Песнь сердца

Папа… Папочка… Ты живой! Как я рада! Как я рада… Вокруг было почти темно. Словно кто-то поставил лампы далеко-далеко, чтоб их света хватало различить очертания предметов – и не более. И шёпот, шёпот, шёпот. Взволнованный, радостный, испуганный, раздражённый. Я не могла различить слов: сперва мне казалось, что я просто плохо слышу – но потом поняла, что говорили на неизвестном языке. Однако там мелькали знакомые слова; попадались и имена. У меня уйдёт полгода, чтобы освоить его. Не в совершенстве, конечно; он сложнее моего родного. Я и сейчас не всё знаю. Воскрешая в памяти те минуты, я, кажется, могу понять их фразы; а может, просто додумываю. Они будто бы говорили: - Просыпается! Ура, получилось! - Скольких там Бондрюд оставил? - С полдюжины, хотя спасли мы только четверых. Одного со стола сняли, но он… - Да заткнитесь вы! Лишние стимулы, чёрт побери! - Гярике сказал, что Прушка была особенной… Они продолжили шептаться, то и дело переходя на полный голос. Время от времени кто-то из них шикал и одёргивал остальных, и все затихали; потом расходились вновь. А я лежала, сквозь слёзы уставившись в отороченную неверным светом черноту. Глаза болели. Они были словно два камня, обёрнутых мокрым наждаком. Ныли уши. Гудела голова. Я вдохнула поглубже – и разрыдалась бы от жжения, пробившего тело от губ до живота; но не было сил. Потом над ухом клацнуло – как я позже узнала, это была капельница с морфином – и боль растаяла. Я поняла, что толком не различаю, сон вокруг меня или явь. Память мне помогла. Вместо темноты – ярко освещённая прозекторская. Вместо шёпота – громкие голоса папиной команды. Папино тело на столе. Всё было другим, кроме моих слёз. - Пульса нет. Мёртв,- объявляет Джохо; он отвратительно спокоен. - Кого он назначил?- буднично спрашивает Эйко. - Меня,- отвечает Биду. Я слышу, но не слушаю. Я обнимаю обезображенный труп, жалкий изломленный огрызок папы. Моё сердце рвётся на части. Если б я могла пожертвовать всей собой, чтоб он ожил, чтоб заросли ужасные раны – я бы и секунды не задумывалась! Но как сильно ни обнимай, тело неподвижно… Биду снимает с папы маску. Под ней – тоже почти маска: нечто белое, неживое, незрячее. Будто каменное. Биду снимает свой шлем и меняет на папино истинное лицо. Меняется его осанка. Меняется пластика движений. - Здравствуй,- говорит мне папа своим нежнейшим голосом. Я кричу от радости и бросаюсь к нему – теперь он почувствует мои объятия! - Замечательно,- мурлычет он, подхватывая меня на руки,- точно по графику. Друзья, приступаем. Искры сыпятся из моих глаз. Я проваливаюсь в темноту. Сон ушёл – и пришла боль. Она была всеобъемлюща. Не было и клеточки в моём теле, которая бы не страдала. Мне хотелось кричать, но из губ вырывалось только скуление. Я заметила рядом силуэты. Люди в серых халатах, необычайно тонкие – ведь на них не было защитных костюмов и доспехов. Лиц я не могла различить: глаза резало. - Усыпляйте снова,- шепнул один,- рано ей ещё просыпаться. - Господи, бедное дитя,- покачал головой другой. - А тесты?- подал голос третий. Остальные синхронно фыркнули. За спиной клацнуло. Мне снова стало легко. Отключаясь, я заметила удивительное: на простыни впереди лежали забинтованные руки. Я увидела их – и ощутила покалывание в пальцах. Эта злополучная экспедиция случилась через год после того, как папа с командой нашли послание пропавшего Белого Свистка. В нём были письма, рисунки, карты, мелкие, но редкие артефакты… Папа сказал остальным: - Друзья, правила требуют, чтобы мы передали это груз наверх – однако недурно было бы сперва самим ознакомиться с ним как следует. Кто знает, какие секреты раскрыла великолепная Лайза? Будет досадно, если подлинные сокровища достанутся профанам, неспособным оценить их по достоинству. Записки мёртвого неизвестного мне Свистка стали центром их жизни; всякая рутинная экспедиция воспринималась как досадная повинность, отвлекавшая их от действительно важных дел. Зато когда они отправлялись по следам злополучной Лайзы – это был праздник! Воздух буквально звенел от воодушевления, диковинные находки передавались из рук в руки, новые журналы один за другим вставали на полки архива. Как я мечтала отправиться с ними! Смотрела на себя в зеркало каждый день и гадала: когда же я стану достаточно большой? Когда хватит моих знаний и навыков? Я ведь училась каждый день, помогала другим, читала все записи, что попадали мне в руки! Я мечтала погрузиться в опасный и таинственный мир снаружи нашей базы. Делала над собой фантастическое усилие, чтоб не донимать папу своим “Когда?” ежечасно. И каждый раз, когда он возвращался, я бежала навстречу, чтоб обнять его, чтоб подхватить контейнеры с образцами, чтоб расспросить и узнать, к чему быть готовой… Папу проткнула насквозь какая-то гигантская тварь, говорили они. Лайза её зарисовала в своих записях. Назначила ей немыслимый уровень опасности. Конечно, никакие другое существо, кроме немыслимо опасного, не победило бы папу. Даже воображать такое смешно. Он погиб, и мой мир разорвался. Он воскрес, и я словно воскресла вместе с ним. А потом я очнулась в операционной. Меня сжирала боль, но не было сил кричать. В глаза бил ослепительный свет – но я не могла отвернуться. И видела, как меня разбирают на части. Зачем? Как я пойду в экспедицию без ног? Мне что, приделают колёса? Как я буду собирать артефакты без рук? Чем я буду держать оружие? Как мне нести сумки? Почему так больно? И почему никто не сказал, что так будет? Почему никто не предупредил и не объяснил, зачем? Что я буду делать теперь? Может, я в чём-то виновата? Тогда что я сделала не так? Когда меня лишили глаз и погрузили в беззвучную темноту, где не было ничего, кроме вибрации и боли, я осталась одна перед сонмом вопросов. Я обязательно снова увижу папу! Стану частью команды. Может, они все через такое прошли, а меня просто не хотели пугать? Сколько тогда мне придётся провести в таком состоянии? Раз, два… Минута. Две. Час? Неужели час прошёл? Чёрт, сбилась! Время, отчего ты такое бесконечное? И отчего мне так дурно, словно я несколько дней не спала? Хочется плакать. Хочется кричать. Нечем. Потом, спустя вечность, в которой есть лишь боль, темнота и отчаяние – тяжесть, словно от прыжка. И лёгкость. Я что-то чувствую! Я жива! Что-то происходит со мной! Больно, страшно – но обо мне не забыли! Папа, папочка – ты куда-то меня несёшь? Ты меня спасёшь? Ты вернёшь меня из этой черноты, позволишь мне быть рядом с тобой, правда же? Правда, папа? Меня бросает, метает из стороны в сторону. Где верх, где низ? Где начинается взлёт, а где – падение? Между тем, я ощущаю нечто удивительное. Может, дело в моём полуобмороке, или странном опьянении, или просто лишённый света и звука мозг сам теперь создаёт себе реальность – откуда-то я знаю, что папа рядом. Он в опасности. Он сражается не на жизнь, а на смерть. И много больше, чем за себя, я боюсь за него. Сон приходил и уходил, и боль помаленьку стихала. Вместо неё было то покалывание, то чесотка, то странное гудение и ломота. Однако гораздо важнее было то, что я видела и слышала. Люди, шёпот, чужой язык. Всё громче, чётче и явственнее. Они рассматривали меня. Шушукались, махали руками, тыкали друг в друга планшетами с кипами бумажных листов. Иногда один из них приседал рядом и пристально глядел мне в глаза, водя пальцем туда-сюда. Однажды утром - всякое своё пробуждение я считала утром - с моих рук сняли бинты. Я смотрела на них, внимала покалыванию в пальцах; один из серых халатов коснулся их ручкой – и очень внимательно на меня посмотрел. Пальцы шевелились. Слабо, неуклюже, как-то заторможенно – но они двигались. У них был один недостаток: они не были моими. Болтанка обрывается так же быстро, как и началась. Короткое падение. Неподвижность. Меня пронизывает боль – уже не только физическая, но и какая-то иная. Она глубже, злее и страшнее. Мои кошмары сбылись. Папа умер? Снова? Или меня просто отняли у него? Я не чувствую его больше! Меня куда-то несут. Отдайте меня папе! Я не хочу жить без него. Меня дёргают, бьют, кидают. Просто убейте уже. Всё равно от меня почти ничего не осталось. Становится вдруг легко. Почему так легко? Мы куда-то падаем? Сонно. Как темнота может стать ещё темнее? Видения былого в наркотическом бреду оставили меня в тот день, когда ко мне впервые обратились по имени. Серых халатов было четверо. Они расположились по обе стороны кровати на раскладных стульях. Я уже хорошо различала лица. Они не были похожи на папину команду – и вообще на тех людей, что случалось видеть мне. У них тоже было по два глаза, одному рту и носу, конечно; нет, разница была в ином – их лица были… подвижнее? Участливее? И смотрели они на меня так, как никогда не смотрели папины люди: им словно что-то было от меня нужно, и они сильно волновались. - Прушка,- сказала женщина слева от меня,- ты ведь нас слышишь? Она говорила на моём языке – но слова звучали неуклюже, невпопад. Будто она не понимала, что говорила, а просто зачитывала. Мне хотелось ответить, но я забыла, как разговаривать. Огромным усилием удалось чуть качнуть головой вперёд. Я словно двигала тяжеленный валун. - Прекрасно,- улыбнулась женщина,- сейчас я дам тебе попить. Попробуй. Она вставила мне в губы соломинку. Я потянула на себя – и как будто впервые ощутила вкус воды. Один из халатов взволнованно шепнул на чужом языке: - Как бы не подавилась… Другая женщина ответила ему: - У остальных же получилось. Я пила, пока в трубке не остался лишь воздух. Тогда халаты возбуждённо принялись обсуждать наш общий успех: беседу их я не запомнила, лишь уловила много раз слово “рефлекс”. А моя поительница после этого погладила меня по руке и произнесла: Ты в безопасности, Прушка. Всё хорошо. И будет ещё лучше. Тело потихоньку покорялось мне. Сперва я научилась открывать рот и ворочать языком; потом с невероятным облегчением обнаружила, что могу двигать глазами вбок – теперь можно было различить шкафы с оборудованием и кучей мониторов. Пальцы сгибались всё охотнее; мало-помалу язык и голосовые связки начали напоминать о себе. Кормили меня через трубки, воткнутые в руки. Воду с соломинкой приносили несколько раз в день. Меня навещала одна и та же четвёрка – иногда всей компанией, иногда меньшим числом. Я научилась их различать. Черноволосая женщина с красивыми глазами (их уголки торчали резко вверх) звалась Дарой. Она лучше всего говорила на моём языке и вечно меня успокаивала, утешала и сулила светлое будущее. Она была врачом – регулярно рассматривала мои глаза и рот с помощью фонарика, тыкала иголкой в кожу, лепила на меня присоски или брала кровь. Много мне сочувствовал (на своём языке) и один из мужчин – коренастый шатен Александр. Он никогда ко мне не прикасался, держался на почтительном расстоянии и прятал взгляд. Как я позже узнала, он был военным. Пухлая блондинка Рина была назначена моей учительницей. Она