… Они тебя убьют в любой момент. А тогда я… — он развернулся обратно к шкафу и резко хлопнул ладонью по створке, плотный звук дерева не смог перекрыть опасную мысль. — Идиотизм!       Он сказал это почти с презрением, и она взорвалась, выпуская последние граммы сил, которые не успели вырваться из нее на том холодном мраморном полу.       — Ничего не поменялось! Не для меня!       — Люси, твоя работа здесь окончена. Идти против Люциуса — одно, а против Темного Лорда и целой армии Пожирателей…       Но поменялось на самом деле не это. Он увидел ее страдание и это разделило его уверенность на до и после. Она, наверно, сможет вынести это снова. Но сможет ли он?       — Я никуда не уеду! Я не собираюсь убегать и тем более оставлять тебя здесь одного! Как будто меня не вернут обратно!       Она пересекла комнату и вырвала у Северуса уже наполовину заполненный чемодан, бросила его на пол подальше от него.       — Я придумаю что-нибудь, — ответил он, не в силах отвести взгляд от чемодана, тонущего в полумраке комнаты. — Что действие зелья закончилось, что ты сбежала, что угодно! Максимум — накажет. Но мне плевать. Я нужен ему.       — Я не буду прятаться, Северус. Я останусь здесь, рядом с тобой, — она рухнула на кровать так, будто это был окоп, а не мебель.       Он разрезал её спальню наискось двумя шагами — от окна к двери. Маятник, качнувшийся вправо.       — И умрешь тоже рядом со мной!       Она не ответила. Кровать поглотила часть ее гнева.       Он знал, что она не уйдёт. Внутри себя он уже признал это. Но если он не прикажет — даже если для вида, даже если просто чтобы успокоиться — он не простит себе, когда увидит новые раны на её теле. Он должен хотя бы попытаться.       — Я уволю тебя, — наконец выпалил он.       — Увольняй. Я пойду в «Кабанью голову» и буду там ждать войну. Или в Орден, неважно.       Он метнулся обратно к окну. Маятник, качнувшийся влево.       — Что за одержимая твердолобость! Ты точно тронулась умом от всех этих Круциатусов… — он приземлился на подоконник напротив, не желая больше противостоять ее напору.       — Если на меня не подействовали пытки, думаешь твои крики что-то изменят, — она усмехнулась резко, будто ударило током.       Снова всплыла та секунда — его заклятие, их общая боль. Ей хотелось узнать. Но память об этом — о том, как сплелись их разумы воедино — была слишком интимной.       Она все равно задала вопрос. Несмотря ни на что.       — Что… это было, Северус? Когда ты пустил в меня Круциатус.       Он отвёл взгляд. Ответ был ясен, но он не мог его выговорить — слишком много в этом было обнаженности, особенно для него.       — Я наложил на тебя два заклятия одновременно. — Он сделал паузу. — Ты слышала когда-нибудь про магическую полифонию?       — Как в музыке? — Она вскинула брови. — Нет…       — Это техника, которой давно не пользуются. Боятся. Потому что одна ошибка — и волшебник взрывается первым.       — Подожди, ты сказал два заклятия или мне показалось?       — Да, это требует высокой концентрации, но я не мог…       Не мог… просто стоять рядом, просто наблюдать, пока она корчилась от боли, вызванной его же магией. Она должна это понять…       — Зачем вообще так рисковать, Северус? Я бы пережила обычный Круциатус.       — И возненавидела бы меня…       Она смотрела на него, а он всё так же не поднимал глаз. Как будто что-то уже было произнесено — но только между строк. Он не сказал «я боялся потерять тебя», «я люблю», а только «магическая полифония». И от этого становилось еще страшнее. Он выбрал риск умереть, лишь бы она не увидела в нем чудовище. Лишь бы не возненавидела.       И сейчас всё висело на грани — одно неосторожное слово, и он вновь уйдёт в тишину, где вместо полифонии — только застывшая пауза.       Но ей ничего и не пришлось говорить, он решил все разрушить сам.       — Все, что ты там сказала, все это ошибка. Иллюзия.       Он снова пытался закрыться. Конечно. Что ещё ему оставалось?       — Ну поставь мне тогда неудовлетворительно за мои ответы, Северус!       — Ты все усложняешь.       — А когда нам вообще было легко?       