смотрела с какой-то холодной насмешливостью; но никогда меня не обижала, не повышала голос и не возмущалась. Каждый день она проводила со мной несколько часов: час или два утром, как-то бесконечно долго – в обеденное время, и немножко перед сном. Рина учила меня произносить звуки, выговаривать слова, есть твёрдую пищу. С ангельским терпением она укладывала мои - чужие - пальцы на разноцветные клавиши какого-то яркого устройства и учила нажимать в заданном порядке. Потом оказалось, что это было игрушечное пианино для самых маленьких. Последним в команде был Пётр. Он был наиболее похож на папиных людей: сухой, отстранённый, вечно занятый чем-то своим. Как мне рассказали немного погодя, он был учёным – начальником огромного коллектива, который и вернул меня к жизни. Хотя мои новые знакомцы и старались говорить со мной на привычном мне языке, я мало-помалу сама разбиралась в их наречии. Оно звучало грубо и было в разы сложнее языка Бездны; но у меня было много свободного времени, а Рина была не против добавить к расписанию новый урок. Так что пока я силилась взять в руки карандаш и что-то нацарапать в тетрадке, она вкачивала в меня слово за словом. Через месяц я уже неплохо разговаривала; понятное дело, на родном языке, а не на чужом (но его вполне понимала). Некоторые звуки всё ещё не давались; язык уставал страшно быстро, да и дыхания хватало едва ли на пару слов подряд. Однако если не торопиться – вполне можно было вести беседу. Мои опекуны постоянно расспрашивали меня о самочувствии, о том, нравится ли мне еда, не тверда ли кровать, приятен ли воздух в комнате. На мои расспросы они реагировали своеобразно: охотно объясняли работу той или иной машины, принцип действия выданного мне лекарства, смысл упражнений с карандашом – но на расспросы о папе и о том, как я оказалась в этой комнате, либо отмалчивались, либо обещали поведать позже. - Ейча хочу нать,- протестовала я. - Родная, это может быть опасно для тебя… Мы всё-всё расскажем! Просто потерпи немножко,- отвечала Дара. - Кажий ень “потерпи”. Наоело! - Солнышко, правда, ты ещё не готова… А Рина просто говорила: - Потом. Не отвлекайся. Прошёл ещё месяц, и я наконец встала на ноги. Вернее, меня подняли Дара и Рина. Туловище обвязали ремнями, от которых верёвка шла к потолку: чтобы я не упала. Взяв под руки, поднесли к двум параллельным поручням; и я, осев на них всем весом, стала перебирать стопами. Они были тощими, но всё же крепкими; Рина сказала, что электростимуляция позволила избежать мышечной атрофии. Незадача была лишь в том, что они тоже были не мои. Всё было не моё. Однако чужие пальцы сжимались, чужие ноги ходили. Теперь я часто училась стоя; Рина отговаривала, но мне хотелось скорее стать чем-то более самостоятельным, чем полено на простыни. Чем я занималась, кроме учёбы? Смотрела мультики. Шоком было увидеть их впервые: я никогда не думала, что рисунки могут шевелиться. Но мне понравилось. Они были глуповаты, но смешны. Животные в них походили на людей, а люди были большеглазы, как животные. Читала книги: их явно привезли из Орта. Все они были либо о Бездне, либо о Свистках. Приключения в некоторых из них были крайне удивительны; когда я сказала об этом Рине, та саркастически усмехнулась и бросила: - Ты же не принимаешь их за чистую монету? Мне стало стыдно. Кто-то зачем-то врал и записывал это – а я повелась. У меня ещё был большой набор цветных карандашей и альбомов. Был телефон: Рина и Дара были готовы прийти по моему первому зову. Хотя, как я уже говорила, беседы с ними были несколько односторонними. Серые халаты говорили, что я очень быстро восстанавливаюсь. Я, правда, не понимала толком, что же со мной произошло; и не решалась спросить, почему моё тело выглядит теперь каким-то незнакомым – больно глупо звучала бы такая претензия. Так или иначе, говорить я могла уже почти так же легко и быстро, как когда-то; ела твёрдую пищу (хотя ложку всё ещё не могла удержать); с трудом, но могла написать пару слов в блокноте. Мыли меня уже не губкой, а в полноценном душе – правда, войти туда я могла только в сбруе, что не давала мне упасть. Пользоваться туалетом, чистить зубы и расчёсываться могла без посторонней помощи – хотя последнее было несколько неудобно из-за отсутствия зеркал в ванной комнате. А ещё я обнаружила, что волосы у меня почему-то стали страшно короткие, всего полсантиметра длиной. Я по несколько раз на дню допытывалась, где же папа и когда я смогу его увидеть. халаты не отвечали; каждый поступал по-своему – Рина отмахивалась и говорила вечное “потом”, Дара виновато отводила глаза и мямлила что-то невнятное, Александр закусывал губу и уверял, что всё обязательно расскажет, но “сначала нужно закончить кое-какие тесты”, а Пётр пожимал плечами и быстро уходил. Такое отношение было возмутительно и быстро привело бы к скандалу, но меня всякий раз умудрялись чем-то отвлечь: то приносили новую книгу (какой-нибудь шикарный альбом с кучей фотографий и атласов); то угощали чем-то необычным (новое блюдо каждый день! как это возможно вообще?). Александр постоянно дарил мне всякие диковинные игрушки: например, миниатюрные мониторы, чьё изображение управлялось кнопками, или магнитящиеся кубики и сохранявший форму песок. Хоть я и видела на своём веку множество артефактов, удивляться приходилось постоянно. Однако сильнее всего меня поразил бассейн. В один особенно тягостный день, когда сны о папе разбередили мне душу до слёз и я не принимала дежурное “потом” Рины, меня под руки вывели из комнаты и провели по длинному коридору. Я ныла без устали; если б силы позволили, я бы устроила качественную такую истерику – с катанием по полу и громкими криками. Но с ремнём за спиной на пол было не упасть, а горло уставало и после обычной речи, куда уж там вопить-то. Запах вокруг становился всё страннее; сильнее всего он был похож на чистящее средство, которым я в Идо-фронте оттирала сидушку туалета и моечную комнату. Запах достиг апогея у большой белой двери; Рина распахнула её… И я чуть не подпрыгнула от удивления. Перед нами был огромный, прямо-таки во весь горизонт, бассейн. Он был ярко освещён, и вода была такой нестерпимо синей, что казалась ненастоящей. - Столько… вод! Ничего себе! Я ошалело глазела на бассейн. Кому нужно столько? Тут можно вымыть человек сто за раз! Или это для питья? Но зачем тогда я здесь? - Сейчас переоденем тебя,- Рина стянула с меня рубашку,- поучишься плавать. - Что?! Плавать?- я отшатнулась.- Я не умею! Я утону! Утопить меня хочешь, да? С одной стороны, я была уверена, что ничего со мной не случится: слишком много труда в меня вложили эти странные люди. С другой – а что, если у Рины беда с головой, и десять вопросов про папу с утра были чересчур?.. - Не дёргайся, дай купальник надену,- Рина закатила глаза. - Я не буду плавать! - Не будешь, не будешь. Я пошутила. Просто походишь в воде. Она будет тебя поддерживать. - А тут не глубоко? - Глубина переменная. Видишь линии на полу? Будем тебя выгуливать в той части, где по грудь. Было страшно, но я всё-таки влезла в воду. Она была очень тёплая – даже удивительно, что кто-то нагрел такую прорву! А ведь кроме нас никого в бассейне не было. Ходить и правда было легко; ремешок за спиной совсем ослаб и ничуть меня не подтягивал. Правда, малейшие движения рук требовало новых усилий, но так было даже интереснее. Рине даже не понадобилось давать мне каких-то заданий: я с удовольствием бродила по бассейну до самого обеда. Получалось даже немножко бегать и прыгать! Я воображала, как пересекаю огромные цветочные поляны, как скачу вверх по утёсам… Конечно, со мной была Мейня, так что я знала, куда двигаться, чтобы не попасться! Я забиралась в огромные гроты, убегала от чудовищ, перемахивала пропасти. Даже сражалась! (Про Мейню, кстати, халаты отмалчиваться не стали: сказали мне, что она сбежала, когда меня забирали из Идо-фронта. Было, конечно, обидно, но я утешала себя тем, что теперь она будет свободна.) Ради обеда пришлось вылезти наружу, но затем мне разрешили вернуться. Конечно, в комнате оставался недосмотренный альбом животных второго слоя и мультик про кота-охотника, но они могли подождать. Бассейн увлёк меня почти на неделю. Однако сыграв все сюжеты, что роились у меня в голове, исследовав в доступной части бассейна каждый метр, я вернулась к прежним своим мыслям. Стало стыдно: какая-то яма с водой заставила меня забыть о папе! Должно быть, таков и был план этих хитрецов: а значит, надо и мне повысить ставки. Поэтому в очередной визит Дары я снова задала наболевший вопрос, получила от неё с Риной дежурный отказ, и заявила: - Тогда я не буду есть. - Погоди… Как это?- удивилась врач. Рина же закатила глаза и молча усмехнулась. - Не буду есть, пока не скажете, что с папой. - Милая, но так нельзя! Твоё здоровье слишком хрупко,- всплеснула руками Дара. - Плевать. Не буду и всё. А Рина лишь фыркнула. Я, однако, сдержала своё слово: во время обеда рот мой был плотно закрыт, и от ложки я отворачивалась так старательно и шустро, будто она была ядовитой змеёй. - Придётся капельницу ставить,- пожала плечами Рина. - Я вырву трубки,- пригрозила я. - Тогда поставлю тебе распорки на челюсти. - А я потом палец в рот всуну и выблюю всё! - Свяжу тебе руки. - Буду лягаться! - И ноги свяжу. - Буду кричать, пока кровь горлом не пойдёт! И биться головой о стенку, пока череп не треснет! Рина пожала плечами и ушла. Всю еду она оставила прямо у постели, но я не притронулась к ложке до самой ночи, хотя желудок сам себя всасывал и лип к хребту. Утром она увидела заветрившийся суп, пожала плечами и унесла его. Вернулась с полным подносом фруктов и пирожных, оставила их на столе и тотчас ушла, оставив меня без уроков и не включив мультики. Я, однако, была сильнее. До ночи меня манил блеск сливочного крема, манящий запах карамели, щиплющий нос дух апельсинов и свежесть яблок. Не тронула я и лимонад – хотя горло превратилось в ведро с песком. После отбоя, когда выключили верхний свет, я услышала отголоски разговора. Стараясь не лязгать пряжкой ремня, я выбралась из постели и юркнула за дверь. Нарастающий звук быстро привёл меня к цели; через замочную скважину я увидела кабинет, посреди которого стояли все четверо моих “опекунов”. - Перебесится,- бросила Рина с равнодушной усталостью. - Так нельзя! Девочка ещё слишком слаба,- протестовала Дара. - С одной стороны, вряд ли она будет упираться долго,- заявил Пётр,- с другой – урон её организму может оказаться непоправимым. - Увы,- кивнул Александр,- у нас ничтожный опыт полного переноса. Может, ничего ей и не сделается, а может, голодовка будет стоить ей жизни. - Обычная подростковая истерика,- отмахнулась Рина. - Не стал бы я равнять её с обычным ребёнком,- покачал головой Пётр,- происхождение, судьба, травмы… Бондрюдовские дети – уникумы. Тем более она. Упомянули папу! Я кое-как сдержала взволнованный возглас, чтоб не выдать себя. - Я бы сутки без питья не продержалась,- замотала подбородком Дара,- у неё очень сильная воля! А значит, она вполне может довести себя до истощения. - Или повыпендривается ещё денёк,- пожала плечами Рина,- на худой конец – поставим ей систему, пока спать будет. - Мы всё равно должны будем когда-нибудь всё ей рассказать,- вздохнул Александр. - Пожалуй,- согласился Пётр,- только понять бы, что ей нанесёт сейчас вреда больше: голод или эмоциональный шок? - От голода спасёт капельница, а вот если мы ей всё расскажем – как бы не пришлось подключать к проекту психиатра,- нахмурилась Рина. - Мне кажется, она сильная девочка,- смело предположила Дара,- не забывайте, в каких условиях она провела всё детство! - Сильные люди ломаются не реже слабых,- Александр опустил голову,- впрочем, я думаю, нашу дилемму уже разрешили без нас. Кто-нибудь будет кофе? Нас ждёт длинная ночь. - Ты о чём?- удивились хором остальные - Вы на мониторы системы наблюдения совсем не смотрите?- он распахнул дверь. Мне, конечно, некуда было прятаться. Халаты (кроме этого ловкача) выпучили глаза. - Боже мой!- воскликнула Дара. - Нарушение распорядка дня и самовольный выход из палаты,- недовольно скривилась Рина,- за такое полагается наказание. - Как ты её накажешь – оставишь без ужина?- хмуро ответил Пётр. - Коллеги,- обратился Александр к остальным,- подвиньте-ка стул, пока я её отстегну. Он отсоединил ремень, подхватил меня за подмышки и занёс в кабинет, усадил и выдал стакан воды. - Не буду,- объявила я. - Мы всё тебе сейчас расскажем,- он положил руку мне на плечо,- так что можешь прекращать забастовку. - А вдруг там снотворное? Александр обвёл остальных халатов насмешливым взглядом, потом выхватил у меня стакан, залпом выпил и снова наполнил из графина. - Если что, спать ляжем хором! “Дал слабину? Или просто заманивает?- лихорадочно размышляла я.- А ну-ка, усилим напор!” - Рассказов мало,- веско объявила я,- хочу видеть папу. Живьём. - Хорошо,- согласился мой нежданный союзник,- но сначала ты всё должна узнать. “Попался! Надо дожимать, чтоб закрепить успех”,- решила я. - И так всё знаю. Встречу! - Увы, не знаешь. Но мы всё тебе расскажем и покажем. А потом ты его увидишь своими глазами – как меня сейчас. - Пойдёт. Коллеги Александра выглядели крайне озадаченными. Они буквально перестреливались взглядами; я уж начала думать, не умеют ли она общаться без слов – используя какой-нибудь тайный язык мимики или телепатию. Однако спустя пару минут они всё-таки раскрыли рты. Стоит заметить, что с этого момента беседа стала двуязычной: все говорили на своём сложном наречии между собой, кроме Александра – он обращался и ко мне, и к ним на языке Бездны. - Живая встреча? Ты в своём уме?- Рина гневно изогнула бровь. - Она изначально была запланирована,- спокойно ответил военный. - Но не так рано! - Это не рано. Сначала мы обо всём ей расскажем. - Вообще обо всём?! Ты вот так вот решил всё ей выложить?- без предварительных тестов? Без согласования?- всплеснула руками учительница. - Это как-то слишком спонтанно,- поддержал Пётр. - К такому надо всё-таки подготовиться,- добавила Дара. - Друзья,- Александр подбоченился,- только что лишь один человек здесь был стопроцентно против. Что ж, меняем коней на переправе? - Я не за и не против,- возразил Пётр,- но сначала следовало бы действительно провести тесты. - К тому же, нам нужно подготовиться к этой беседе не меньше, чем Прушке,- Дара поджала губы. Александр нажал кнопку резко заревевшего агрегата (оказалось, это была кофеварка); неспешно наполнил чашку, расположился на стуле рядом со мной и сказал, предварительно одарив всех испытующим взглядом: - Никакой тест не покажет, насколько человек готов к кошмару наяву. Уж поверьте, сколько я повидал крепких, сильных ребят, со свистом проходивших все проверки – и потом горстями жрущих таблетки или лезущих в петлю. Даже среди тех, кто под пулями ходил и с горящей брони прыгал. Нет, дорогие мои, всё, что мы делаем – это оттягиваем неизбежное; причём не ради неё, а ради самих себя. - Нам в любом случае нужно скоординировать историю,- покачал головой Пётр. - Да, мы должны решить, что мы скажем и как,- добавила Дара. - А толку?- военный пожал плечами,- что, у вас какая-то своя версия правды есть? Или слова хотите подобрать какие-то особенные? Убийство – это убийство, как его ни назови. - Тебе ли не знать разницу между убийством, казнью и ликвидацией,- парировал Пётр. - Детоубийство – это всегда детоубийство. Все замолчали. По их лицам я поняла, что сказанное Александром было не праздным примером. Но о каких детях шла речь? Кого убили… Или собрались убивать? - Пей,- напомнил он мне,- без воды голова хуже работает. - Спасибо,- я боязливо смочила губы: пить-то хотелось неимоверно, но я всё ещё опасалась, что меня могут усыпить. - Ты не понимаешь, что все наши усилия будут перечёркнуты!- гневно воскликнула Рина,- девчонка способна на сухую голодовку – а что она сделает, когда всё поймёт? Она не такая, как остальные! - Мы должны её вводить в курс дела постепенно,- вторила Дара. - То есть рубить собаке хвост по частям,- покачал головой Александр. - Это лучше, чем нанести ей травму, от которой она не оправится,- топнула ногой Рина. - Тут, мне кажется, уже до нас потрудились,- усмехнулся Александр. - Давайте хотя бы составим план,- предложил Пётр,- чтобы не вываливать всё сразу. - У меня уже есть план,- ответил мой союзник. Остальные переглянулись. Учёный бросил со странной смесью презрения и одобрения: - Кто бы сомневался, товарищ комиссар. Рина зло раздувала ноздри; Дара кусала губы и боязливо поглядывала на меня. Пётр сложил руки на груди и уставился куда-то в пространство. Александр то ли счёл это капитуляцией, то ли просто воспользовался моментом тишины. Он развернул стул ко мне и сказал: - Как ты, вероятно, знаешь, Бездна находится на острове посреди океана. Она не принадлежит ни одному государству и является как бы самостоятельной; однако её научная уникальность, особенно её артефакты, заставляют все державы мира соревноваться за контроль над ней. - Ты ей политинформацию зачитать вздумал?- закатила глаза Рина. - Прушка должна знать, откуда мы взялись,- пожал плечами Александр. Его усталые карие глаза казались очень добрыми; в то же время я, впервые оказавшись так близко к нему, смогла разглядеть множество мелких шрамов на его лице и руках – словно кожа его местами была покрыта заплатками. Этот контраст меня немало удивил. - Бондрюд, твой папа, находил очень много артефактов, верно? Я кивнула. - Они все бросают вызов современной науке. Целые институты трудятся над их исследованием. Они принесли нам множество прорывов и открытий; наши технологии во всех сферах жизни совершили за последний век больший прогресс, чем за предыдущее тысячелетие. И страны, и корпорации соревнуются за артефакты. Однако дело здесь не только в науке; среди них попадается оружие невообразимой силы. Например, спарагмос. - Вы о нём знаете?- я несколько напряглась,- папа редко его использовал… И не показывал чужакам. - Увы, знаем,- взгляд Александра на мгновение потемнел,- но есть и другие, не менее смертоносные устройства. Их находят постоянно; и уследить за тем, в чьи руки они попадут, почти невозможно. Снова голос подал Пётр: - Конечно, сейчас нам будут рассказывать, что вторжение было необходимостью! Александр обернулся к нему и одарил коротким хмурым взглядом; затем продолжил: - Вокруг острова постоянно кружат авианосцы пяти разных стран. Любой мало-мальски важный чиновник в Орте куплен чьей-то разведкой, а то и несколькими сразу. Спонсирование экспедиций – обязательная статья расходов даже в государствах, которые собственную армию себе позволить не могут. Бездна и её дары – это целый мир. Спекулянты, перепродающие артефакты, заколачивают миллиарды. И пускай бы! Но как бы ни старались разведки, сколько бы свистков и чиновников мы ни посадили на зарплату – огромная часть оружия уходит в частные руки. Ни мы, ни наши соперники не можем его отследить. Сколько бы соглашений мы ни заключали и как бы ни старались контролировать торговлю артефактами – постоянно у каких-нибудь дикарей, сектантов или пиратов оказываются то нейтронные бомбы, то пушки, способные испарить крейсер одним выстрелом. Сколько терактов у нас произошло за последние пять лет? Сколько самозваных царьков отгрызли себе целые города, взяв в заложники их жителей? А потому… Высший совет нашей страны принял решение взять Бездну под полный контроль. Двадцать лет мы пытались построить всемирное коллегиальное управление ею; создать полицию, службы контроля и учёта… Но анархия была выгодна слишком уж многим. - Теперь нас полмира ненавидит,- заметил Пётр. - Утрутся,- отмахнулся Александр,- они не захотели нам помочь. Из-за их бюрократии мы не смогли перехватить Кирку и потеряли сотню жизней. - Значит, вы завоевали Бездну?.. Мой голос был еле слышен: страх сжал горло. Папа бы не отдал Идо-фронт без боя! Он никогда не пускал на базу враждебных, злых, наглых людей. И вообще не позволял никому хозяйничать на пятом уровне! Всё там происходило исключительно с его ведома, и любой беспорядок он пресекал немедленно. - Наши подводные лодки окружили остров,- кивнул Александр,- было объявлено, что вход в территориальные воды отныне запрещён. Войска заняли все административные центры Орта. Всех известных нам иностранных шпионов и их агентов мы арестовали и выдворили. С некоторыми Белыми свистками мы провели тайные переговоры заблаговременно. По сути, единственным изменением в их жизни стало то, что находки они отныне передавали нашей администрации острова. Взамен они получили спонсорство и все привилегии, полагающиеся высшим научным и военным чинам. Однако, увы, без конфликтов не обошлось. Не все были согласны с тем, чтобы их находки контролировались и регистрировались – даже если взамен они получали ещё более достойные гонорары, чем в прошлом. Он откинулся на спинку стула, отхлебнул кофе и продолжил, глядя куда-то мимо меня: - Когда Орт был подчинён, мы начали спускаться. Слой за слоем… Мы берегли флору и фауну, однако наиболее опасные экземпляры пришлось уничтожить. То, что не под силу отряду рейдеров, вполне по силам роте хорошо вооружённых солдат. Шароколов мы загнали в специально созданный заповедник; а вот куонгатари пришлось истребить под ноль. Некоторых исследователей мы спасли от гибели, другие же сами пытались напасть или укрыться в отдалённых уголках Бездны. Он говорил, а в моей душе все кипело и горело: папа! Они точно напали на папу! Похитили меня, притащили сюда… Зачем, как заложницу? Или чтобы что-то узнать о нём? Я стиснула кулаки и выпалила: - Я вам ничего не скажу о папе! Даже не надейтесь! Думаете, узнали о спарагмосе, и всё, он у вас в кармане? Да у него прорва артефактов посильнее! И у его команды – тоже! Халаты переглянулись. - Думаете меня использовать против него?- я распалялась всё больше.