Подоконник неприятно поскрипывал под его сжимающимися пальцами.       Пламя свечи дрогнуло, посылая волну тени по ее щеке.       — Ты не можешь и правда считать, что готова убить ради меня! Ты понятия не имеешь, что значит убивать!       — Откуда ты…       — Я знаю, как выглядит лицо убийцы, Люси.       — Ты же не думаешь, что я правда смогу убить любого, на кого ты укажешь? — в ее тоне что-то сдвинулось, теперь уже не раздражение, а укор.       — Нет, но…       — Северус, этот псих не понял меня, потому что уже давно выжал из себя все человеческое, но ты…       — Я не…       — Я сделаю все, чтобы защитить тебя, — правда вырвалась наружу, несмотря на все заслоны, что ее удерживали. — Если кто-то будет на тебя нападать…       — Глупости! Если на меня нападет Люпин… Или Миневра… Ты ничего не сможешь сделать!       — Ни ты, ни я не знаем этого наверняка.       Она верила — ей скорее всего не придется выбирать между ними. Никто не сможет заставить Северуса напасть на них. Только защищаться. И они не станут атаковать первыми. Но если это будет Люциус — она прикроет его собой. Точно так же, как он прикрывал её.       Во всём этом была почти утешительная симметрия. Если только он позволит ей случиться.       — Единственное, что я знаю наверняка — если ты останешься, то это тебя окончательно разрушит.       — Я не такая хрупкая как может показаться… Северус, ты ведь верил, что я выдержу там в Малфой-мэноре. Что поменялось?       — Один раз да, но выдерживать это снова и снова…       — Столько раз, сколько потребуется.       От этой холодной решимости в нем что-то надорвалось. Он сделал шаг — и ноги перестали его держать, он опустился на колени перед ней. Увидел раны на ее запястьях, через порванную ткань на коленях проступали ссадины и синяки, в разрезе блузки тянулся ожог от плеча и ниже. Он не мог отвести взгляд.       Это были доказательства — его вины, ее силы, что его худшие кошмары готовы воплощаться в жизнь раз за разом.       Но она была здесь. Всё ещё рядом. Всё ещё смотрела на него, как будто он достоин.       В горле стоял ком. Где-то внутри все еще шевелилась злость — на Волдеморта, на себя, на весь этот чёртов фарс, в котором она должна страдать, чтобы он смог остаться человеком.       Он схватил её руки — не чтобы просить прощения. И не чтобы поклясться отомстить. Сил больше ни на что не было.       — Люси, пожалуйста… — его голос сорвался.       Он опустил голову ей на колени, больше не в силах видеть. И почувствовал ее теплую ладонь на затылке.       Она пыталась вытянуть из него ненужные сомнения. Как будто если она достаточно захочет, через ее ладонь из него выйдут все эти глупые и неглупые страхи, и он разрешит себе поверить, что всё ещё способен быть рядом с кем-то и не сломать его.       Голова поднялась, ладонь соскользнула и прежде чем она упала на плед, он подхватил ее и прижал тонкие венки запястья к губам. Не совсем поцелуй и не то чтобы обычное касание. Но обветренные губы почувствовали запекшуюся от оков кровь. Стало больно. Еще одно доказательство.       Она смотрела в его глаза, наполненные мягким отблеском свечи и горем, и не могла понять, что им делать дальше. Что он сделает дальше. Имеет ли она право? Но вся эта боль уже давно делилась пополам. Чтобы ее унять нужно помочь другому.       Она склонилась ближе, обвела его лицо тёплыми ладонями, как будто пыталась удержать в них его сожаления, и коснулась лба лёгким поцелуем. Как прощение, как надежду, как разрешение быть.       И он как будто принял это разрешение. Он простил, он надеялся, он был. Незаметное движение, слегка раскрывшаяся пружина колен и его губы нашли ее. Сухие губы на влажных. Неприятный контраст, но так и надо. Они восстановят баланс.       Он почти не двигался, она не знала как позволить ему. Чуть подалась вперед и это сломало его снова. Небольшой зазор между губами, тяжелый выдох, и он стал сминать преграды между ними. Расстояние, одежду, страх.       Он прижался к ней всем телом, и она, не отстраняясь, ухватилась за его шею одной рукой, другой — упёрлась в кровать, позволяя себе удерживать и быть удержанной. Он опирался на ее колени и этой опоры хватило бы на всю жизнь. Или пока сомнения опять не одолеют его. В голове — только шум крови, разлившейся по телу от губ и заполнившей всё внутри, так, что думать уже не оставалось ни сил, ни смысла.       