- Крысы с поверхности! Что вы знаете об опасностях Бездны? Жуки или шароколы – мелочь, папа бы разделался с ними, не вспотев! Он побеждал и более жутких тварей! И людей с самыми мощными артефактами! Сколько он положил ваших солдат – сотню, две, тысячу? И наверняка ушёл, спустившись вниз. А вы не знаете, как его достать… Вот и взялись за меня! - Я же говорила,- Рина закрыла лицо рукой. - Мы спасли тебя вовсе не для того, чтобы добраться до Бондрюда,- залепетала Дара. Я вскочила и заорала: - Если вы тронули папу, если хоть царапинку оставили на его шлеме, я вам всем головы поотрываю! Можете сожрать все свои пирожные, игрушки, можете утопиться в бассейне! Я вас ненавижу! Как вы посмели! Тут я закашлялась – брызги крови полетели Александру в лицо. Всё моё тело выло от боли – но мне было плевать. - Хотели подкупить меня? Хотите папу шантажировать мной?! Да я скорее сдохну, чем буду вам помогать! Я выхватила у Александра чашку, шваркнула её об стену и прицелилась сколом ручки себе в горло; взрослые застыли, побелев, а вот мой бывший союзник с какой-то звериной быстротой схватил меня за руки. Я лягнула его, попыталась укусить – словом, билась изо всех сил, что были в этом чахлом теле; а он держал меня и глядел своими усталыми грустными глазами. - Браво,- ожил вдруг Пётр,- ты просто король презентаций. Дипломат-виртуоз. - Боже-боже,- причитала Дара. - Я принесу транквилизаторы,- Рина двинулась к двери. - Всем стоять. Мы не закончили,- в голосе военного лязгнул металл. Он толкнул меня обратно на стул, склонился к самому лицу и сказал: - Ты не сможешь в своём нынешнем состоянии причинить вред никому из нас. И себе тоже. Поэтому не трать силы зря: прекратишь истерику – и ты всё узнаешь о Бондрюде, увидишь его и услышишь, как я и сказал. - Врёшь!- я попыталась встать, но едва оторвалась от сидения на сантиметр. - Нисколько. Я тебе это сейчас докажу. Он перехватил мои запястья так, что держал их теперь одной рукой; второй он влез во внутренний карман и извлёк оттуда чёрную плоскую коробочку. Я уже видела такие штуки у других – это были рации с большим встроенным экраном. Однажды Рина показывала мне на таком мультик (нужной серии не оказалось на мониторе в моей палате). В длинном списке Александр отыскал нужный файл. Он назывался “Допрос Б., дети, часть 2”. Передо мной возникла комната; за широким белым столом сидели Александр… и папа! Я чуть не запищала от радости. Даже цепи, которыми папа был связан, не омрачили моего настроения. Папа жив! - Вы подтверждаете подлинность этого каталога?- Александр показал папе какой-то журнал. - Точно так,- папин голос был бархатно-нежным, как всегда; плен его нимало не стеснял,- все страницы мною завизированы. Более того, я могу зачитать вам любую из них наизусть, коли пожелаете. - Не нужно,- помотал подбородком Александр,- скажите, Прушка там тоже упомянута? - Разумеется,- папа кивнул,- её порядковый номер восемьдесят-дробь-двенадцать. Александр выключил запись. Я гневно зарычала. - Остальное увидишь позже,- сказал он без тени прежней мягкости. - Нет! Хочу сейчас! - Услуга за услугу. Твоя история взамен на мою. Что последнее ты помнишь, прежде чем очнулась здесь? Вопрос меня удивил. К чему ему это? До сего момента я была уверена, что захватчики охотятся за папой, а значит, могут попытаться использовать мои знания – или меня саму, как заложницу. Но если папа в плену – что я-то им могу ценного рассказать? …Но как же всё-таки здорово, что папа жив! Не представляю, как они схватили его. Обманом? Хитростью? Как же, перехитрить папу! Это никому не под силу. Может, угрожали что-то сделать со мной? Или подкупили кого-то из команды, и те предали папу? Ударили в спину? Но он ведь так тщательно выбирает помощников! Из размышлений меня выдернуло нетерпеливое покашливание Александра. Я честно ответила: - Темноту и тряску. Взрослые снова переглянулись. Александр потёр подбородок и сказал немного погодя: - Расскажи-ка нам про весь последний день, который ты помнишь. - Тогда я увижусь с папой? Он кивнул: - Обещаю. Я не стала ничего утаивать. Благодаря снам те события чётко закрепились в памяти; единственным препятствием было саднящее горло, но тёплая вода и обезболивающий леденец, выданный Дарой, помогли справиться. Начав с утра, рутинных обязанностей и регулярных процедур, я сопроводила свою публику по всем событиям. Рассказала о том, как готовила лабораторию к возвращению экспедиции, как трудилась на кухне, как грела воду для душевых и раскладывала по комнатам чистую одежду для команды. Как ловила у рации переговоры, как бежала встречать… И далее, далее, далее. До темноты, боли и падения. Рассказ увлёк меня, и в реальность я вернулась лишь по его завершении. Тогда я и увидела мокрые глаза Дары, опустевший взгляд Рины, ледяную неподвижность Александра. А Пётр, когда я замолкла, вдруг завопил: - Она была в сознании! В сознании! Да я его своими руками... Его кулак впечатался в стену, оставив кровавый след; затем учёный пулей вылетел из кабинета. По коридору разнёсся протяжный вой. - Я, пожалуй, лучше пойду за ним,- тихо проговорила Дара. Когда дверь за ней закрылась, Рина сказала с горькой усмешкой: - Ты его не предупредил, да? - Думал, он как следует прочитал документы,- Александр виновато опустил глаза. - Знаешь, мне это не помогло,- она помотала головой,- я каждый раз не верила своим ушам, когда дети об этом говорили. - Дети?- не поняла я.- Какие дети? Собеседники удивлённо уставились на меня. - Погоди, ты не знала о том, что на базе были другие дети?- поразилась Рина. Я задумалась. - Ну, я иногда слышала крики… Но мне говорили, что это подопытные животные. У нас их было много. - Животные? Вот…- и Рина произнесла слово, которого я не знала. - Это логично,- ответил ей Александр,- если бы Прушка знала об остальных… Сама понимаешь. Они уставились друг на друга теми сложными, тяжёлыми взглядами, которые бывают у взрослых. Мне в детстве казалось, что это какой-то особый канал связи, который открывается с годами. Как часто я замечала его между членами папиной команды, когда они не ходили в своих шлемах! Словно они вели беседу совсем рядом, а я не могла её слышать. И всё-таки я пришла сюда не смотреть на их малопонятные мучения. Поэтому я потребовала: - Покажите мне папу! Мы договорились! - Хорошо,- кивнул Александр,- Рина, дорогая, подключи большой экран к моему терминалу. Ты не обязана присутствовать дальше; ты всё видела и слышала не раз, и радости, сама знаешь, это зрелище не принесёт. - Нет уж,- она покачала головой,- я, как и ты, отвечаю за ребёнка. Пока она возилась с проводами, военный снял со стола папку и раскрыл передо мной. Там были фотографии: папина лаборатория, вся в брызгах крови; архив, прозекторская, хранилище. Он остановился на снимке картриджа и спросил: - Ты знаешь, что это такое? Я кивнула: - В них папа и остальные носят защитные материалы, чтобы не покалечиться проклятием Бездны. - Ты знаешь, из чего их делают? Я пожала плечами: - Из животных. - Когда мне сообщили впервые, я не поверил,- сказал Александр вдруг неожиданно тихо,- я думал, перебежчик просто врёт. Тем более, он был из группы другого свистка… Но мы вскрыли их. А потом команда Бондрюда всё подтвердила на допросе. Ты когда-нибудь видела содержимое картриджей? - Конечно! Много раз. Я отмывала их после использования. Не шибко любимое моё занятие: вывернутое проклятием мясо было нелегко отодрать от металлических стенок. Я скоблила проклятые коробки часами! Сначала кипятком под высоким давлением, потом химией, а в конце – железным скребком и губкой. Но – папина похвала всё окупала. И сколько бы я ни ворчала – я всегда рада была поучаствовать в жизни команды. Военный перелистнул страницу. Вскрытые использованные картриджи: изувеченная плоть, мешанина из перемолотых крови и мяса. Затем – кипенно-белый лабораторный зал, явно уже тут, на поверхности. Вскрытый картридж на столе, накрытом прозрачным куполом. В чёрном коробе – мозг, лёгкие, кусок позвоночника, несколько метров кишок; кровеносные сосуды и нервы соединены грубовато, но эффективно. - Ты можешь сказать, чьи это органы?- почти шёпотом спросил Александр. Я крепко задумалась. - Что-то крупное! Особенно мозг… Трупный плакальщик или ёмоцуби? Алый аспид очень большой, но мозг у него с булыжник размером. Он перелистнул страницу. На фотографии был операционный стол в папиной лаборатории. Я, конечно, узнала его сразу же. На столе лежал мальчик… Точнее, остатки мальчика. В металлических тазах на полу лежали ноги и руки. Кожа на животе и груди была вспорота и натянута на тонких металлических тросах. Утроба его была частично пуста. У головы был спилен верх; крышка черепа валялась рядом. На боковом столе лежал распахнутый картридж. Извлечённое содержимое находилось в его нижней секции. Некоторые сосуды ещё тянулись внутрь тела. - Мы не смогли спасти его,- голос Александар дрогнул,- как ни пытались. У нас не было ни оборудования, ни специалистов. Он перелистнул страницу. Картриджи в холодильнике. Картриджи в походных рюкзаках. Меня затошнило. Нет, я видела вскрытые тела раньше – я сама вскрыла немало животных. Да и человеческие трупы не были такой уж редкостью на базе. Но помещать человеческий мозг и другие органы в картридж? Да ещё обустраивать кровоснабжение… Папа как-то показывал мне сшитые подобным образом части грибведя. Они могли жить несоклько суток. Значит, и органы в картридже были живые? - Никогда ничего такого у нас не видела! А я вообще-то жила на базе, знала каждый уголок. - Как видишь, там были свои секреты,- горько усмехнулась Рина. - Ни у кого от меня секретов не было! Я всё видела и всё слышала, даже когда они думали, что меня рядом и близко нету! - Как видишь, не всё. Я скрипнула зубами. - Даже если так – зачем вы мне это показываете? Я папу хочу увидеть! - Ты его увидишь. И услышишь,- сказал Александр, положив свои огромные ладони на мои сжатые кулаки,- Рина, включи запись первого допроса Бондрюда. Та же комната. Стол. Цепи. Папа спокоен и даже немного вальяжен. Александр сидит напротив. Он как будто бы менее седой, чем сейчас. - Господин Бондрюд, я подполковник службы внешней разведки Шерр. - Чрезвычайно приятно познакомиться! Простите, руки вам подать не в состоянии. - Будьте добры, расскажите о своей деятельности в качестве управляющего Идо-фронтом. - Не смею вам отказать, подполковник,- папа усмехнулся.- Однако с чего бы мне следовало начать мой рассказ? Моя карьера и изыскания весьма объёмны. - Расскажите о вашем становлении Белым свистком. - Друг мой, я вижу, вы любите длинные истории! Впрочем, судя по условиям моего содержания, времени впереди вдоволь. Голос папы был так глубок и красив! Он говорил непринуждённо, и даже будучи скован по рукам и ногам, казался хозяином, принимающим гостя. Я слушала его завороженно. Пусть я знала весь его путь, а многое видела лично – сам вид его внушал мне спокойствие, грел душу, придавал сил. Бежали стрелки на часах, Рина свернулась калачиком на диване, а я была словно провод под напряжением. Не хотелось ни спать, ни есть – только бы слушать и слушать! Александр тоже был крайне внимателен – и на экране, и рядом со мной. И там, и там он сидел с непроницаемым лицом, но костяшки его кулаков белели. - Расскажите о том, как вы избегаете Проклятия,- сказал подполковник за столом. - Мы испробовали множество методов. Ваши люди, насколько я успел заметить, применяют новаторский, хотя и весьма грубый подход – контролируемый электромагнитный импульс. Неудивительно, что вам приходится пользоваться громоздкими защитным экранами. - Расскажите о средствах, которые применяете вы. Насколько нам известно, другие свистки с ними не знакомы. - Да, друг мой, это проприетарные технологии. Он рассказал о проклятии и колбах, перенаправляющих его. О том, как постепенно громоздкая колба сменилась компактным картриджем. Не без гордости указал на количество успешных экспедиций и глубину погружения. - Будьте добры, расскажите о производстве картриджей. - Боюсь, подполковник, это вопрос авторского права. Запатентовать изобретения в Бездне затруднительно, однако тайны мастерства всё же стоит уважать – по крайней мере, из соображений элементарной порядочности. Желваки Александра вздулись. - Говорить о порядочности? В вашем-то случае? Папа пожал плечами. - На поверхности эта концепция уже устарела? Простите, был не в курсе. - Мы забрали с Идо-фронта картриджи и связанную с ними документацию,- сказал подполковник, с явным усилием глядя на безликую гладь папиной маски,- а ваши подчинённые уже дали развёрнутое описание технологии. Тем не менее, нам бы хотелось услышать все подробности именно от вас. Папа задумчиво хмыкнул: - Опасаетесь, что в бумагах предоставлены не все детали? Что ж, уважу ваше любопытство. И если пожелаете, укажу на несколько сложных моментов, информацию о которых я не раскрывал ни в устной, ни в письменной форме. Разумеется, получив от вас определённые гарантии: чужой труд следует уважать. Александр достал из папки толстый документ и положил его перед папой: - Мы согласны. Тот долго листал; в конце концов удовлетворённо кивнул и начал свой рассказ. Он терпеливо отвечал на все вопросы, давал уточнения, указывал на особенности процесса. Он был спокоен, дружелюбен и открыт. Когда он закончил, Александр вышел из камеры. Запись кончилась. Я тихо сказала: - Это ложь. Вы подделали его голос. Папа никогда такого не делал. Подполковник - так я стала его про себя называть - поднял пульт и включил другую запись. На ней была Римейо. Я легко её узнала, хотя девушка была сильно избита. С ней говорил какой-то другой военный. - Вы участвовали в изготовлении так называемых картриджей? - Да, ублюдок ты тупой. Мы все участвовали. Чего вы с ними так носитесь-то, а? - Расскажите о процессе. Подробно. - Да пошёл-ка ты на!.. - Зубы лишние? - Ладно-ладно! Сука… Потом был Бора. Он был весь перебинтован, а вместо левой руки торчала культя. Допрос он начал потоком отборной ругани; его ткнули шокером под рёбра, а потом незнакомый военный рявкнул: - Мне дрель принести? Говори давай, падла! Были ещё Гярике и Джохо. Только последний не был искалечен – и даже говорил весьма охотно, предвосхищая вопросы. Но все повторяли одно и то же, хоть и разными словами. “Дети” “Беспризорники” “Ненужные” “...живые, конечно! Иначе картридж не сможет поглотить проклятие”. “...сколько? Да не считала я! Кому какое дело, это дворняги!” - Вы их заставили,- прошептала я,- вы их пытали. Под пытками человек что угодно скажет. - Мы не пытали Бондрюда. - А может, это не он! Нацепили на кого-то маску, голос похожий сделали! - Зачем? Чтобы обмануть тебя? - Я почём знаю! Может, и для этого! Он сыскал какой-то ролик в глубине списка. Снова – с папой. “Расскажите о спарагмосе” “Вы уже видели его в действии. Причём, как мне кажется, лично” “И всё же” “Позвольте сначала промочить горло. Мы с вами беседуем пятый час” Александр поднимает ему маску; под ней – новое папино лицо, последнее, что я застала. Губы неспешно хватаются за соломинку в стакане. Я завопила: - Зачем?! Зачем вы мне всё это показываете? Александр - объёмный, нынешний, рядом со мной - одарил меня долгим взглядом: - Чтобы ты нас понимала. Удивление и отвращение в моей душе отошли на второй план. Первое место заняла злость. - Хотите меня против папы настроить?! Дудки! Да, может, он и сделал что-то ужасное… Я не пойму пока, но он наверняка объяснит, почему у него не было другого выбора! И потом – он столько всего открыл! Нашёл, изобрёл, придумал! Он – великий учёный! - Увы,- кивнул военный,- увы. Новая запись. Снова Римейо. - Расскажите о Прушке,- допрашивающий потирает покрасневшую ладонь. - Ну, жила с нами девчонка. Она тут причём? - Добавить? - Говнюк, развязал бы мне руки – я б тебя надвое сломала! - Развяжу. Подполковник разрешил. Но сначала – Прушка. - О боже… Ладно, слушай сюда. Джохо. Гярике. Все – настоящие, живые. Мои родные. Я носила им еду и стирала их вещи. Они учили меня – стрелять, драться, управляться с техникой. И они упоминали об этом, так что у меня не было сомнений в том, что на экране именно они, а не подделки. “Расскажите о благословении” “Это был изначальный план?” “Вы не пытались его отговорить?” “Разве она не была членом семьи?” Меня трясло. Я не понимала. Не верила. Это всё был бред. Ночной кошмар. Голодный обморок. Запись с Бондрюдом. - Расскажите о Прушке. - Вам известно о ней? - Да. Это ваша дочь, верно? - Технически – дочь одного из моих погибших подчинённых. Однако я воспитывал её, как свою родную. - Будьте добры, продолжайте. - Дорогой подполковник, разве это сколько-нибудь релевантно контексту нашего разговора? - Я настаиваю. Снова папин голос. Прекрасный, мелодичный, такой родной и тёплый. Он – сама вежливость и приветливость. - Вы желали получить Благословение? - Похвально, милый подполковник! Мои соратники раскрыли вам душу или же вы должным образом изучили матчасть? - И то, и другое. Будьте так добры… - Вы врёте! Врёте! Врёте!.. Я вскочила и стала бить Александра. Мои кулаки не доходили до его головы – все удары уходили в широкое предплечье. Рыдания душили меня; голос рвался, как ветхая ткань. Рина очнулась, испуганно завертела головой, прыгнула ко мне – но полковник остановил её: - Не трогай. Когда силы оставили меня, я рухнула на колени. Голову разрывало на кусочки от миллиарда вопросов, в груди всё горело, а сердце, казалось, сейчас проломит рёбра. - Ты хотела знать правду. Ты хотела увидеть папу,- тихо произнёс военный. - Её сейчас удар хватит!- воскликнула Рина.- Осёл в погонах! Она выхватила из шкафа аптечку, достала из неё шприц, подошла ко мне – и от меня получила кулаком в голень. Вряд ли это было сильно, но она отступила. - Не верю,- выдавила я, подняв голову.- Не верю! Он бы так со мной не поступил. Папа никогда не предаёт. - Мы с ним не договорили о тебе. Включилась новая запись. “Пожалуйста, расскажите о ходе операции” “Право, она ничем не отличалась от стандартной” “Однако речь о вашей дочери” “С анатомической точки зрения это не налагает дополнительных условий” - Выключи, придурок!- завизжала Рина,- зачем ты над ней издеваешься?! - Прушка, ты хочешь увидеть папу? Мне выключить? - Отдай пульт, кретин!.. Рина не достала его руку и потому просто выдернула шнур из монитора. Папа померк и превратился в чёрный прямоугольник. - Тупорылый сапог, ты убить её хочешь?! Я кое-как сглотнула ком в горле и проговорила: - Верните папу. - Она не в себе!- воскликнула Рина. - В себе. Включите папу. А лучше отведите меня к нему. Александр воткнул штекер на место и сунул пульт мне в ладонь. Рина попыталась его выхватить, но он мягко отстранил её. Тихим, надтреснутым голосом он сказал: - Это твой выбор, Прушка. Только твой. Я включила запись. Перед глазами вставали картины из моих снов. Я слышала папин голос – и вспомнила движения перед моими глазами, пока они ещё были моими. Когда видео закончилось, Александр сел передо мной на колени и открыл папку. С фотографии смотрел чёрный контейнер картриджа. На стикере, подписанном папиной рукой, значилось моё имя. Следующий кадр: картридж на белом столе под куполом. Следующий кадр: картридж раскрыт. Мозг, лёгкие, кишки, несколько позвонков. Следующий кадр: мозг и позвонки – в прозрачном цилиндре, наполненном жидкостью. Последнее фото: инсинераторная камера Идо-фронта. Мой шлем и сапожки лежат в контейнере для несгораемого мусора. До позднего утра я смотрела записи допросов. Папа, Молящиеся, посредники, что покупали у папы артефакты и снабжали его всем необходимым. Торговцы людьми. Директора приютов. Наконец, дети – те, кто не успел попасть в операционную; и те, кого восстановили, подобно мне. На руках Рины и Дары я кое-как дотащилась до своей комнаты и провалилась в сон – прерывистый, зыбкий, то и дело срывающийся в рыдания или бесконечные вариации одного и того же вопроса: За что? Я очнулась окончательно под вечер; Пётр сидел в углу с газетой. Его ладонь была забинтована; наружу торчали лишь кончики распухших пальцев. - Проснулась,- сказал он то ли мне, то ли сам себе. - Ты зачем тут? Признаться, больше всего мне хотелось сейчас снова закрыть глаза – только с тем условием, чтоб умереть во сне. - Во избежание эксцессов,- он скривился, силясь улыбнуться. Учёный поднялся, хрустнув разом всеми суставами, и стал копаться в холодильнике. Хотя я и провела без еды бог знает сколько времени, но перспектива трапезы вызвала лишь раздражение. - Я ничего не буду. - Мы этого ожидали,- он поднёс мне высокий стакан с соломинкой,- но тебе физически опасно голодать. - Не хочу. Его впалые красные глаза были полны тоски. - Коллеги с меня шкуру спустят. А потом просто поставят тебе систему. Да и… слушай, уважай чужой труд, пожалуйста. Я вопросительно посмотрела на него. Пётр сунул мне стакан, сел в ногах и заговорил, сверля взглядом стену: - Я сперва не верил, чего от нас хотели. У военных бывают странные идеи, да и с артефактами… Отучаешься удивляться. Но всему есть предел. Мы не боги. Однако они настаивали. Высший совет - это наш аналог парламента, или кабинета министров, короче, власти - тоже настаивал. Любые средства, любые ресурсы… Понятно, на свете бывают такие сверх-проекты. Это не блажь: даже если в конце надорвёшься, по пути будет открыта и создана масса всего полезного. Ну, как с космическими полётами и мобильной связью. Или ты не знаешь? Ах, ладно… Поймёшь. А мы – мы взялись. Это ведь не только ради вас. Каждый день люди гибнут. Аварии, пожары, бедствия. Казалось, это невозможно – не с нынешними технологиями… Но мы смогли. Он замолчал, переводя дыхание. Меня, с одной стороны, бесила эта его исповедь: хотелось никогда больше не видеть и не слышать других людей. С другой же – подспудно я рада была отвлечься. - Что вы смогли? Он словно услышал голос, но не слова. Всё же, история продолжилась. - Сам не верю. Не все выжили, но… Мы ведь над разными способами думали. Оцифровать мозг, сделать полную копию, слепок, авось в нём воспроизведётся сознание. Поселить в виртуальность… Но идею забраковали. - Вирту-что? Дабы сделать ему приятное, я немного отпила. Это был белковый коктейль. Омерзительно сладкий – впрочем, сейчас всё казалось омерзительным. - Как тебе сказать? Короче, модель реальности в компьютере. Это упрощение… Но сойдёт. Этакая фальшивая реальность. Нам сказали – нет! Надо оригинальный мозг сохранить, чтоб жил. Цифровой двойник не походит. Ладно! Решили – не будем делать копию. Поместим вас самих в симуляцию.. Подключим к нервам провода, сымитируем все стимулы… Чтоб вам казалось, что вы живёте. А на самом деле – мозги плавают себе в растворе. Хотя если вдуматься – реальность не шибко отличается. Что-то внутри меня сжалось. Я вспомнила один фильм – Рина включила его, когда обучала меня всяким географическим терминам. Там камера следовала по горной тропе, покачиваясь в такт шагам оператора, и казалось, что смотришь своими глазами. А что, если?.. “Нет, не может быть!