Колени ныли на скрипящих половицах, но он не позволял себе подняться. Не позволял разрушить момент. Она сама потянула его за шею. «Иди ко мне.» Но он не стал падать на нее. Он боялся рухнуть на неё не телом — а тяжестью того, что в нём копилось все эти годы. Устояв на неразгибающихся ногах, он опустился на кровать рядом. Так чтобы мог коснуться ее опять, если она позволит.       Ее пальцы прошлись подушечками по выставленной из-под стойки сюртука шее. Она тоже боялась, она тоже сдерживалась. Прошлый раз он оттолкнул ее из-за Амортенции, обида все еще горела в ее памяти. Любое резкое движение — необузданная страсть — и он сделает это снова.       Пальцы не слушались, но он всё же расстегнул ещё пару пуговиц. Не как приглашение — скорее, как откровение: смотри, твой амулет всё ещё здесь. Я не смогу его снять, даже если захочу. Но она всё равно поняла это по-своему. Он не приглашал. Он сдавался. Пуговица за пуговицей, слово за словом.       Ткань его сюртука слегка скрипела в тишине комнаты — единственный звук, кроме их дыхания.       Она опустилась к ямочке над ключицами, её губы нашли там укрытие — тёплое, живое, как будто созданное чтобы переждать войну. Подбородок грела гладкость серебра от кулона.       Он не знал, куда деть руки. Каждое движение казалось либо слишком быстрым, либо слишком робким. В этих метаниях он не заметил, как она расстегнула последние пуговицы, как положила ладони на его уставшую грудь. Когда она отпустила, он остался сидеть перед ней — растерянный, беззащитный.       Никто из них уже не вспомнит как она сняла блузку, как слетели брюки и все остальное туда к уже давно забытому чемодану. Но он точно вспомнит то, как она смотрела на него — зелье и она смешались, и от этого становилось только нетерпимее. И она точно вспомнит то, как нерешительно он касался. Как его рука скользнула между ног, нашла влагу и тепло и дрогнула.       — Ты так сильно хочешь… — потрясение, недоверие в его голосе.       — Почему тебя это до сих пор удивляет… — коснулась его в ответ, и он и правда забыл, почему удивлялся.       Кожа грела кожу. Она тянула за собой — он подчинялся. Она забирала, и он отдавал —больше, чем у него когда-либо было. Потому что отдавать легче всего, когда ты с самого начала никому ничего не должен.       Он на миг подумал, что мог бы коснуться её разума. Магией. Просто чтобы понять, как быть с ней. Чтобы не бояться что-то сделать не так. Но даже эта мысль испугала его. Чувствовать своё — уже было слишком. Чувствовать её поверх этого — невыносимо.       Он попробует. В следующий раз. И в этот момент уверенность, что следующий раз будет, заставила его продолжать.       Нашёл ритм, и тело стало отзываться — сначала сдержанно, как будто каждая клетка все это время ждала разрешения. Всё наливалось, тянулось, звало. Она — раскрытая, свободная под ним. Он — наконец на своём месте. И уже было неважно: где проходила та грань, что так долго не давала ему приблизиться. Так было прежде. Но так — не было никогда.       Мысли ушли. Просто исчезли. Только её дыхание — прерывистое, вплетающееся в его. Как будто всё в комнате подчинялось этому ритму: сбивчивому, настоящему. Движения вслепую, как во сне. Звуки тел, перекаты теней по простыням. Никакого контроля. Они оба тянулись навстречу — просто потому что выбрали друг друга.       Он впервые не думал, что должен быть осторожным. Она впервые не чувствовала себя слабой.       Щека прижалась к ее запутанным волосам, горячее дыхание опалило мочку уха.       — Семь… — выдох. — А дрожишь, так будто я первый… — лукавая усмешка, которую она не увидит.       — Заткнись… и поцелуй меня уже… — вдох.       Он навис над ней, как будто проверяя, что она сделает, оттяни он этот момент еще немного. Но оттягивать его было глупо. Почти садизмом. И на этот раз — он был бы его первой жертвой. Он заслужил, конечно, но сейчас было глубоко плевать.       