- спешно подумала я.- А вкусы, а запахи? Я же чувствую тепло, ощущаю одежду на мне!” Но если можно обмануть глаза, что мешает обмануть всё остальное? - Почему эту… витальность забраковали?- спросила я резко севшим голосом. Пётр насупился. - Этика! Чтоб её. Психологи на дыбы встали. Дескать, модель выйдет несовершенной. Рано или поздно вы поймёте, что мир ненастоящий. Ну… Увидите край модели где-нибудь. Полигон вылезет. Сквозь текстуры провалитесь… Я не понимала ни слова, но кивала. - …а как поймёте, что всё вокруг фальшивка – рехнётесь. Спорно, конечно… Ну вот что лучше – смерть или жизнь в виртуальном мире? Я бы жизнь выбрал в любом случае. Но они опасались. Порешили, что это на крайний случай… А главное – в совете сказали, что им такое тоже не подходит. Время от времени ведь какая-нибудь шишка помирает, и что им – вечно болтаться мозгом в банке, с людьми через консоль общаться? Нет, конечно… Они хотели, чтоб всё по-настоящему было. А мы что? Под козырёк. - То есть мир вокруг всё-таки настоящий?- с осторожной радостью уточнила я. - Какой ещё,- он повёл плечами,- чтоб создать такое качество симуляции, понадобится серверная ферма со стадион размером… И всё равно получится так себе. Собственный мозг и то результат получше выдаст – вон, некоторые в коме целую жизнь себе фантазируют, семью с детьми заводят, по заграницам катаются… А мы что сделаем? Так, мультик. Пользователь быстро дефекты найдёт: рукотворное идеальным не бывает. Он грустно улыбнулся и покачал головой; взгляд его затуманился сильнее прежнего. - Так что вы выбрали?- одёрнула я его. - Хотели клонирование. Хороший вариант! Но тогда пришлось бы десять-двенадцать лет растить тела. А мозги из них – куда, на помойку? Неэтично. Долго. Но было бы, конечно, идеально! Это ведь твоё тело получается. Безупречная совместимость. Родная внешность. Здорово. Но… Ждать столько не хотели. Хотя в итоге тоже небыстро вышло. Но вы живые. Это в любом случае победа. “Да ответь ты наконец!”- мне захотелось схватить его за шиворот и встряхнуть. Только вряд ли я бы его сдвинула хотя бы на сантиметр. Максимум – воротник бы помяла. И накричать тоже нельзя было: во-первых, горло ныло; во-вторых – а ну как опять психанёт и сбежит? - Что в итоге?- спросила я, кое-как сдерживая дрожь. Он пожал плечами – и тон его сделался таким, словно ему было совестно. - Доноры. Люди ведь погибают… Дети в том числе. Черепно-мозговые, например… Когда тело в порядке, а мозг умирает. Но такая трансплантация – ха, раньше это была фантастика! Мозг бы не прижился, иммунная система отторгла бы на раз, да и поди соедини все нервы, ни один хирург не возьмётся… Но мы создали, гм, клетки-посредники. Нам помогли артефакты, кстати говоря. Эти клетки… тело их не отторгает. Приноравливается к ним. Точнее, они его как бы подгоняют под себя. Занесёшь в них генетический код имплантата – и они переделывают код в теле. Хотя поменять код при жизни… Раньше считали – невозможно! А вот поди ж ты. Ну и… Результат. Ты, другие дети. В чужих телах, но живые. Я вновь оглядела свои ладони. Значит, не мерещилось… - Поэтому здесь нет зеркал?- догадалась я. Пётр кивнул. - Психологи сказали, что если увидишь чужое лицо… Слишком большой стресс. Но теперь-то… Ты готова. Всё знаешь. Я схватила его за руку. - Покажи! - Сейчас,- закивал он, поднимаясь,- в служебном туалете есть зеркало. Дай схожу. Мне не хотелось его отпускать. Вдруг обманет и не вернётся? Вдруг вместо него придёт Рина и снова начнёт мне доказывать, что я всё узнаю потом, что пока рано, и вообще – надо хорошо есть, учить уроки и вести себя прилежно? Но он не подвёл. С серебряной пластинки на меня посмотрело совершенно незнакомое лицо. Оно не было ни красивым, ни безобразным; просто чужим. Круглые бурые глаза, ёжик жёлтых волос, острый подбородок. - Не переживай,- Пётр нервно усмехнулся,- подрастёшь – сделаем тебе пластику. Будешь выглядеть, как захочешь. Заметно было, что он ждал какой-то реакции; но в сердце моём была теперь удивительная тишина. Я опустошила стакан, поблагодарила Петра и притворилась спящей. Он выглядел теперь удовлетворённым – нет, даже не так: он выглядел как человек, сбросивший с плеч непосильную ношу. Даже его бледность, казалось, поубавилась. Он сидел, листая газету, а я подглядывала сквозь полусомкнутые веки и размышляла… Ни о чём и обо всём разом. Прошлая ночь выжгла во мне эмоции – а без них всякая мысль становилась сухим чёрно-белым рисунком. Вот, например, взять моих опекунов. Заслужили ли они благодарность? Они ведь просто делают свою работу, выполняют чей-то приказ. Так и папины подчинённые лишь исполняли чужую волю, убивая тех детей. А были ли дети? Папин почерк в журнале можно и подделать. У меня самой не получалось, но кто-то талантливый смог бы. А стоит ли благодарить тех, кто отдал приказ меня воскресить? Они ведь тоже решают задачи, следуют своим интересам. Их действиями руководит не доброта, а расчёт. С папой так же – он убил меня не потому, что злой. Я не видала никого добрее его! Но у него были свои цели, высокие цели. Если бы он мог выбрать иной путь – наверняка выбрал бы. Он и волос на моей голове не тронул бы, если бы мог поступить иначе. Я всё-таки вскоре задремала: приоткрыв веки, я уже не застала Петра – Дару сменял Александр. На часах был полдень. - Здравствуй,- сказал он, приметив моё пробуждение. - Ага,- кивнула я. Он устроился на стуле, достал портативный компьютер и принялся что-то писать на экране – но раз в пару секунд взгляд его украдкой шнырял в мою сторону. Он, однако, быстро осознал, что я за ним слежу; отложил перо, пожевал губы – видно, хотел заговорить, да не знал, как подступиться. Другие халаты наверняка проели ему дырку в голове за позавчерашний фортель. - Не тяни,- сказала я гневно. Он улыбнулся. - Как тебе новое лицо? “Шут гороховый,- подумалось мне,- ведь не об этом говорить хочет!” - Так себе,- хмуро отвечала я,- у Римейо красивее. - Можно переделать… - Знаю. Он не нашёлся, что ответить. Снова стал чёркать на экране; как мне казалось, сущую бессмыслицу – лишь бы руки занять. Но я кожей чувствовала, что он хочет дальнейшего диалога; странное дело – в Идо-фронте я никогда не ощущала подобного. Там все были молчаливы, все беседы были строго по делу. Там именно я была той, кто вечно хотел общаться. А теперь вдруг оказалась по другую сторону. - Я не виню папу. Александра словно током ударило; но от тени, что опустилась на его лицо, моментально не осталось следа. - Ты не веришь нам? - Я не это сказала. Он отложил компьютер. “Ты ведь хотел поболтать? Получай”,- фыркнула я про себя. - Ты считаешь, что он поступал правильно? Что его методы были приемлемы? - Нет. Это не относится к делу. Повторяю: я не виню его. Глаза Александра забегали; он был хмур и вместе с тем растерян. Словно ему не понравились мои слова, но он не был уверен в том, что я сама понимаю их смысл. - Поясни, будь добра. - Я не обижена на него. Не злюсь. - То есть ты не видишь ничего дурного в его поступках? - Ну опять ты об этом!- я скрипнула зубами.- Я не сужу о том, как он поступил с другими. Я говорю только за себя. Я не виню его в том, как он поступил со мной. Александр замотал головой: - Но Прушка, он же изувечил тебя самым зверским образом, а потом вовсе собирался убить! Я усмехнулась: - Знала, что ты не поймёшь. Попытаюсь объяснить. Он – мой папа. Он любит меня всем сердцем. Это факт, я это знаю. Я тоже люблю его – больше всего на свете. И мы готовы ради друг друга на всё. В том числе на смерть. Понимаешь? Лицо подполковника побагровело: - Он тебя использовал, как расходник для опытов! Я пожала плечами: - Так было нужно, чтобы сохранить папе жизнь при очередном подъёме. - Это,- он стал хватать ртом воздух,- это… господи! Ты была для него просто ресурсом! - Я люблю его,- улыбнулась я,- и я была бы счастлива спасти его. Пусть и ценой собственной гибели. В груди моей разлилось тепло. Я наконец смогла облечь в слова те чувства, что бились внутри меня бешеными вихрями в то время, как я смотрела записи допросов. Более того, наконец я поборола это дурацкое “за что”, которое грызло меня с тех пор. Я не была ни в чём виновата. Я просто исполнила своё предназначение. Мне помогли облечь свою любовь в поступок. - Пожертвовать собой ради родного человека,- Александр опустил голову,- я понимаю тебя. - Ой ли? Новообретённая ясность мысли придала мне сил. Теперь я знала, что делала всё правильно; что никого не подвела; что я была достойной дочерью. А значит, заслужила право стоять с папой бок о бок – не физически, а душевно. Стоять перед лицом врагов, взявших нас в плен и решивших, что теперь наши смерти и жизни в их власти. - Я двадцать лет отдал армии,- Александр ответил улыбкой на мою улыбку,- меня не раз вытаскивали из-под пуль. И я вытаскивал других. Делился своей кровью. - Что ж, пожалуй, тогда ты и правда понимаешь. Он кивнул: - Конечно. Пожертвовать собой ради товарища – это благородно. А уж ради родного отца! Это не просто благородно, это свято. Глаза его, всегда добрые и усталые, вдруг сделались колючими. “Он понял, что не удастся переманить меня на свою сторону,- догадалась я,- и сейчас раскроет своё истинное нутро! Пытки, шантаж… Я, конечно, ценная подопытная, но вряд ли его это остановит. Что ж, пусть покажет, на что способен!” Мне суждено было ошибиться. - Если бы кто-то стрелял в моего отца,- продолжил он,- и я не мог остановить стрелка, не мог укрыть нас обоих, отбиться… Словом, если бы выбор был – остаться в живых или заслонить отца собой – я бы, конечно, спас его. Я знаю, что заслонил бы его собой без страха и сожаления. Я был бы счастлив, что он останется жив. Подполковник поднялся и подошёл ко мне. С лица его пропало всякое дружелюбие; теперь это была ледяная маска демона. - Но я знаю ещё кое-что,- голос его шелестел, будто нож, режущий мясо,- случись так, мой отец возненавидел бы себя до конца жизни. Он бы проклинал себя каждый день, и только мечтал бы о том, чтобы всё сложилось наоборот. Почему я в этом уверен? Потому что могу вообразить себя на его месте. Если бы мой ребёнок отдал жизнь за меня – я бы тысячу раз проклял его гордость, его благородство и свою спасённую жизнь. Потому что родитель приносит ребёнка в мир – и он должен сделать всё, чтобы ребёнок в этом мире остался. Ребёнок – это не инвестиция, не ресурс и не копилка на чёрный день. Не слуга и не донор. Он – наследие всего того, что родитель из себя представляет. Александр усмехнулся. Маска демона ощерила клыки. - И если,- холодный взгляд его обжёг меня,- самопожертвование ребёнка в минуту безысходности – это горе, но горе логичное и благородное… Твоей судьбы это не касается. Бондрюд принёс тебя в жертву по плану, не предупредив и не спросив твоего согласия. - Если б спросил – я бы согласилась!- гневно воскликнула я. - Быть может. Но он не оставил тебе шанса на отказ. Он пустил тебя на ремни по удобному для себя графику, причём не для спасения своей жизни - для этого у него была полная комната детей, которых он никогда не нарекал дочерями и сыновьями - а ради благословения. Он вырастил скотину на убой; а чтобы мясо было особенно нежным – был с ней всю жизнь ласковым. - Не смей сравнивать меня с животным,- я сжала кулаки,- тебе мало поносить папу – теперь ещё и меня унизить пытаешься? - Я просто называю вещи своими именами,- бросил он. - Тогда и я так сделаю,- ощерилась я,- ты и твои дружки – бандиты, захватившие нашу землю и укравшие наши артефакты. Вы взяли в плен великого учёного и пытаете его помощников. Думаете, вы герои? Ха! Вернули к жизни парочку детей, а народу угробили наверняка целую прорву! И потом – я просила меня оживлять? Думаешь, мне нравится быть чьим-то научным экспериментом? Папа хотя бы не врал и не притворялся спасителем и святошей! - Он притворялся любящим отцом. Я вскипела: - Тебе-то почём знать! - Я вдоволь слышал его историй. И ни разу в них не было и тени сожаления о твоей участи. Он не врал: за много часов допросов, что я посмотрела, папа не горевал обо мне ни разу. Говорил с теплотой обо мне живой – но безо всякой печали говорил о картридже. Однако у меня была ещё надежда. - Ты мне не всё показал! - Хорошо. После обеда я отведу тебя в зал совещаний. Демон смотрел на меня с ледяной вершины. Его голос не был сладок, манеры не были мягки. “Папа носит маску,- подумала я,- но она и есть его лицо, А у этих людей всё наоборот”. Я наивно думала, что видела уже всё. Что мне покажут какие-то несущественные мелочи. Не знаю, была я рада своей ошибке или нет. С одной стороны – я вновь видела родные лица, слышала любимые голоса. С другой – час за часом мы сидели в комнате для допросов и слушали о вещах чудовищных и страшных. Иногда то один, то другой офицер забывал выключить камеру после очередной беседы; оставшись один, он закуривал и разражался площадной бранью, или зарывался лицом в ладони, или бешено пинал мебель – и трудно было не понять этих чувств. Даже мне, видевшей в этих людях оккупантов и врагов. Перед нами рисовали и объясняли планы операций. Рассказывали о цепочках похищений и продаж. Мелькали незнакомые имена – как пояснял Александр, это были политики и коммерсанты из разных стран. Весь мир разыскивал папу. Весь мир пользовался его услугами. Весь мир поставлял ему живой товар. Иногда случались передышки. Вместо Молящихся и папы появлялись другие люди; менялась и комната – обыкновенно это был уютный кабинет, обитый деревом. Вместо военной формы были деловые костюмы; на столах стояли графины с водой и стаканы. Не менялись только планшеты с бумагами, в которых то одна, то другая сторона что-нибудь непременно чёркала. Это были разговоры с Чёрными свистками, администрацией Орта, видными его людьми – банкирами, капитанами, начальниками учреждений. Были и Белые свистки. Одну из них я узнала по описанию из книги об их подвигах: великанского роста женщина со странной чёрно-белой причёской. Она страшновато улыбалась, но охотно рассказывала о глубоких уровнях Бездны, об Алтаре, о папе. Обещала сопроводить военные экспедиции. Под конец тон её вдруг резко перестал быть насмешливым, улыбка исчезла. Она сказала веско и грозно: - Не забудьте только о главном условии. - Как раз хотел сказать: всё готово к терапии,- кивнул сидевший напротив Александр,- мы можем приступить завтра. Вас это устроит? - Конечно,- голос её дрогнул,- это точно поможет? - Мы давно умеем лечить порфирию. Болезнь теней от неё мало чем отличается. Потом были Наначи и Митти. Я не раз слыхала об этих двоих из видео Молящихся и папы: с них и началась история с Благословением, приведшая к картриджам и к моему финалу в Идо-фронте. Митти была бесформенным куском мяса с огромным глазом и треугольными ушами; она лежала на табуретке и лишь тихонько шевелила боками. У Наначи было больше сходства со зверем, чем с человеком, но проницательный взгляд и живая речь явно свидетельствовали о разумности. - Снова здравствуйте, подполковник,- жутковатый взгляд упёрся в Александра. - Рад вас видеть,- военный протянул руку. Никому ещё из своих собеседников он не жал руку. - Как видите,- продолжил он,- вы на поверхности, за вашей безопасностью тщательно следят, и условия проживания, надеюсь, вам по душе. - Комфортные, да... Так что вы хотели услышать? - Если вкратце – всё. - Простите?.. - Всё. С ваших первых воспоминаний и до нашей с вами встречи. Понимаю, что прошу о многом, но это важно. И для истории, и для суда. Это может быть болезненно… Но я буду премного вам обязан. - Нна-а,- пальцы Наначи задумчиво побарабанили по столу,- долгонькая предстоит беседа. - У нас очень хорошая кухня. А если устанете – можете воспользоваться комнатой отдыха или вовсе вернуться в отель. Просто… нам важно докопаться до сути. - Хорошо. Только приглушите свет… Митти не привыкла к такому яркому. Александр - здесь, на соседнем стуле - поставил запись на паузу и сказал: - Координаты и подробные инструкции, как отыскать Наначи и Митти, мы нашли в записях Бондрюда. Хижина была хорошо спрятана, а вокруг всё было нашпиговано ловушками – неудивительно, что их не нашли за все эти годы. Если бы мы полезли без подготовки, немало моих ребят лишились бы здоровья, а то и жизни. Поэтому я один к ним пошёл – высоко подняв белый флаг, без оружия. Долго объяснял, зачем мы в Бездне. Оставил рацию, чтобы со мной связались. Они думали три дня. Видео возобновилось. Я поначалу испытывала лёгкую ревность, глядя на это говорящее животное: ведь не меня, а Наначи папа назначил ассистировать ему, обучил всем премудростям, включил в исследования если не на правах партнёра, то первейшего помощника… Но постепенно неприязнь прошла. Я слушала о сиротском детстве, о ватаге бездомных ребят, собранных в Идо-фронте. О том, как они исчезали день за днём. О том, что стало с Наначи и Митти дальше. И когда рассказ дошёл до первых картриджей, а из глаз Наначи брызнули слёзы – я тоже разревелась. И на экране, и рядом со мной на коленях стоял подполковник с платком. Он вытирал наши мокрые щёки, и его собственные глаза блестели огненными вспышками. Ещё трое суток мы смотрели записи – с утра и до вечера. Ненависть и ярость в душе моей переродились в нечто странное; они словно сплелись со множеством иных чувств - стыда, вины, жалости и дюжин других, чьих названий я не знаю до сих пор - и стали чем-то иным. Тяжёлыми камнями они давили мне на сердце, но больше не хотелось ни кричать, ни проклинать кого-то. Я отложила свою просьбу о встрече. Вместо этого вернулась прежняя жизнь: анализы и проверки, тренировки и уроки. Даже если у меня не было аппетита. я хорошо ела; даже если было лень – исполняла просьбы Рины. В бассейне меня больше не тянуло играть, я просто укрепляла своё тело. Мультики попросила заменить чем-то ненавязчивым, вроде фильмов о природе: мне было тошно от веселья и дурацких шуток. География моя расширилась: в ней появился маленький крытый дворик, где росло множество цветов и трав. Прежде чем мы туда пришли, Дара принесла мне образцы каждого из них: хотела проверить, не страдаю ли я аллергиями. Однако прежняя владелица моего тела, видимо, с растениями поверхности была неплохо знакома, так что гулять я могла без опаски. Маленький садик. Узкие коридоры. Медицинские приборы. “Интересно,- думала я,- так вся жизнь и пройдёт?” И смутное чувство страха шевельнулось внутри. Оно обрело голос быстро: однажды, когда Пётр сдавал вахту полковнику, я спросила их: - Мозг ведь умеет создавать симуляции, верно? Они переглянулись, и я напомнила Петру о его словах про кому, после чего добавила: - Может, и со мной всё точно так же? Вас на самом деле нет, я просто вижу наркотический сон внутри картриджа. Разве я смогу когда-либо быть уверенной в том, что это не так? Подполковник повернулся к Петру и сказал вполголоса: - Мудак ты этакий, ребёнку будто и так скорбей мало. У того виновато забегали глаза; подумав, он ответил: - Никто из нас не может быть уверен, что мы не живём в симуляции. Или что жизнь вокруг – не сон мозга, летящего по космосу. - Меня не пугает симуляция,- сказала я,- даже не будь у меня настоящего тела, это было бы не так страшно: я знала бы, что я жива, что я могу общаться с людьми вокруг. А вот предсмертный бред – дело другое. Я заперта внутри себя, и впереди только забвение. - Думаю, тут всё немного проще,- с видимым облегчением отозвался Пётр,- в предсмертном видении ты по определению не можешь увидеть ничего нового. Это как сон – мозг использует только имеющиеся в памяти ресурсы. Скажем, страшное чудовище, которое приснится тебе в кошмаре, будет либо вариацией увиденного тобой существа, либо химерой из нескольких. Но сгенерировать что-то невиданное с нуля мозг во сне или в бреду не способен. - Я видела немало изображений существ и пейзажей в Идо-фронте,- возразила я,- видела кучу техники, встретила немало людей. Ничего из того, что я вижу теперь, я не могу считать действительно новым. Так что по твоей логике у меня нет никаких доказательств, увы. Пётр покопался в портативном компьютере и показал мне снимок пятнистого зверя с очень длинной шеей. - Готов поспорить, ты никогда не видела жирафа! - Похож на рюусазая,- я покачала головой. Учёный опасливо посмотрел на подполковника. Тот глубоко вздохнул и заявил: - Думаю, Прушка, пора тебе познакомиться с другими ребятами. В занятом мозгу дурным мыслям места нет. Так я начала ходить в школу. К моему мирку добавились ещё несколько кабинетов и игровых комнат, а знакомства приросли четырьмя ребятами, моими сверстниками и собратьями по операционному столу. По наказу полковника я не раскрывала им своей истинной биографии: хотя Бондрюда они знали мало, моя необычная история могла смутить наши отношения. Добавились к моему кругу и