Локти согнулись, одна грудная клетка коснулась другой, и губы опять встретились, как будто никогда не расставались.       Все закончилось резко. Несколько минут. Он больше не смог. Толчки остановились, и он вдруг застыл. Тишина как пощечина… Он ее разочаровал.       Плавным движением он соскользнул с ее тела и присел на край кровати. Плечи опущены, взгляд уперся в стену.       — Северус?..       — Прости. Я не знаю что…       — Это только первый раз… Мы разберемся. Потом…       Он вздрогнул. Она продолжила:       — Ты думал, я ждала секса с фейерверками? Я ждала, когда ты перестанешь от меня прятаться.       Он обернулся.       — И что ты видишь теперь?       Она улыбнулась.       — Мужчину, который только что кончил в меня и извинился за это. Вернись, — она протянула ему руку. — Пожалуйста…       Он принял протянутую ладонь и забрался к ней под одеяло, укладывая голову на подушку рядом. Плечо касалось плеча.       Она провела пальцами по его помеченному предплечью, и он дернулся от удовольствия и желания спрятаться. Он не хотел, чтобы она так откровенно рассматривала знак его унижения. Но он хотел, чтобы она знала его.       — Смотри, похоже, ты не сгорел.       — Ты тоже.       — Может потерял часть себя?       — Кажется, только нашел, — улыбка слегка коснулась уголков его рта.       Он вспомнил их самый первый разговор о сексе, о темной Амортенции, такой черствый, теоретический и тогда казавшийся ему абсолютно неуместным. Теперь она издевалась над ним, легко, с нежностью, но он это заслужил. Потому что нужно уметь признавать, когда ты неправ. Даже если это происходит нечасто.       — Значит стоит попробовать еще раз? — улыбнулась она в ответ. — Завтра…       — Ты точно не уйдешь?       — Ты опять?.. Северус, неужели ты так сильно хочешь, чтобы я ушла?       — Ни капли.       — Я уйду только в одном случае — если я тебе не буду нужна. И даже тогда, не слишком далеко…       Язык заплетался, она погружалась в сон. Северус не хотел чтобы все растворилось вот так просто — эта ночь, ее касания, всё, что они сказали друг другу. Но он не мог больше держаться за реальность. Глаза закрылись — и всё уплыло туда, где хранятся воспоминания.       Он проснулся первым. Веки дрогнули, показали незнакомый потолок с тонкими трещинками и только через секунду позволили ему расслабится. Целая секунда, чтобы понять, что он не мёртв. Целая секунда, чтобы осознать, что всё было на самом деле. Она лежала рядом на боку спиной к нему — мягкая линия, разделявшая кровать пополам. Рука потянулась к ее талии, но он не посмел потревожить ее сон.       Он устроился позади, носом почти касаясь её волос. Вдруг это всё только сон — пусть тогда останется хотя бы её запах.       Тепло его тела разлилось вдоль её позвоночника. Оно магнитом перевернуло ее на другой бок и оставило лицом к лицу с ним. Таким настоящим, что от этого хотелось смеяться и плакать одновременно.       — Ты здесь… — шепот.       — Я с самого начала никуда не собирался, — пальцы на ее щеке.       — Только хотел выгнать меня, — светлая ухмылка.       — Привычка.       Говорить не хотелось, хотелось только чувствовать. Знать, что они оба хотят и могут себе позволить.       Он прижался губами к краю этой ухмылки, прочертил линию вверх к уху.       — Кажется, я тебе задолжал…       — Не имею понятия, о чем ты…       Он не должен был больше удивляться, как ее тело отзывалось на него, но видимо, не в этот раз. Шершавая от мозолей ладонь приятно оцарапала ее бедро. Когда она потянулась к нему навстречу — изумление всё равно пронзило, как будто впервые.       В дверь вдруг постучали. Сначала тихо, все наращивая силу.       — Сколько время?       — Не знаю, не позже семи…       — Странно…       Спрыгнула с постели, набросила халат, сиротски выглядывавший из чемодана. Он схватил ее за руку, его поза кричала — это может быть опасно.       Она подхватила палочку, выпавшую из кармана, — в этот момент Северус уже наспех застегивал рубашку. Он шагал за ней, бесшумно, тенью. Люси подняла палочку в защитной стойке — кончик смотрел прямо в проем. Распахнула дверь. Северус мгновенно укрылся за ней. Оба затаили дыхание.       Люси не поверила своим глазам.