новые учителя; все они были людьми мягкими и приятными, и каждый заслужил добрых слов в моих мемуарах – но на первом месте для меня и тогда, и сейчас остаются мои четыре серых халата. Прошло полгода. Я уже достаточно окрепла, чтобы резво бегать наперегонки, бороться и карабкаться по канатам в спортзале. Знания о внешнем мире были ещё далеки от идеала, но всё равно я понимала теперь неизмеримо больше, чем раньше. Садик во внутреннем дворе сменился длинной стеклянной оранжереей. Коридоры школы уже не были пределом: мы с ребятами свободно перемещались по большей части научного комплекса. Хотя мы и были местными звёздами, но и других задач здесь решали множество. Например, изучали несчастных существ, Пустышек, извлечённых из пещеры под Идо-фронтом. С Риной и Дарой я начала первые вылазки на улицу. Сначала они были исключительно ночными: чёрное небо, затянутое низкими тучами, по их задумке не должно было сильно меня шокировать. Так и вышло: я словно увидела очень высокий потолок. А вот дневное… Дар речи я не потеряла, но до сих пор мне трудно принять, что над головой может быть бесконечная пустота. Моей просьбе о встрече дали ход – более того, Александр подчеркнул, что с нею стоит поспешить. Я была только рада – не только предстоящему воссоединению с папой, но и тому, что долгое, выстраданное желание наконец исполнится. Микроавтобус домчал нас до военной тюрьмы; я впервые перемещалась на такой скорости, но предвкушение и волнение напрочь затмили это новое ощущение. Проходя через фойе, я ещё раз оглядела себя в зеркале. Дара перекрасила и завила мне волосы, принесла красные линзы, а в каталоге мы выбрали зелёное платье и берет – так что я всё-таки была слегка похожа на прежнюю себя. Примерно как стакан воды похож на бассейн. Нам салютовала вооружённая охрана, с шипением распахивались тяжёлые двери и решётки. В конце длинного коридора, уходящего под землю, ждала стеклянная стена, а за нею – ярко освещённая комната: железная кровать, письменный стол, стул, открытая душевая кабина, совмещённая с туалетом и умывальником. На одной из голых серых стен был нацарапан бесконечный ряд засечек: этакий личный календарь. Ни книг, ни компьютера – только бетон, металл и мёртвенно-белый свет галогенных ламп. Папа подошёл к стеклу. Его движения и манера держаться не изменились ни на йоту, и даже серая бесформенная роба не могла скрыть его аристократичной осанки. - Бесконечно рад вас видеть, полковник,- проговорил он мягко, словно обращался к близкому другу,- вы не навещали меня уже целую вечность. Он протянул руку сквозь небольшой вырез в стекле – видимо, предназначенный для передачи вещей или еды. Александр с минуту сверлил глазами ладонь, потом сказал: - Даже вечность – это слишком мало. Но сегодня у вас гости, и правила предписывают мне присутствовать. Я смотрела на застывшую в воздухе кисть. Ногти были идеально подстрижены. Ни грязи, ни мозолей. Папа менял тела, но он оставался собой. Изнутри словно ударило током – из самого сердца, мощной волной, сжигающей всё тело. Я рухнула на колени, схватив эту руку, покрыв поцелуями, зарывшись в неё лицом, и заорала во весь голос: - Папа!.. Ладонь обмякла; а голос - этот нежный бархат, звук которого для меня слаще всего на свете - произнёс с насмешкой: - Я ожидал от вас большего, полковник. Экий балаган! Чего вы думали добиться этим дешёвым маскарадом? - Ничего,- бесцветно ответил военный,- иногда вещи таковы, какими кажутся. Папа хохотнул. - Ваше старание воистину заслуживает уважения. Увы, более высокой оценки дать не смогу. Я молилась, чтобы он не отдёрнул руку. Изо всех сил стиснув его пальцы, я ловила каждую частичку тепла, каждую нотку запаха. Пусть он не узнаёт меня – пусть! Только бы оставался рядом… За спиной зашипели ворота. Гулко застучали шаги. По папиной ладони пробежала лёгкая дрожь. - Изумительно! Полковник, беру свои слова обратно. Вы умеете скрасить вечер! Счастлив нашей встрече, Наначи! - Нн-а-а…- я ощутила, как меня сканирует незнакомый взгляд,- невзаимно, Бон. - Ах, как же быстро взрослеют дети! Ты выглядишь восхитительно. А главное, мои охранники были достаточно любезны и предоставили данные о твоей работе. Я невероятно горд тобой! Подумать только, я имел честь работать со столь незаурядной личностью… - Хватит, Бон. Просто хватит. Я здесь, чтобы в последний раз поглядеть на твою глянцевую рожу – и проститься навсегда. Рука вновь дрогнула. - Время лечит, Наначи. И в самом большом грехе, при должном расстоянии и мудрости, можно разглядеть благо. - Лучше бы, чтобы это расстояние измерялось в световых годах. Пока, Бон. Шаги удалились, зашелестели ворота. Ладонь выскользнула из моих объятий; папа вытер её о штанину. - Думаю,- сказал Александр,- нам тоже пора отправляться. Если только моя подопечная не возражает. Я молча помотала подбородком. - Досадно,- вздохнул папа,- меня и без того редко навещают, а тут ещё вышло так неприлично кратко… - Видимо, день неудачный.- сказал Александр.- В следующий раз мы побудем с вами подольше, обещаю. - Ваши обещания, полковник, немногого стоят,- презрительно бросил папа,- но буду рад ошибиться. Мы вышли. После всех ворот, решёток и дверей нас снова ждала улица. У нашего микроавтобуса стоял ещё один автомобиль: лаковый, чёрный, огромный. Рядом с ним ждали двое: амбал с пистолетом на поясе и Наначи. Временная метка на записях допросов, которую я поначалу не замечала, показывала, что сделаны они были пять лет назад. С тех пор внешность Наначи заметно изменилась: рост увеличился на добрых полметра, детская нескладность сменилась юношеской стройностью. Пропорции всё ещё оставались где-то посреди между звериными и человеческими; но их умело скрывали изящно скроенные костюм и пальто. - Пожалуй, я и правда навещу Бона ещё разок,- голос Наначи был полон злой насмешки,- интересно, оценит ли он. Когда там?.. - Первого декабря,- ответил Александр.- Совет утвердил высшую меру социальной защиты четыре с лишним года назад, и с тех пор решение даже не пытались пересмотреть. Впервые видел такое единодушие! Но я попросил дождаться наших малышей. Не мог ими рисковать, вдруг бы он понадобился. И Прушка… Ей нужна была эта встреча. - Понимаю. Нн-а-а, мне бы никаких денег не было жалко, лишь бы собственноручно открутить вентиль! Но как тогда я буду смотреть ей в глаза? Горизонтальные зрачки снова скользнули по мне. Наначи и полковник пожали друг другу руки; амбал распахнул дверь, и я успела заметить на широком пассажирском диване чёрный силуэт – округлый контейнер, из которого торчала бесформенная масса с острыми ушами. - Знаешь,- сказал Александр, когда машина скрылась вдалеке,- если бы не Наначи, тебя здесь могло бы и не быть. Конечно, над оживлением картриджей трудилось много достойных людей, но именно гениальный ум Наначи помог добиться прорыва. Уж не знаю, врождённое это, или дело в благословении, а может – Бондрюд оказался прекрасный педагог? В любом случае, его творение помогло хоть немного исправить учинённое им же зло. Этакий проблеск справедливости… Увы, редкость в нашем мире. Папу казнили через два месяца. Я, разумеется, не присутствовала – хотя меня наверняка пустили бы, если бы попросила. Со слов свидетелей знаю, что когда папа вошёл в камеру и в зрительском окне зажёгся свет, он воскликнул: - Изумительно, полковник, вы наконец-то научились держать слово! Наначи, я польщён! Приговор оглашать не стали; сразу включили нагрев. Папа стоял неподвижно и молча, даже когда пол и стены камеры раскалились докрасна. Лишь когда температура достигла двухсот градусов, он позволил себе глухой рык, переросший затем в вопль. Моего имени он так и не произнёс. На улице становилось всё холоднее. Рина вывела нас с ребятами во двор укутанных в толстенные куртки и тяжёлые шапки. День был светлый и ясный; серая голубизна неба гипнотически затягивала взор, заставляя забыть об играх и замереть, вскинув голову. Александр как-то незаметно появился рядом. Лёд в его глазах сменился спокойной темнотой. - Не знаю, насколько это будет уместно,- сказал он,- никогда не умел делать подарки… Надеюсь лишь, что ты не посчитаешь это издёвкой. Из огромного кармана его плаща появилась папина маска – точнее, её внешняя часть. Тонкий, но прочный материал лицевой панели был покрыт царапинами и мелкими вмятинами. С обратном стороны сохранились отпечатки некогда закреплённых там устройств. - А что стало с всем остальным?- спросила я.- Не с маской… Вообще. - Зоаголик мы разобрали по винтику ещё пять лет назад,- ответил полковник.- Даже при сильном желании его не восстановить, потому что некоторые части во время исследований были уничтожены. И потом, это артефакт слишком высокого порядка – его можно было изучить, но не воспроизвести. Части личности Бондрюда, разумеется, после этого всё ещё оставались в Молящихся и в основном носителе. - А что стало с командой, кстати? Я не без удивления осознала, что впервые задаюсь этим вопросом. - Их повесили, как только следствие кончилось. Всех, кроме Римейо,- странная улыбка тронула губы Александра.- Ох, как она нас доводила! Издевалась. Описывала, как сделает картриджи из наших детей… В конце концов, я разрешил капитану, что её допрашивал, развязать её и устроить честный бой – без правил и ограничений. Мы думали, она этакая бешеная волчица, а она оказалась самой умной: выстроила схватку так, что капитану просто пришлось её убить. Ушла на своих условиях. Меня, понятное дело, знатно за это отчихвостили, но за закрытыми дверьми генералы согласились, что поступили бы так же. В итоге мы задним числом присвоили ей воинское звание в выдуманном “отряде самообороны Идо-фронта”, а поединок зарегистрировали как офицерскую дуэль. - Тогда,- сказала я,- получается, только маска осталась? Он кивнул. - До недавних пор. Теперь и всё её нутро разобрано, разрезано и растащено по разным лабораториям и институтам. А модули памяти мы уничтожили во время кремации. Моя грусть была лёгкой, как вуаль. Она скользнула по волнам воспоминаний, где я бродила по родным местам, слушала родные голоса и видела родные лица. Мне полагалось бы заплакать – но вместо этого я лишь вздохнула. Пошёл снег. Я видела его раньше – на картинках и в фильмах; но впервые он падал передо мной на землю во всей своей первозданной торжественности. Я присела и зачерпнула немного перчаткой. - Странно,- поразилась я,- всегда думала, что он состоит из хлопьев… А тут какие-то микроскопические пластинки. - Снежинки,- пояснил полковник,- ты их никогда не видела? Тогда присмотрись: ты не увидишь двух одинаковых. Все они – фракталы, но их форма никогда не повторяется. Я стала разглядывать их, перебирать аккуратно, чтоб не сломать. Родившиеся в небе сами собой, они были безупречно симметричны, идеально выверены в своём геометрическом рисунке… И каждая отличалась от предыдущей. Не отрывая от них взгляда, я сказала: - Пожалуйста, передай Петру, что я нашла своего жирафа.